Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Р. Зизас. Деревня Конюхи, 1944: перевод на русский

Национальный состав деревни, литовская самооборона осени 1943 года, конфликт с советскими партизанами Рудницкой пущи и нападение 29 января 1944 года по литовским и польским источникам. С. 33-44. Перевод на русский язык.

Усмирение деревни Конюхи (Kaniūkai)

Римантас Зизас (Институт истории Литвы, Вильнюс)

1041944 год – последний год немецкой оккупации в Восточной Литве – был отмечен трагическими историческими событиями, ставшими болезненной развязкой множества политических, государственных, национальных отношений и процессов, а также военных действий, сплетённых историей в тугой узел. Восточная Литва была местом сосредоточения и действий партизан не только польских, но и советских. До сих пор в обществе (и историографии) независимой Литвы на события немецкой оккупации на этой территории смотрели главным образом через призму литовско-польских отношений и антилитовской деятельности Армии Крайовой. Словно в тени, в забвении оставалась агрессивная деятельность советских партизан, и особенно совершавшиеся ими жестокие, по сути преступные, репрессивные карательные акции: нападения и сожжение деревень, убийства мирных жителей, их терроризирование. Эта деятельность провоцировала также нацистские ответные акции.

Исключительной, самой жестокой карательной акцией советских партизан можно считать нападение 29 января 1944 г. на деревню Конюхи (Koniuchy) (Эйшишкский уезд (powiat Ejszyszki), Яшюнайская волость (gmina Jaszuny)) и резню её жителей: было убито 38 человек – мужчин, женщин, детей, около 15 человек получили тяжёлые ранения. Архивных источников (прежде всего советских), касающихся трагедии деревни Конюхи, немного, они дают мало сведений, фрагментарны, тенденциозны, на их основе трудно восстановить однозначную картину причин усмирения и мотивов действий его исполнителей, а также хода и последствий акции. Расправу с жителями Конюх полностью обошли молчанием и в многочисленных изданных в советский период воспоминаниях бывших советских партизан и других авторов: в некоторых из них (например, у Юозаса Олекаса) о ней упоминалось лишь вскользь, без каких-либо подробностей. Несколько подробнее о событиях в Конюхах, излагая своеобразную, искажённую и далёкую от истины версию, писали еврейские авторы Меерис Элинас и Димитриюс Гелпернас в книге „Каунасское гетто и его бойцы” (Getto kowieńskie i jego bojownicy)105. В историографии событий в Конюхах наиболее ценны – главным образом благодаря приводимым в них воспоминаниям оставшихся в живых свидетелей – статьи, опубликованные в литовской периодической печати106.

Деревня Конюхи расположена на юго-восточной окраине Рудницкой пущи (Puszcza Rudnicka), на реке Шальче (Šalčia, Solcza), в 7 км от Беняконей (Bieniakonie), у нынешней литовско-белорусской границы, по её белорусскую сторону. До войны деревня относилась к Лидскому повету (powiat lidzki), Беняконской гмине (с весны 1942 г., после образования Эйшишкского уезда, – к Яшюнайской волости). По распространённости литовского языка деревня принадлежала к так называемому девенишкскому „полуострову” (półwysep dziewieniski), то есть к группе деревень, в которой говорившие по-литовски жители составляли большинство или значительную часть населения. В литовских источниках отмечается национальное самосознание (литовскость) жителей деревни Конюхи, их противодействие навязываемому польскому этническому самосознанию: в деревне было отделение Общества св. Казимира, которое содержало читальню. В 1937 г. польские власти наказали заведующую читальней В. Стецкайте за то, что она учила детей по-литовски, а председатель отделения Общества св. Казимира в Конюхах Пранас Чепулёнис был приговорён к тюремному заключению за то, что не отдавал в польскую школу детей своего умершего брата107.

Польские авторы (упомянутые Чеслав Малевский, Лилиана Наркович и др.) подчёркивают польский характер деревни Конюхи, утверждая, что жители деревни ныне считают себя поляками. Не подлежит сомнению, что в Конюхах соперничали польскость и литовскость, а решение вопроса о национальной принадлежности её жителей в значительной степени зависело от меняющихся исторических обстоятельств108. Несомненно, в годы немецкой оккупации большинство жителей считало себя литовцами (или были записаны литовцами против собственной воли): по данным переписи населения от 27 мая 1942 г., в Яшюнайской волости было 72,8 проц. литовцев и только 21,7 проц. поляков109.

