Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Р. Микнис. Дневник Михала Ромера, ноябрь 1920: перевод на русский

Очерк жизни Михала Ромера и записи его дневника 6-10 ноября 1920 года: путь из занятого Желиговским Вильнюса в Каунас через Лиду, Волковыск, Белосток, Гродно и Сувалки. С. 69-80. Перевод на русский язык.

Путешествие Михала Ромера из Вильнюса в Каунас в ноябре 1920 г. – фрагмент «Дневника»

Римантас Микнис (Институт истории Литвы)

Михал Ромер (Michael Pius Paschalis von Römer)188 родился 17 мая 1880 г. в имении Богданишки (Bohdaniszki) Новоалександровского уезда Ковенской губернии, в этнографической Литве, умер в Вильнюсе (Wilno) 22 февраля 1945 г. Выпускник элитного Императорского училища правоведения в Петербурге (1901), студент Ягеллонского университета (1901–1902) и парижской Школы политических наук (1902–1905). Юрист, публицист, общественный и политический деятель; одна из самых выдающихся фигур, действовавших на поприще польско-литовских отношений в первой половине XX в. Он был последним представителем богданишской линии Ромеров и принадлежал к XII поколению этого широко разветвлённого в Литве рода, который в XVII в. переселился из Ливонии в Речь Посполитую.

М. Ромер был известным демократическим деятелем, одним из создателей так называемой краевой идеологии. В 1905 г. он поселился в Вильнюсе и начал издавать орган польской интеллигенции – „Gazeta Wileńska”. Пропагандируемая ею «краевая позиция» должна была стать платформой согласия между многоэтничным населением земель бывшего Великого княжества Литовского на основе равноправия всех населяющих их народов. Газета подчёркивала, что интересы этих земель отличны как от интересов России, так и от интересов Королевства [Польского]. Спасаясь от грозившего ему приговора российских властей, в августе 1906 г. Ромер нелегально покинул Литву и поселился в Кракове. Там в течение года была написана его работа «Литва. Очерк о возрождении литовского народа» (Litwa. Studium o odrodzeniu narodu litewskiego). В 1907–1915 гг., работая в Вильнюсе, он стремился добиться сотрудничества польских, литовских и белорусских демократов. Делал он это, в частности, участвуя в целом ряде как польских, так и литовских обществ и организаций (печатался в польской, литовской и белорусской прессе, повсюду стараясь пропагандировать краевые идеи), а также по масонским каналам, возглавляя ложу «Литва».

С началом войны Ромер занял антироссийскую позицию и стал одним из организаторов подпольного движения за независимость в Вильнюсе. Пропагандируя обособленность земель Литвы и Беларуси, он вместе с тем был сторонником сохранения их связей с Польшей. Именно идея соединения «литовского дела с польским делом» в борьбе за независимость побудила его в мае 1915 г. покинуть Вильнюс и пробраться в Польские легионы. Годы 1915–1917, проведённые в Легионах, – это время непрестанных инициатив Ромера в пользу восстановления литовской государственности. Бесплодность этих усилий привела к тому, что, покинув в августе 1917 г. лагерь интернированных легионеров в Щипёрно (Szczypiorno), он, разочарованный, отошёл от политики. Работал мировым судьёй в Кольно (Kolno) и окружным судьёй в Ломже (Łomża). Ненадолго вернулся в политику в апреле 1919 г., когда, уступив просьбе Юзефа Пилсудского, согласился отправиться с тайной дипломатической миссией в Каунас (Kowno). Провал миссии, натолкнувшейся на решительный отказ литовцев, привёл к тому, что он, разочарованный, окончательно ушёл из политики.

Когда в 1920 г. польско-литовские отношения вступили в критическую фазу и пришлось выбирать между Польшей и Литвой, он выбрал Литву. В независимой Литве он занялся научной работой и стал выдающимся специалистом в области конституционного права. Трижды (1927–1928, 1933–1936, 1936–1939) занимал должность ректора Университета Витовта Великого в Каунасе, представлял также Литву в Гаагском трибунале в споре о Клайпеде (1932), был членом Высшего трибунала в Каунасе (1921–1928). Свою жизнь он связал с Литвой, но до конца чувствовал себя литовским поляком и старался сделать как можно больше для разрешения польско-литовского конфликта.