В 1945–1946 гг., во время выдачи советских удостоверений личности, многие жители Виленщины записались поляками, надеясь, что поляков не будут призывать в советскую армию и принуждать к вступлению в колхозы, а также из страха перед репрессиями польских партизан против тех, кто осмелится назваться литовцами. Упомянутый Пр. Чепулёнис, пострадавший за литовскость, – учитель местной литовской начальной школы – по удостоверению личности был поляком. В послевоенные годы в литовских деревнях в окрестностях Шальчининкай (Soleczniki) шли процессы полонизации. В Конюхах после закрытия около 1950 г. литовской школы и открытия на её месте польской школы житель деревни Стасис Лашкявичюс (вероятно, тот самый, чьи три дочери погибли во время резни в Конюхах) в 1957 г. жаловался, что его 14-летний сын уже почти не умеет говорить по-литовски110. По моему мнению, исторический контекст трагедии деревни Конюхи в годы немецкой оккупации имел литовский характер. Советские партизаны напали на деревню и жестоко с ней расправились как с литовской деревней, в которой в связи с создававшейся осенью 1943 г. в оккупированной Литве вооружённой самообороной жителей образовалась и действовала вооружённая структура самообороны.

Вооружённая самооборона деревень не была исключительным, характерным только для Литвы явлением. В период немецкой оккупации многочисленные формирования крестьянской самообороны действовали также в Белоруссии и на Украине: они охраняли деревни, сражались с советскими партизанами111. Литовская самоуправленческая администрация в Литве подготовила планы создания вооружённой самообороны жителей уже весной 1942 г., когда начали действовать советские партизаны. 19 мая 1942 г. белорусские советские партизаны под Швенчёнисом (Święciany) убили в засаде двух немецких служащих (Йозефа Бека и Вальтера Груля), в отместку немцы (и литовская полиция) расстреляли около 400 жителей в окрестностях Швенчёниса, главным образом поляков. Однако немецкие оккупационные власти не одобрили этих планов, а предусмотренные в них структуры вооружённой самообороны не считали потенциально надёжными и адекватными той опасности, которую создавали советские партизаны. До осени 1943 г., главным образом в Восточной Литве, где проявления „бандитизма” представляли наибольшую угрозу, в деревнях действовали невооружённые ночные караулы. Лишь когда активизировалось и развернулось советское вооружённое подполье, в сентябре 1943 г. немцы в Литве разрешили создавать местные отряды самообороны для охраны имущества и жизни жителей, а также борьбы с бандитизмом большевистского элемента. Следует отметить, что членами отрядов самообороны могли быть „только литовцы, во всех отношениях благонадёжные, серьёзные, трезвые, политически не скомпрометированные, не судимые за уголовные преступления”112. Любопытно также, что перед вооружённой самообороной не ставилась цель борьбы с вооружённой силой польского подполья – Армией Крайовой, которая с 1943 г. также начала угрожать интересам немцев и литовцев. Вероятно, на это повлияло стремление немцев не допустить расширения литовско-польского вооружённого конфликта (подобного польско-украинскому конфликту на Западной Украине), который угрожал бы их тылу, а также иные прагматические интересы оккупантов в Литве. Создание вооружённой самообороны в Литве шло негладко, этому противилось антинацистское невооружённое литовское подполье, не был окончательно решён с немцами и вопрос её вооружения (зачастую крестьянам приходилось самим покупать оружие). Однако в Восточной Литве, и особенно в Юго-Восточной, где были сосредоточены силы советского вооружённого подполья и развернулась его деятельность, деревенская самооборона стала массовым явлением113.