Он оставил огромное и очень высоко ценимое научное наследие в различных отраслях права, главным образом конституционного. Трудом его жизни стал известный исследователям дневник 1911–1945 гг. объёмом 40 томов, хранящийся в библиотеках Академии наук Литвы и Вильнюсского университета189. «Дневник» М. Ромера – это подробная запись каждого дня его автора. С «Дневником» М. Ромер почти никогда не расставался. Запись за каждый день он старался уместить на одной странице. Тематика «Дневника» очень богата: личная жизнь автора, вплоть до очень интимных моментов, культурные, общественные и политические реалии Вильнюса и Литвы, а также Польши, наряду с этим – попытки оценить международное положение, очень ценные сегодня характеристики, психологические портреты людей из политических, культурных и научных кругов, с которыми Ромер общался или сотрудничал и которые играли в то время заметную роль (Юзеф Пилсудский, Антанас Сметона, Мечислав Недзялковский, Андрюс Булота, Болеслав Лимановский, Юзеф Альбин Хербачевский, Александр Пристор, Йонас Вилейшис, Владислав Семкович, Миколас Биржишка и другие). Рядом с ними в «Дневнике» есть и характеристики простых людей, родственников, с которыми он сталкивался в жизни. Преобладают поляки и литовцы, но есть и белорусы, немцы, евреи и русские. Много в «Дневнике» описаний реалий повседневной жизни, отчётов Ромера о различных собраниях, дискуссиях, доверительных и конспиративных встречах, таких как масонские собрания, совещания польско-литовских демократов и народников и т. п. Они записаны почти стенографически и потому представляют собой очень ценный источник сведений, которых зачастую нельзя найти в официальных документах того времени.

«Дневник» написан от руки, по-польски. О необходимости издать «Дневник» неоднократно напоминал редактор парижской „Kultura” Ежи Гедройц. Редактора он интересовал прежде всего как свидетельство сложных отношений поляков и литовцев, Литвы и Польши. Некоторые фрагменты «Дневника» уже публиковались190. Следует отметить, что сделаны и первые шаги к изданию «Дневника» целиком. С этой целью в начале 1998 г. была создана группа историков из Литвы и Польши во главе с профессором, доктором хабилитированным Юлиушем Бардахом. В группу вошли с польской стороны Бронисловас Макаускас, Ян Юркевич, Збигнев Солак, Кшиштоф Тарка, а с литовской – Чесловас Лауринавичюс, Ян Савицкий, Римантас Микнис. Задача группы – научная подготовка к изданию текстов «Дневника» Михала Ромера за 1918–1922 гг., то есть томов 25–29. Именно в них содержится материал, охватывающий самый острый период польско-литовских отношений: с 30 июня 1918 г. по 27 января 1922 г. В настоящее время работа находится на завершающей стадии.

Ниже мы публикуем фрагмент «Дневника» с записями начала ноября 1920 г., сделанными во время поездки из Вильнюса в Каунас, которую Ромер совершил через Лиду (Lida), Волковыск (Wołkowysk), Белосток (Białystok) и Сувалки (Suwałki); фрагмент содержит интересное описание жизни на литовско-белорусско-польском пограничье, характеристики гражданского населения, военных, чиновничьего мира.

1920, ноябрь 6–10 – Путешествие Михала Ромера из Вильнюса в Каунас (фрагмент «Дневника»)

6 ноября 1920 года, суббота

Итак, день отъезда из Вильнюса. Благослови меня, Боже, в дорогу. В обычное время дорога из Вильнюса в Каунас – это прогулка, а сегодня – целое путешествие. Путешествие тем более трудное, что неизвестно, каким путём ехать, и, словно через девственную пущу, дорогу приходится ещё только прокладывать. Еду на Сувалки, но кто поручится, что там можно будет проехать и не придётся поворачивать оттуда на Варшаву, Гданьск (Gdańsk), Эйдткунен (Ejdkuny)191 или Клайпеду (Kłajpeda).

Ночью я не раздевался и встал ранёхонько, ещё затемно. Прежде всего отправился искать какой-нибудь транспорт, чтобы перевезти вещи с квартиры на вокзал. Извозчиков в этот час на улице и следа нет. Нынче извозчик в городе – большой барин. Не дозовёшься его, как бывало прежде. Наконец случайно нашёл на улице носильщика, который как раз нёс с вокзала вещи какого-то господина, приехавшего варшавским поездом. Сговорился с ним за 100 польских марок и вскоре был уже с вещами на вокзале. Пришёл в самый раз, потому что у билетной кассы уже застал длинный хвост. Билет взял прямо до Белостока. Поезд, который ходит из Вильнюса в Лиду 2 раза в неделю и составляет единственную связь Вильнюса с миром, был, разумеется, переполнен. Попасть в вагон – немалое искусство, особенно штатскому, который хоть и заплатил за билет, но находится во власти толпы бесплатных пассажиров – солдат. К счастью, меня пустили в товарный вагон, занятый военным конвоем, сопровождавшим каких-то арестованных солдат. Кроме меня, там было ещё с десяток с лишним штатских, в том числе крестьяне из-под Бастун (Bastuny)192, Бенякони (Bieniakonie)193 и Лиды194. Этот деревенский люд, на котором поляки «фундуют»195 польскость этой части края, между собой говорит, однако, по-белорусски, и ту же речь я всю дорогу слышал на станциях из уст местного люда – не только крестьян, но даже железнодорожников. То же самое наблюдал и в самой Лиде. В речи этого люда, как в его белорусском, так и в польском, много, однако, литовских оборотов и интонаций, а то и литовской фонетики. Мне кажется, например, что литовского фонетического происхождения такие звуки, как „w Lidzia” („w Lidzie” – «в Лиде») или „wilęski” („wileński” – «виленский»), „dworząski” („dworzański” – «дворянский»). В первом случае („w Lidzia”) конечное „e” совершенно тем же характерным образом переходит по звучанию в „a” или „ea”, как литовское открытое „e”; „ę” и „ą” в словах „wilęski” и „dworząski” произносятся здешним людом не как чисто носовые польские „ę” и „ą”, а как литовские „ę” и „ą”, в которых после соответствующего гласного „e”, „a” слышится остаточное „n”; „wilęski” и „dworząski” в [...]196 белорусском звучании, по-польски было бы „wileński”, „dworzański”, по-русски было бы «виленски», «дворянски» с полными звуками „an”.

В вагоне я основательно промёрз, пока доехал до Лиды. Но вот наконец и Лида. Здесь новая забота. В Лиде, которая номинально принадлежит к территории «Срединной Литвы», стоят польские войска, уже ничем не замаскированные, и польские оккупационные власти. Здесь для дальнейшей поездки нужно визировать виленские пропуска в местной польской «дефензиве»197198. Помещение этой «дефензивы» находится в городке, в паре вёрст от вокзала. «Дефензива» не потрудилась ради удобства путешествующих завести на вокзале отделение. Чтобы отправиться в «дефензиву», нужно где-то пристроить вещи, потому что они слишком тяжелы, чтобы тащить их с собой в город. А на вокзале между тем нет ни помещения199 для хранения вещей, ни носильщиков. Вокзал запружен толпами солдат, и путешественник с вещами, которому надо спешить в город, в «дефензиву», совершенно беспомощен. К счастью, встречаю Зыгмунта Нагродского-младшего200, который оказался в Лиде проездом в Вильнюс. Он был настолько любезен, что помог мне перенести вещи и пристроить их в ближнем домике знакомого ему железнодорожного служителя. Тогда я поспешил в город, в «дефензиву». Разумеется, ехать сегодня из Лиды дальше пришлось отказаться, потому что до отхода поезда на Варшаву оставалось всего полтора часа, но это уж не беда. В Лиде, в «дефензиве», – новое разочарование. С 5 до 7 часов вечера я простоял в очереди в «дефензиве» перед дверью кабинета «инвигиляционного офицера» (что за диковинная номенклатура!), и когда меня наконец впустили внутрь, где в лице «инвигиляционного» офицера я увидел знакомого, пана Крашевского, брата пани Янушкевич из Ломжи, бравого со времён немецкой оккупации в Польше пеовяка201, которого немцы едва не расстреляли, – тут-то и выяснилось, что я попал не в то отделение «дефензивы», которое визирует пропуска в направлении из Вильнюса в Польшу, а в то, что визирует их в обратном направлении. Поскольку ночевать в Лиде мне в любом случае уже придётся, то всё равно. Завтра улажу дело в нужном учреждении. Познакомился в «дефензиве» с неким Кутыловским, которого знал в лицо, – начальником магистратского обоза в Вильнюсе; он, как и я, заплутал и попал не в то отделение дефензивы, и вместе с ним и его попутчиком, пожарным из Вильнюса, я заночевал на еврейском постоялом дворе в Лиде.

7 ноября 1920 года, воскресенье

Второй день моего путешествия в Каунас. Ночлег в Лиде выдался очень удачным. Чувствую себя отдохнувшим. За 25 польских марок с человека мы с Кутыловским и его спутником-пожарным переночевали на еврейском постоялом дворе. Нам дали маленькую, но очень тёплую комнатку с 1 кроватью и 1 кушеткой. Я занял кушетку, Кутыловский с пожарным – кровать. В лице Кутыловского я обрёл приятного компаньона. Весёлый он человек и балагур, грубоватый, полуинтеллигент, по сути добрый и порядочный. По удивительному совпадению у него та же привычка, что и у меня: он через каждые несколько слов вставляет в свою речь словечки «пане мой». Как-то до сих пор мне не случалось встречать никого, кто мог бы потягаться со мной в этом отношении, так что я готов был приписывать себе монополию на «пане мой». Теперь убедился, что у меня есть соперник.

Встали мы ранёхонько, и первым делом пошли в сарай посмотреть на живого волка, которого привезли накануне, о чём нас ещё с вечера предупредила хозяйка постоялого двора. Это был молодой красивый весенний волчонок, пойманный несколько месяцев назад где-то в лесах за Молодечно (Mołodeczno)202, а теперь купленный каким-то польским офицером, который отправляет его в Польшу на подводе. Волк лежал на телеге на цепи. Совсем ручной и милый. Мы его немного покормили, а вернее, раздразнили ему аппетит кусочком шкурки от сала и хлебом. Волк ловко слезал с телеги, снова карабкался на место, проделывая это проворно, как акробат, ластился к нам, повизгивал. Говорят, встреча с волком сулит удачу в начатом деле. Если так, то, может быть, моё путешествие в Каунас и удастся. Начало путешествия вчера, в субботу, тоже должно быть добрым знаком. Суббота, день Божией Матери, – день счастливый, лучший день для того, чтобы пускаться в путь и вообще браться за любое дело. Это день, в который, по преданию, солнце непременно должно хоть на минуту выглянуть из-за туч и озарить землю улыбкой Марии; и действительно, наблюдения показывают, что даже в нашем хмуром климате бывает в году самое большее лишь несколько суббот, в которые солнце не проглянет. Кто не верит – пусть сам потрудится терпеливо проверить.