На противостояние советских партизан с деревенской вооружённой самообороной и вообще с жителями деревень повлияли различные мотивы и причины. Прежде всего, по политическим, а также классовым соображениям советские партизаны не могли терпеть сопротивления им со стороны крестьянства и вообще существования на временно оккупированной советской территории иных, не контролируемых ими вооружённых структур (равно как и Армии Крайовой). С осени 1943 г. проблемы материального снабжения их возросших численно отрядов целиком легли на плечи местных жителей: с ранней осени 1943 г. до начала апреля 1944 г. советские партизаны в Рудницкой пуще (не считая разведки Красной армии и групп НКВД) не получали никакой помощи из советского тыла, даже оружия. Местные жители разных национальностей не слишком охотно поддерживали советских партизан, поэтому тем приходилось применять силу. Советские партизаны, согласно директивам из Москвы, имели право конфисковывать всё имущество своих противников, а их самих расстреливать; в некоторых отрядах были группы, занимавшиеся конфискацией на „военные нужды” ценностей (изделий из золота и серебра, часов, колец и пр.) у „контрреволюционных” лиц. Партизаны самовольно, даже без согласия местных командиров, злоупотребляли силой, грабили крестьян и т. п.

Можно привести много примеров беспощадных бесчинств и самоуправства советских партизан в тогдашнем Эйшишкском уезде и во всей Юго-Восточной Литве. Староста в Даучюнай (Dawciuny) Яшюнайской волости Владас Антанайтис 7 ноября 1943 г. писал волостному старшине, что 6 ноября около 5–6 часов вечера к нему в деревню Диджёсёс Селос (Wielkie Salki) явились 12 вооружённых мужчин, говоривших по-русски (среди них было 4 еврея), и, угрожая расстрелом и уничтожением хозяйства, если он не подчинится, отвели его в деревни Даучюнай и Дайнава (Dajnowo). Там в его присутствии они запрягли крестьянских лошадей, резали свиней, забирали и грузили на возы другое имущество: хлеб, муку, картофель, капусту, свёклу, одежду, кожухи, шерсть, обувь и всякую кухонную утварь, всего нагрузили 9 возов. Задержанный советскими партизанами до пяти часов утра, чтобы не мог донести в полицию, староста писал также, что отсюда каждую ночь в Рудницкую пущу уходило 6–8 подвод с продовольствием и одеждой, оттуда возы и лошади никогда не возвращались „в порядке”: одна лошадь вернулась изрубленной топором. Выезжая в лес за дровами, крестьяне возвращались „плача”, „босые и без сермяг”. Лошади за короткое время в большинстве своём стали негодны к работе, а возы были поломаны, в течение полутора месяцев более половины жителей лишились обуви и одежды. Терроризируемые люди боялись извещать власти, полиция была далеко (15 км); жители из страха перед грабителями старались обходиться с ними вежливо. В последнее время бандиты начали следить за людьми, агитируют „за Советы”, они стали „особой ночной властью”. По словам старосты, в таких обстоятельствах трудно говорить о выполнении повинностей, люди „без надежды ожидают либо больших наказаний со стороны властей, либо разорения со стороны бандитов”114.

Бывали случаи, когда красные партизаны отбирали у крестьян последнюю корову, лишая их семьи средств к существованию. В начале июня 1944 г. так поступили с жителями деревни Дайнава в Яшюнайской волости. Восемь крестьян этой деревни, у которых отобрали последних коров, обратились к командованию советских партизан с написанным по-польски письмом, смиренно прося вернуть им коров: „Мы, нижеподписавшиеся хозяева из Колонии деревни Дайновы Яшюнской, обращаемся с просьбой, что в первую ночь на первое июня 1944 г. один из отрядов пришёл к нам и позабирал последних коров, мы остались без всяких средств к жизни с бременем наших детей. Так что теперь обращаемся с большой просьбой к пану командиру, чтобы нам эти коровы были возвращены, без которых наши дети будут гибнуть с голоду”115.

Мотивы вооружённого сопротивления крестьян советским партизанам носили прежде всего экономический характер. Нет конкретных архивных данных о том, как в Конюхах возникала вооружённая самооборона. Об этом можно судить косвенно на примере других деревень из окрестностей Эйшишкес (Ejszyszki). Среди источников, созданных советскими партизанами, есть составленные ими в декабре 1943 – январе 1944 г. протоколы допросов свидетелей и обвинительные акты по делу о том, что некоторые жители одной из деревень (Пранас Валахович, Юзеф Рудицкис, Шаматович, Антоний Милевский, Витольд Гайдис, Винцентий Стасюкевич) имеют большое количество добытого разными способами оружия и боеприпасов. Возможно, что приобретение оружия отражает вооружение этой деревни, процесс возникновения вооружённой самообороны. Советские партизаны, согласно приказу № 245 Центрального штаба партизанского движения в Москве, старались любой ценой разоружить этих лиц, обещали даже, что заплатят за оружие „деньгами или золотом”, в противном же случае угрожали самыми суровыми наказаниями: 1) конфискацией всего имущества, 2) сожжением всех хат, 3) и, наконец, – расстрелом116.