В «дефензиве» мы получили визы на пропуска. На моём пропуске виза давала разрешение на проезд до Сувалок203. Была ещё одна напасть – а именно вопрос о свидетельстве о прививке от холеры. Никто толком не знает, требуется оно или нет. Одни путешественники утверждают, что без такого свидетельства ехать нельзя, другие – что оно не обязательно. Неопределённость эта длилась до последнего, но наконец мы сели в поезд, и никто такого свидетельства от нас не потребовал. У меня про запас было свидетельство о прививке от холеры от Наркевича204, но на нём не было печати, так что ценность его была сомнительна.

Поездка из Лиды в Волковыск205 по сравнению со вчерашней была великолепной. Ехали мы в пассажирском вагоне III класса, и давки не было. Хотя до Мостов (Mosty)206 на Немане (Niemen) едешь по территории, которую «Срединная Литва» считает своей, польская оккупация совершенно отбросила здесь всякую видимость Литвы [Срединной]. Уже в Лиде всё официальное – только польское, без всякой «срединно-литовской» маски. В вагоне до Волковыска ехали я, Кутыловский «пане мой», его пожарный, молодая пани Песлякова из Вильнюса и ещё какая-то дама из Вильнюса. В 9 часов вечера поезд остановился в Волковыске. Я вышел. Поезд на Белосток, идущий через Волковыск из Барановичей (Baranowicze)207, который должен был уже стоять на станции, опаздывал. Вокзал в Волковыске был забит толпами солдат. Такие массы войск находятся в движении, что путешествие по железной дороге на занятых поляками территориях для штатских – сущее несчастье, особенно для бедных евреев, которые в Польше – настоящие мученики, предмет постоянных грубых шуток, издевательств, а то и грабежа со стороны польских солдат. Еврей, который ездит в Польше по железной дороге, – смельчак, каких поискать. Потому, видно, лишь крайняя нужда гонит еврея в дорогу. Что ж удивительного, что в таких условиях не могут наладиться торговля, товарообмен и т. п. За эти годы войны солдатня так обнаглела и так ни во что не ставит «штафирку», а особенно еврея, считая только себя – войско – каким-то избранным народом, которому всё дозволено и которому всё должно служить без оговорок, что никто и ничто не в силах противостоять этой разнузданности нравов и произволу. Бедные евреи, которых судьба вынуждает путешествовать, в вагонах и на вокзалах забиваются в самую глубокую тень или же стараются пристроиться к путешествующим христианам, достаточно солидным и степенным, чтобы те могли служить им своего рода конвоем. В солидности попутчика-христианина они пытаются найти защиту от своего злосчастного еврейства, которое в дороге становится их проклятием. Был и у меня в Волковыске такой еврейчик, который прицепился ко мне и искал у меня покровительства. Он стерёг мои вещи, помогал мне их таскать и т. п., лишь бы я позволил ему держаться в дороге рядом со мной, ибо он чувствовал, что один мой вид будет действовать на выходки солдатни укрощающе. Были мы и свидетелями потехи в антисемитском духе, которую устроили на волковысском вокзале несколько пьяных солдат: они нарочно выискивали по углам евреев, передразнивали их, устраивали из несчастных жертв шумное представление на потеху ватаге солдатских хулиганов, служивших публикой для пьяных выходок этих нескольких шутников.

К чести наших литовцев должен также отметить, что литовские солдаты никогда не позволяют себе в дороге подобных бесчинств и антисемитских потех. Благонравие литовских солдат относится к благонравию польских, как небо к земле.

8 ноября 1920 года, понедельник

Только под утро, часа в 4, мы выехали из Волковыска на Белосток208. Чтобы попасть в поезд, пришлось собачьим нюхом проведать, что поезд из Барановичей уже пришёл, но остановлен поодаль от станции, где и стоит на запасном пути. Постепенно, по мере того как весть расходилась среди пассажиров, ожидавших поезда на вокзале, то один, то другой потихоньку забирал свои пожитки и ускользал по путям в известном ему направлении, чтобы разыскать поезд и заранее занять в нём место. Благодаря моему еврею я тоже вовремя узнал о поезде и двинулся с ним за местом. Почти в полуверсте от вокзала мы нашли наш поезд и, удостоверившись, что это поезд на Белосток, забрались в один из товарных вагонов, где уже было несколько еврейчиков и какая-то легионерка. Вскоре и солдаты с вокзала стали валом валить, и в скором времени и наш вагон, и весь поезд были полны. Когда поезд подали к перрону вокзала, мест в нём уже не было.

На польской территории толп солдат в поездах не избежать. Во всех без исключения направлениях едут целые их стада. А дело ещё усугубляется тем, что на всей польской территории на 10 дней ограничили пассажирское движение на железных дорогах таким образом, что по каждой линии идёт в сутки только по 1 поезду. Кто в эти времена не ездил, тому трудно представить, что творится в поездах и на вокзалах и какая мука теперь путешествовать. Худшую давку я видел лишь раз в жизни, а именно в ноябре 1918 г., когда ехал из Белостока в Вильнюс и когда десятки тысяч пленных тянулись из Германии и Австрии в Россию.

Наш товарный вагон был набит солдатами. Главенствующую группу составлял отряд каких-то обозников или провиантщиков, которые со своим поручиком и грудой мешков с провиантом заняли половину вагона. Мешки они сложили на пол и всем скопом улеглись на них, образовав мешанину тел, лежащих и вдоль, и поперёк, и друг на друге, так что невозможно было разобрать, где чьи руки-ноги: то вдруг из-под чьей-то ноги вырастала голова, то где-то в беспорядке торчали руки и т. д. Большинство заснуло, только двое всю ночь напролёт бесплатно развлекали весь вагон, не переставая петь, сыпать анекдотами, побасенками, остротами, шумели, говоря преимущественно по-украински, а отчасти по-русски. Было тут и остроумие, была и похабная разнузданность, но всё это весело, без злобы, без издевательства над кем бы то ни было. Среди горстки штатской публики были 2 молоденькие и довольно хорошенькие евреечки. Вагонные шутники тотчас взялись за них, и началось представление шутливых, порой непристойных ухаживаний, вызывавших в вагоне смех. Одна из евреечек оборонялась и бойко отбривала, сумев даже взять верх над ухажёрами; другая не выдержала атак и вскоре из вагона сбежала. Та, что осталась, хоть её и донимали, щипали за ножки, жгли шутками и словечками, не сдала позиций и победила: своей холодностью и тактом она в конце концов пробудила в усталой атмосфере невыспавшегося утра искру тоскливого чувства в одном из ухажёров, который наконец заговорил на трогательный лад, а она, гордая и холодная, сквозь показное равнодушие уже выдавала своим тоном радость победы и власти над мужчиной. Нечто вроде дыхания вечной любви неожиданно выросло к утру из этой шумной ночи в вагоне. Это был яркий контраст, полный тонкого эффекта. Ухаживания, пусть грубоватые и даже непристойные, никогда не вызывают того отвращения, что юмористические потехи в Польше. Ибо ухаживание молодых людей друг за другом – всегда нечто естественное, что независимо от формы никогда не бывает отталкивающим.

Только в полдень мы доехали до Белостока. Здесь на вокзале новая забота: что делать с вещами? Камеры хранения нет, а ни носильщики, ни буфет не хотят брать вещи на хранение. Пришлось отнести их в гостиничку напротив вокзала и снять номер специально для того, чтобы оставить там вещи. Выяснилось, что для дальнейшей поездки до Сувалок моего виленского пропуска с лидской визой недостаточно и что в Белостоке нужно выхлопотать новый пропуск. Сделать это, впрочем, удалось быстро. Я отправился в староство, где тотчас получил пропуск, а оттуда в «дефензиву», где на пропуске поставили визу. Меня тревожит дальнейший путь, потому что на вокзале говорили, что по прибытии в Лососно (Łosośna) (последняя станция перед Гродно (Grodno), если ехать из Белостока) – ибо до Гродно поезда не доходят из-за разрушенного моста через Неман, и на Сувалки нужно пересаживаться в Лососно, – из Лососно до Сувалок есть только один пассажирский поезд, так называемый стоповый, раз в неделю, и что как раз отходит он из Лососно в ночь с понедельника на вторник; а поскольку из Белостока на Лососно я мог бы выехать только в 4 часа пополуночи, то на сувалкский поезд я бы уже не попал – разве что через неделю. Кроме этого этапного поезда, из Лососно на Сувалки ходят только поезда с военными транспортами, на которые попасть для проезда можно только из милости. Если это правда – то [...]209