Неясно, подчинились ли упомянутые жители категорическим требованиям, однако видна схема действий советских партизан и их образ действий с целью разоружения деревень. Стремление советских партизан разоружить крестьян видно из письма жителей деревни Микнакемис (Michnokieme) Эйшишкской волости от 4 февраля 1944 г. (то есть уже после расправы с Конюхами) советским партизанам. На требование сдать оружие жители этой деревни ответили: оружия мы не получали ни от немецких, ни от литовских властей, да и не просили его. Ни разу мы не стреляли в советских партизан, часто забиравших продовольствие, и никому о них не сообщали, что они стреляют по ночам117.

Имеются данные о попытках создания вооружённой самообороны в деревне Дайнава Эйшишкской волости. Согласно советским источникам, действовавшие там „тайные агенты” – названы Балис Учкуронис (Ужкуронис?), Стасис Андрюшкявичюс, Владисловас Седликовскис (Седликаускас?) – получили от саугумаса (литовской полиции безопасности) разрешение вооружиться, а желающие вооружиться якобы могли получить неограниченное количество винтовок. Данные о создании и деятельности самообороны в деревне Дайнава противоречивы. Бывший советский партизан Ю. Олекас с тенденциозностью, характерной для советских партизан (состоявшей в преувеличении значения самообороны), писал о стычках с участниками самообороны этой деревни и понесённых потерях. Однако из подлинных агентурных донесений советских партизан видно, что староста деревни Адомас Галинис сорвал создание самообороны, а советские партизаны применили суровые репрессии против её основателей (Ст. Андрюшкявичюс был ими расстрелян)118.

Вероятно, в деревне Конюхи события развивались иначе. Некоторые мужчины этой деревни не испугались угроз и категорических требований советских партизан разоружиться, вооружённая самооборона здесь была создана и пыталась им противостоять. Ч. Малевский утверждает, что организаторами самообороны в Конюхах были Юзеф Бобин (Юозас Бобинас), Владислав Воронис (Вл. Варонис?), Ян Кодзис (Йонас Куодис)119. В своих воспоминаниях советский партизан Ю. Олекас утверждал, что в деревне Конюхи было даже около 60–70 „пособников полиции”120, т. е. участников самообороны, однако эти цифры, по-видимому, преувеличены. Сомнительно, чтобы в Конюхах было больше 20 вооружённых мужчин.

В донесениях литовской полиции за 1943 г. Конюхи, а также деревни Дегсняй и Даржининкай (волость Валькининкай (Olkienniki)) упоминаются как литовские деревни, получившие от „бандитов” письма с угрозами и требованием сдать оружие. Отмечалось, что литовская деревня Конюхи имела столкновения с „бандитами”, из которых вышла победительницей. В полицейских донесениях, уже после уничтожения Конюх, писалось, что жители деревни несколько раз оказывали вооружённое сопротивление; это обстоятельство приводится как причина уничтожения деревни: „в отместку бандиты её уничтожили”. Сходным образом причины уничтожения Конюх и угроз в адрес других литовских деревень объяснялись и в документах 253-го литовского батальона самообороны (тогда его подразделения стояли в Юго-Восточной Литве): „благоприятный настрой на борьбу с бандитами и активная вооружённая поддержка этой борьбы” – вызывали со стороны советских партизан – „наказание непокорных деревень, их уничтожение и ликвидацию жителей”121.

В советских источниках деревня Конюхи относится к „наиболее упорным”, „наиболее ожесточённым” вооружённым деревням в Эйшишкском уезде и во всей Юго-Восточной Литве, якобы имевшим большое значение для немцев, служившим им опорным пунктом. Члены местной самообороны не подпускали партизан даже издали, подстерегали их на дорогах, обстреливали из засады и т. п. „Гитлеровцам” деревни Конюхи – как их называло советское командование – был предъявлен ультиматум (как и многим другим деревням), в котором требовалось прекратить действия против партизан и сдать оружие. В случае, если „фашисты” не подчинятся, партизаны решили руководствоваться старым принципом борьбы: если враг не сдаётся, он должен быть уничтожен122.

Однако следует отметить, что ни в источниках, созданных коммунистическими партизанами, ни в написанных после войны воспоминаниях не приводится никаких конкретных фактов и данных, которые подтверждали бы исключительную активность участников самообороны деревни Конюхи: факты столкновений с советскими партизанами, понесённые в них людские потери и прочее. Такие факты можно привести из других населённых пунктов Юго-Восточной Литвы (даже из Эйшишкского уезда). Например, члены самообороны деревни Даржининкай (волость Валькининкай) в начале октября 1943 г. застрелили советского партизана, надругались над его телом, в ноябре – отбились от нападения советских партизан; самооборона деревни Гринкува123 волости Онушкис (Hanuszyski) (Тракайский уезд (powiat trocki)) в сочельник 1943 г. убила 5 партизан, напавших на деревню; члены самообороны деревни Бакалоришкес (Тракайский уезд, волость Онушкис) много раз участвовали в облавах на советских партизан.

Таким образом, нет никаких конкретных фактов, свидетельствующих об антисоветской деятельности самообороны в деревне Конюхи, которые могли бы спровоцировать советских партизан и которые могли бы объяснить причины особенно жестокой расправы с жителями всей деревни. Вероятно, главной „виной” самообороны деревни Конюхи, предрешившей беспощадную акцию уничтожения деревни, было то, что её участники осмелились вооружиться, бросить клич к сопротивлению советским партизанам, а затем не согласились на их требование сдать оружие.

Говоря о действительной или мнимой активности самообороны Конюх и других деревень, следует констатировать, что иначе её оценивали коммунистические партизаны в окрестностях Эйшишкес, которые чувствовали себя там истинными хозяевами (это не касается отношений с АК), и совсем иначе – по другую сторону Рудницкой пущи, в литовских частях Алитусского (olicki) и Тракайского уездов. Осенью 1943 г. положение литовских деревень к востоку и юго-востоку от Рудницкой пущи, пытавшихся вооружиться и оказывать сопротивление, во многих отношениях было более трудным и сложным из-за этнической неоднородности, которая ослабляла солидарность в вопросе сопротивления (нелитовские деревни не вооружались и не сражались с советскими партизанами в качестве местной самообороны); там также была более благоприятная среда для действий коммунистической агентуры; кроме того, поблизости находились районы действий белорусских советских партизан и грозили их нападения. Малейшее неповиновение, противодействие советским (а также польским) партизанам грозило репрессивными акциями.

По другую сторону Рудницкой пущи вооружённая самооборона в деревнях чувствовала себя значительно увереннее. Вместе с литовской полицией и „опорными пунктами” в виде воинских подразделений она образовывала более единую систему охраны края, ограничивавшую деятельность советских партизан. Тем, следовательно, приходилось мириться с её активной деятельностью Например, упомянутая деревня Даржининкай, несмотря на многочисленные требования советских партизан разоружиться, не испугалась судьбы Конюх и 19 февраля 1944 г. ответила совершенно „недипломатично”: „Товарищи партизаны, если вы жаждете литовской крови невинных детей и женщин деревни Даржининкай, попробуйте достичь намеченной вами цели. Товарищи партизаны, помните, что литовец не умеет стонать и плакать”124.

Вообще объяснения причин и мотивов нападения на деревню Конюхи в советских источниках следует оценивать как тенденциозные, демагогические, с помощью которых – уже после совершённой жестокой карательной акции – пытались её оправдать. Причины нападения красных партизан на деревню Конюхи и жестокости акции были глубже и шире: на это повлияли не только действительные или мнимые действия самообороны этой деревни, но и вообще неудачный ход борьбы советских партизан с деревенской вооружённой самообороной в Юго-Восточной Литве (особенно понесённые ими людские потери в окрестностях деревни Гринкува в сочельник 1943 г., т. е. за месяц до нападения на деревню Конюхи), а также в целом сложное их положение зимой 1944 г.