9 ноября 1920 года, вторник

Четвёртый день путешествия из Вильнюса в Каунас. Я заночевал в Белостоке, потому что если правда то, что я слышал вчера, будто на еженедельный поезд из Лососно до Сувалок я уже опоздал, то спешить было незачем, а мне хотелось и отдохнуть, и повидаться со знакомыми в Белостоке, и разузнать у них новости о Ломже210. Ломжа, с тех пор как я провёл в ней 2 года в суде, полна для меня очарования воспоминаний, которые случайное пребывание в Белостоке пробудило особенно живо. Если бы не чрезвычайные трудности путешествия в нынешние времена и не опасение исчерпать наличные деньги, которые мне нужно иметь про запас, потому что ещё неизвестно, удастся ли мне выехать из Сувалок прямо на Каунас и не придётся ли мне поворачивать оттуда на Варшаву и так далее, я бы с радостью позволил себе отсюда нарочно съездить в Ломжу. Какая это была бы радость – побывать в моей канцелярии уголовного апелляционного отделения суда, увидеть моих преданных девочек, встретиться с Люсей211, поболтать с коллегами-судьями, наконец, даже просто пройтись по улицам Ломжи! Позволить себе этого я, однако, не мог и потому хотел хотя бы здесь повидаться с людьми, которые связывают меня с Ломжей. Как не воспользоваться такой случайной оказией, которая, может быть, не скоро повторится. Я знал, что здесь, в Белостоке, нотариусом служит Болеслав Урбанович, бывший наш ломжинский прокурор, секретарём Окружного суда – Подбельский, бывший помощник секретаря в гражданском отделении Суда в Ломже; окружными судьями – Свенцицкий, бывший мировой судья и мой преемник в Кольно, и Липко, бывший товарищ прокурора из Ломжи. Липко и Свенцицкого я, однако, в Белостоке не застал. Во время большевистского нашествия на Белосток они уехали отсюда и вступили добровольцами в польскую армию, откуда ещё не вернулись212. Зато Урбановича и Подбельского застал. Урбанович сам мало что знал о Ломже, но зато Подбельский, у которого я заночевал, много и подробно рассказывал мне о Ломже и ломжинцах. Оказывается, во время вторжения большевиков [...]213 большая часть населения и даже интеллигенции, в том числе весь штат канцелярских служащих суда в Ломже, оставались на месте, то есть из Ломжи не бежали, хотя, разумеется, в суде не работали. Зато председатель Филоховский, почти все судьи, кроме Лубенского и Пивковского, прокуратура, судебные следователи – бежали. Многие из молодых вступили в армию. Среди прочих погиб на войне, в качестве солдата, судебный следователь Тадеуш Вайхт. Перед вступлением большевиков в Ломжу примерно неделю шли жаркие бои на линии ломжинских фортов. Ломжинские дамы чрезвычайно усердно опекали солдат, оборонявших город от большевиков, и помогали им. Большевистское нашествие продолжалось в Ломже 3 недели. Особых бесчинств в самом городе большевики не творили. Однако некоторые квартиры тех, кто бежал, большевики обчистили (например, квартиру председателя Филоховского, отчасти – судьи Скаржинского). Несколько человек из местной ломжинской интеллигенции радикального лагеря, как адвокат Лахович214, пани Янушкевич, Стольницкий215, Швейцер, понемногу участвовали в деятельности большевистского ревкома в Ломже, хотя участие это было, по существу, неискренним и имело целью парализовать антинациональную и антиобщественную деятельность этого учреждения. Тем не менее потом правые яростно обрушились на тех, кто в этом участвовал. Особенно пострадал из-за этого Лахович, которому коллеги-адвокаты объявили бойкот и которого, вероятно, исключат из адвокатуры.

Написал из Белостока Люсе Рошковской и председателю Филоховскому. Вообще за эти 2 дня в Белостоке я чувствовал, что меня немного овевает ломжинской атмосферой. На улицах встречал крестьян того же типа, в той же одежде, что под Ломжей, а может быть, даже и с Ломжинщины, ведь территория бывшей Ломжинской губернии подходит к Белостоку совсем близко. Это пробуждало во мне чувство чего-то родного, пробуждало польское чувство, которое ведь всегда дремлет во мне, несмотря на мой литовский патриотизм. Я всё-таки люблю эту Польшу, которой, увы, так много могу поставить в упрёк за её отношение к Литве, люблю, и есть у меня какая-то особая частица сердца, которая пропитана польскостью и бьётся ею. Этот проезд через Белосток был для меня словно какой-то польской купелью. И на вокзале в Белостоке я видел несколько человек, которых хорошо знал в лицо по Ломже; вид их был мне теперь приятен, как вид чего-то очень близкого. Натура у меня такая, что привязываюсь глубоко и сердечно, и воспоминания заполняют большую часть моей жизни.

Сам город Белосток – преимущественно еврейский, и евреи здесь имеют черты литовских евреев, говорящих по-русски. Белосток даже более еврейский, чем Вильнюс. Но зато христианское население в Белостоке ярко польское, почти столь же чисто польское, как в Ломже. Уличное движение в Белостоке – огромное. После опустевшего Вильнюса это большое городское оживление особенно бросается в глаза.

Пытался я также навестить моего старого друга Феликса Филиповича216, с которым когда-то, в 1907 г., жил в большой и сердечной дружбе в эмиграции в Кракове. Он здесь аптекарь и очень деятельный и популярный общественный деятель в Белостоке, пожалуй, самая популярная фигура в городе. Сейчас он председатель Белостокского городского совета. Дома я его, однако, к сожалению, не застал.

С 2 часов пополудни я уже засел с вещами на вокзале. Пришлось просидеть здесь большую часть дня, вечер и значительную часть ночи, потому что поезд на Лососно отходил только в 4 часа пополуночи. Разумеется, и здесь к вечеру собрались не меньшие толпы солдат, ожидавших поездов, чем в Волковыске или Лиде. Зато я узнал приятную вещь: с сегодняшнего дня начинают ходить поезда прямого сообщения Варшава – Сувалки через Белосток – Лососно. Все мои вчерашние тревоги отпадают. В Лососно даже вовсе не придётся пересаживаться. Суббота и волк, под знаком которых я начал это путешествие, до сих пор не обманули возложенных на них надежд.

10 ноября 1920 года, среда

При отъезде ночью из Белостока со мной приключилась история, которая меня очень задела. Меня обокрали. Если бы украли только деньги, это было бы полбеды. Деньги сегодня есть, завтра нет, и наоборот. Но у меня украли то, что было мне дороже всего из моих вещей: мои старые золотые часы – память о моём любимом, ныне покойном друге школьных лет из Петербурга, Петре Шимковиче217. Всё путешествие и всё моё возвращение в Каунас стоят меньше, чем одна эта памятная вещь. Я привязываюсь к людям, привязываюсь к воспоминаниям, но не меньше привязываюсь и к своим вещам, и некоторые из моих личных вещей мне дороже многих друзей. К таким самым дорогим, самым любимым моим вещам и принадлежали эти часы. Дело не столько в их материальной ценности, хотя и она сама по себе была немалой: часы были золотые, превосходной женевской фирмы «Mermod fils», хронометр на 30 рубинах, к тому же репетир218, очень мелодичным звоном отбивавший – если потянуть пружинку – часы, четверти и минуты, а при часах массивная золотая цепочка красивой формы, а на цепочке связка брелоков, каждый из которых был отдельной памятью; но дело прежде всего в личной ценности памятной вещи – вещи, которая была для меня не только памятью о давно умершем друге, но к которой я уже привык и которая стала словно частицей меня самого. Эти часы были у меня 23 года, с 1897 г. С ними срослась вся моя молодость. Мой товарищ и школьный друг Шимкович, покончив с собой осенью 1897 г., отравившись угаром, в письме к отцу своему, православному архиерею, завещал эти часы мне, прося вместе с тем, чтобы я носил их постоянно. До сих пор я исполнял волю покойного, и вот сегодня в этом проклятом Белостоке, славящемся вокзальными кражами, их у меня украли. Украли в момент, когда я не мог уследить за часами. Я хватился, что часов нет, лишь тогда, когда уже сидел в вагоне и поезд тронулся. Я даже уверен, что знаю, кто, когда и в каком месте их у меня украл. Сделала это женщина невысокого роста и средних лет, еврейка, одетая в светло-жёлтое пальтецо; когда я в тесном месте продвигался в цепочке пассажиров на перрон, она вдруг повернула в обратную сторону и будто бы пыталась протиснуться назад; нарочно навалилась на меня, чтобы вытащить у меня часы; кроме того, из другого жилетного кармашка она украла около 700 польских марок, но это пустяк по сравнению с часами. Из Сувалок сообщу о краже в белостокскую полицию, но у меня нет решительно никакой надежды, что пропажа найдётся. Если счастливые приметы субботы и волка, светившие моему путешествию, должны были лишь обеспечить достижение цели поездки, а не могли уберечь меня от столь чувствительной потери, то немного они стоят, – только бы не сглазить в недобрый час.

Что ж поделаешь! Господь дал – Господь взял. Да будет воля Его. Под тягостным впечатлением этой потери я ехал из Белостока в Сувалки. Сидел в пассажирском вагоне IV класса. Поезд до самого Лососно, а точнее до Гродно, был, как обычно, переполнен. Из Лососно поезд подошёл к самому берегу Немана под Гродно, где моста на другую сторону реки нет. Печальное здесь зрелище. Всё предместье Гродно на левом берегу Немана сожжено и разрушено дотла. Когда же кончится это дело войны! В Гродно почти вся публика вышла. Оттуда через Августов (Augustów) до Сувалок в поезде было пусто. В Сувалках я нанял маленькую девчушку, мазурочку, чтобы отнести мои вещи в город. Остановился на еврейском постоялом дворе Мрочковского на улице доктора Ноневича.

В тот же день я ещё навестил нотариуса Яна Кассакайтиса219 и Кульвеця, служащего казначейства в Сувалках, знакомого мне по Ломже, где он в начале 1919 г. был судебным стажёром. Оба обнадёживают меня, что пропуск на пересечение демаркационной линии удастся выхлопотать, хотя сейчас это непросто.

Источник: Библиотека Академии наук Литвы, Отдел рукописей, ф. 138, т. 2254, Michał Römer, Dziennik, т. XXVIII, л. 1–5, подлинник, рукопись.

Примечания

188. Выписка из метрики о рождении в документе Комитета курляндского дворянства („Pismo Komitetu Szlachty Kurlandzkiej”), 16 IX 1882 (собственность дочери М. Ромера – Ядвиги Виткаускене); Mindaugas Maksimaitis, Prof. Dr. M. Rėmeris ir jo „Lietuvos konstitucinės teise paskaitos”, [в:] Mykolas Remeris, Lietuvos konstitucines teise paskaitos, Vilnius 1990, с. 5.