Оптимистические прогнозы Генрикаса Зиманаса (1910–1985), главного командира советских партизан в Юго-Восточной Литве (содержавшиеся в его донесениях А. Снечкусу в Москву), о разгроме деревенской самообороны не оправдались уже осенью 1943 г., а зимой 1944 г. место оптимизма занял пессимизм – ощущение реальной угрозы. Зиманас и другие партизанские командиры в Рудницкой пуще осознавали, что без помощи из советского тыла, без оружия и боеприпасов они не смогут противостоять сколько-нибудь крупной полицейской акции по прочёсыванию Рудницкой пущи, а планы расширения и активизации партизанской войны обречены на неудачу. В радиограмме, отправленной 29 января 1944 г. (вечером в день уничтожения деревни Конюхи) начальнику Литовского штаба партизанского движения (ЛШПД; SLRP) А. Снечкусу, Г. Зиманас констатировал: „Вокруг нас снова укрепляется самооборона. Одна из важнейших причин – недостаточный натиск с нашей стороны, который мы не можем сколько-нибудь значительно усилить из-за нехватки оружия и, что важнее всего, боеприпасов”125. Сложное положение коммунистических партизан зимой 1944 г. охарактеризовано в письме Г. Зиманаса от 7 апреля 1944 г. А. Снечкусу. В ответ на упрёки А. Снечкуса в том, что советские партизаны в Рудницкой пуще сидят на своих базах, как в „крепостях”, и не создают новых баз, где в случае опасности можно было бы укрыться, а также не поддерживают тесных отношений с местными жителями, Зиманас написал: „Боеприпасов нет, оружия нет, вокруг поднимает голову самооборона, »белые« [поляки – прим. Р. З.], куда ни глянешь, всюду следы, а как обернёшься – подстерегают, а потом или хорони кого-нибудь, или вычёркивай из списка. Свои базы мы крепостями не считаем. Как можно считать, если белые почти к ним подходят. Куда нам деваться? – спрашивал Зиманас. – Конспирироваться в деревнях – значит бесцельно губить актив, и вовсе не потому, что крестьяне нас не терпят. Стоит оторваться от вооружённой силы, даже в партизанском районе, придёт пара хулиганов-кулачков из самообороны соседней деревни и застрелит, даже не вызывая полиции. Римонис (псевдоним Витаутаса Сакалаускаса, секретаря подпольного уездного комитета КП(б)Л в Алитусе (Olita) – прим. Р. З.) не сумел создать базы на юге уезда, потому что отправленную осенью 1943 г. слабо вооружённую группу разогнали поляки. Теперь туда отправилась сильная, хорошо вооружённая группа, и половины её уже нет. Там нужны сразу большие силы, потому что жители очень злы”. Охарактеризовав таким образом положение, Зиманас подытожил: „Это были трудные дни”126.

Не дождавшись помощи из советского тыла, Г. Зиманас до начала апреля 1944 г. (когда над Рудницкой пущей наконец появились самолёты с оружием и боеприпасами) слал начальнику ЛШПД А. Снечкусу в Москву одну за другой радиограммы, полные тревоги и нервозности; в них он требовал прежде всего оружия и боеприпасов127.

Хотя сведения, которые передавал Г. Зиманас, отражали трудное положение и дурные настроения советских партизан, всё же можно заключить, что он сознательно драматизировал ситуацию и сильно преувеличивал угрозу, которую создавала для них деревенская самооборона. Тем самым он добивался одобрения своей тактики активной борьбы и радикальных действий против местной самообороны. Осенью 1943 г., когда до Москвы дошло известие о создании вооружённой самообороны, А. Снечкус в приказе руководству советского подполья в Литве предписывал: „Следует действовать так, чтобы жители знали, что партизаны не трогают литовских крестьян, ведь литовские крестьяне сами поддерживают партизан (...). Нужно сурово бороться в своих рядах с тем несознательным элементом, который, не понимая нашей тактики, иногда может задеть мирных литовских крестьян”128. А. Снечкус выдвигал нереальные идеи создания в Литве „общенародного антигитлеровского фронта” под руководством коммунистической партии.