189. Подробнее о М. Ромере см.: Zbigniew Solak, Niedokończona autobiografia Michała Römera. Auto-życiorys profesora Michała Römera, [в:] Rocznik Biblioteki w Krakowie. Rok XLI (1996), с. 92–122; Jan Sawicki, Michał Römer a problemy narodowościowe na ziemiach byłego Wielkiego Księstwa Litewskiego, с. 10–61.

190. B. Makowski, Michał Römer i jego Dziennik, „Znak” 1989, № 6, с. 67–68; Z. Solak, Krakowskie obchody rocznicy powstania legionów polskich w Dziennikach Michała Römera, [в:] Rocznik Krakowski, т. LX, 1994, с. 129–138; он же, Wyprawa kowieńska Michała Römera w 1919, „Niepodległość”, т. XLVII, Нью-Йорк – Лондон 1995, с. 129–163; R. Miknys, Sprawa Wilna a problemy narodowościowe według Dziennika Michała Römera, „Krasnogruda”, Sejny 2001, № 13, 145–162; K. Buchowski, Z Wilna do Kowna..., „Gryfita” 1995, № 6, с. 10–12.

196. Пропущено: tym («этом»).

191. Эйдткунен (Ejdkuny, Eitkūnai) – местечко на границе Литвы с Восточной Пруссией, станция на железнодорожной линии Каунас – Кёнигсберг.

192. Бастуны – небольшая деревня и железнодорожная станция в Лидском повяте (по переписи 1921 г., всего 69 жителей).

193. Бенякони – местечко в Лидском повяте, 180 жителей (1921).

194. Лида – повятовый город в Новогрудском воеводстве, 13401 житель (1921).

195. «Фундовать» (fundować) – выражение М. Ромера, означающее «развивать», «конструировать», «строить».

197. Во всём тексте „defenzywa”.

198. Дефензива (Defensywa) – в межвоенной Польше обиходное название контрразведки, политической полиции.

199. В старом значении: помещение.

200. Зыгмунт Нагродский-младший (1884–1973) – купец и общественно-просветительский деятель, представитель группы «краёвцев», в 1922 г. депутат Виленского сейма, друг Юзефа Пилсудского.

201. Пеовяк (peowiak) – член Польской военной организации (ПОВ).

202. Молодечно – в то время город в Вилейском повяте, 1997 жителей (1921).

203. Сувалки – повятовый город в Белостокском воеводстве; население в 1921 г. – 16780 человек, в том числе 5747 иудейского вероисповедания.

204. Наркевич – виленский врач.

205. Волковыск – повятовый город в Белостокском воеводстве (с февраля 1921 г., ранее подчинялся Гражданскому управлению восточных земель, затем Управлению прифронтовых и этапных территорий); население в 1921 г. – 11100 человек, в том числе католического вероисповедания – 4622, иудейского – 5130, православного – 1282.

206. Мосты – местечко на левом берегу Немана, в Гродненском повяте, 1519 жителей (1921).

207. Барановичи – повятовый город в Новогрудском воеводстве, крупный железнодорожный узел, в 1921 г. 11471 житель, а также 16630 человек в бараках Реэмиграционного управления.

208. Белосток – до Первой мировой войны уездный город Гродненской губернии, с августа 1919 г. центр Белостокского воеводства; население в 1921 г. – 76 792 жителя, в том числе католиков – 29 673, иудейского вероисповедания – 39 602.

209. Два слова неразборчивы.

213. Пропущено: do Łomży («в Ломжу»).

210. Ломжа – повятовый город в Белостокском воеводстве, в 1921 г. – 22 014 жителей, в том числе иудейского вероисповедания – 9131.

211. Люся Рошковская – приятельница Михала Ромера со времён его работы в Ломже.

212. Большевики оккупировали Белосток с 28 июля по 22 августа 1920 г.

214. Ян Лахович – адвокат из Ломжи, в 1925 г. был одним из защитников крестьян – участников марша на Кольно (11 IV 1924 г.).

215. Юзеф Стольницкий – деятель ПСЛ «Освобождение» (PSL „Wyzwolenie”), председатель отделения Профессионального союза сельскохозяйственных рабочих в Ломжинском повяте, в августе 1920 г. стал заведующим сельскохозяйственным отделом Повятового революционного комитета.

216. Феликс Филипович – известный общественный и политический деятель в Белостоке, заместитель председателя созданного в июне 1917 г. Центрального национального комитета Белостокского округа, председатель первого городского совета, избранного в сентябре 1919 г.

217. Пётр Шимкович – друг М. Ромера по учёбе в Императорском училище правоведения в Петербурге. Был сыном православного архиерея. В 1897 г. покончил с собой.

218. Репетир (фр. répéter) – повторять звучание.

219. Йонас Кассакайтис – юрист, деятель литовского национального возрождения, член общества литовских студентов в Варшаве «Летува» („Lietuva”), издававшего журнал „Varpas”.