О намерениях Г. Зиманаса свидетельствует и то, что оценка положения в его сообщениях в Москву значительно отличалась от оценок положения в регионе другими командирами советских партизан: Михаилом Афониным („Петрасом”), Марийонасом Мицейкой („Габрисом”). Из них следует, что советские партизаны даже зимой 1944 г. не отказывались от нападений: в январе 1944 г. они вынудили волостных старшин и их заместителей дать более 50 подписок с обещанием отказаться от „службы немцам”, а также поставили перед собой задачу разогнать в Тракайском уезде весь аппарат немецкой оккупационной власти129. Следует заметить, что А. Снечкус был противником тактики принуждения старост к отставке. По его мнению, оккупационная власть от этого не ослабевала. Лучше было использовать этих людей для целей подполья: сбора информации, снабжения продовольствием, укрытия разыскиваемых лиц130. На практике советские нападения на деревни – их терроризирование и ограбление – никогда не прекращались. Незадолго до акции против Конюх, 24 января 1944 г., были совершены нападения и ограблены деревни Яглиноняй и Сакалай (Sokóły) в Яшюнайской волости, 25 января такая же участь постигла деревни Дайнава и Камеровщизна (Kamerowszczyzna) в Эйшишкской волости131.

Сгущая краски, драматизируя положение, стремясь любой ценой выпросить помощь, главным образом в виде оружия и боеприпасов, Г. Зиманас по-своему оказывал давление на А. Снечкуса и других руководителей ЛШПД. Во-вторых, можно заметить стремление подготовить пропагандистскую, психологическую почву для планируемых акций уничтожения деревни Конюхи и, вероятно, других вооружённых деревень, для оправдания и обоснования их неизбежности и необходимости.

То, что произошло ранним утром в субботу 29 января 1944 г. в деревне Конюхи, лучше всего иллюстрирует донесение № 58 командира опорного пункта 253-го литовского охранного батальона (вспомогательной полиции) в Балтининкай (Bolcienniki) от 31 января 1944 г. командиру батальона капитану Владасу Жибасу: „1. А. 29 января 1944 года в 6 часов около 150 бандитов (евреев, русских), вооружённых 1 станковым пулемётом, 3 ручными пулемётами, автоматами, винтовками и гранатами, атаковали деревню Конюхи (пол. кв. 1605, н[изко] справа). Деревня сожжена, люди и скот перебиты (убито 35, ранено 15 человек). Пришли со стороны Даучюнай (пол. кв. 1605, посередине) и Бол. [Большие] Салки (пол. кв. 1605 вверху справа). Пробыв в деревне около часа, отошли в том же направлении”132.

Получив известие о нападении, около 7 часов в Конюхи спешно выступили солдаты опорных пунктов 253-го литовского охранного батальона в Раклишкес (Rakliszki), Балтининкай и Трибоняй (Trybańce), всего 52 человека, вооружённые одним станковым и пятью ручными пулемётами, а также другим оружием. Однако, прибыв в Конюхи, они не застали советских партизан, но увидели – как было записано в батальонном журнале боевых действий – „печальную картину”: деревня сожжена, люди и животные перебиты133.

Из документов 253-го батальона следует, что 29–30 января ультиматум от советских партизан получила также самооборона деревни Клепочяй, от неё требовали разоружиться и сдать оружие; отряд русских и евреев численностью около 50 человек, ограбивший Кемелишки (Kiemieliszki), обстреляла охрана имения Трибоняй. Угрожали также деревням Бутримонис (Butrymańce), Йононяй (Janiance), Шяуляй (Strzelce) и Пасалис (Posol). Эти факты доказывают, что 29–30 января 1944 г. проводилась крупная акция против литовских деревень и их самообороны; вероятно, планировалось разоружить и наказать и другие упомянутые деревни. Во-вторых, можно полагать, что эти планы хотя бы частично сорвали солдаты опорных пунктов 253-го охранного батальона. Они не успели прийти на помощь участникам самообороны деревни Конюхи, но, вероятно, спасли другие деревни. Подразделения, высланные из опорных пунктов батальона в Рудишкес (Rudziszki) и Валькининкай под командованием сержантов Тамулайтиса и Стрюпайтиса, устроили засады возле Клепочяй и в других местах, но партизан так и не дождались134.

Нападение на Конюхи было отмечено также в документах литовской полиции, саугумаса и национального подполья; данные о его последствиях несколько различаются. В еженедельной сводке сообщений литовской полиции за 26 января – 1 февраля 1944 г. говорится, что в полном уничтожении Конюх участвовало около 200 русских бандитов, погибли 36 жителей, 14 были ранены135. По предварительным сведениям литовской полиции безопасности, число жертв в деревне Конюхи достигало 150 человек, среди которых было много детей и немало раненых; их поместили в больницу в Беняконях, часть отвезли в Вильнюс (Wilno). Партизаны пробыли в деревне 1,5 часа, 150 жителям удалось бежать. В окончательной версии саугумаса констатировалось, что советские партизаны обстреливали деревню зажигательными пулями из 4 пулемётов и другого оружия; именно от пуль загорелись постройки. Местные полицейские отстреливались около 45 минут (полицейский Юозас Бобинас был убит, а Юозас Варонис – тяжело ранен). Когда деревня запылала, остальные полицейские отступили. Итог акции был следующим: трое партизан были тяжело ранены, один убит. Из местных жителей убиты 35 человек, ранены – 13 (в том числе 10 тяжело). Во время пожара сгорели 36 домов, 40 гумен, 39 хлевов, баня; сгорели 50 коров, 16 лошадей, около 100 овец, 400 кур, инвентарь, корма и всё, что находилось в хатах. „Бандиты” были разных национальностей – русские, евреи и местные поляки136.

Донесения литовской полиции безопасности по содержанию отличаются от других источников, противоречивы и неточны: например, в них отмечен факт сопротивления, которое оказывали литовские полицейские (т. е. участники деревенской самообороны), пишется также о потерях партизан (однако другие источники их не подтверждают).

В источнике литовского антинацистского подполья неизвестного авторства сообщалось, что в Конюхах были застрелены 35 мирных жителей, 13 ранены, из них 10 получили тяжёлые ранения. Нападавшие стреляли зажигательными пулями; в результате поджога деревни в 40 хозяйствах сгорели 39 хлевов, баня, 50 коров, 16 лошадей, 50 свиней, 100 овец, 400 кур и другое имущество. Во время стычки погиб вспомогательный полицейский (т. е. участник самообороны) Ю. Бобинас и был тяжело ранен полицейский Юозас Баронис (в некоторых источниках так приводится фамилия Ю. Варониса). Стоит также отметить, что этот источник приписал акцию уничтожения деревни польским партизанам137. В газете литовского антинацистского подполья „Į laisvę” писалось, что погибли 30 человек, около 20 были тяжело ранены138. Газета эту жестокую акцию не комментировала.

Уничтожение деревни Конюхи и гибель её жителей не получили никакого отклика в официально издававшейся литовской прессе. Вероятно, не хотели (возможно, не позволила немецкая цензура) вызывать беспокойство в обществе Юго-Восточной Литвы. Возможно, трагедию деревни Конюхи заслонила в официальной прессе гибель 19 литовских полицейских, павших 8 января 1944 г. в деревне Михайлишки (Michajliszki) Тургельской волосты (gmina turgielska) Ошмянского повета (powiat oszmiański) в бою с польскими партизанами (погибли также лейтенант немецкой жандармерии и 6 жандармов, пропали без вести 2 белорусских полицейских)139.

Примечания

104. Настоящую статью автор подготовил на основе публикации „По следам резни в Конюхах” (Śladami masakry w Koniuchach), помещённой в журнале „Genocidas ir rezistencija”, Vilnius 2002, № 1 (11), с. 149–165, издаваемом Центром исследования геноцида и сопротивления жителей Литвы. Однако с целью представить более широкий исторический контекст трагедии деревни Конюхи автор внёс некоторые дополнения.

105. J. Olekas, Neramios naktys (Niespokojne noce), Vilnius 1964, с. 115–117; M. Elinas, D. Gelpernas, Kauno getas ir jo kovotojai (Getto kowieńskie i jego bojownicy), Vilnius 1969, с. 187.

106. J. Kudirka, Skerdynės prie Šalčininkų (Masakra pod Solecznikami), „Respublika”, 25 IV 1990; Cz. Malewski, L. Narkowicz, Masakra w Koniuchach, „Nasza Gazeta”, 8–14 III 2001 и 29 III–4 IV 2001.

107. Kaniūkai (Koniuchy), Lietuvių enciklopedija (Encyklopedia Litewska), т. 10, South Boston, 1957, с. 437; J. Kudirka, op. cit; Sprawozdanie komisji Rady Ministrów LSRR z pracy Komitetu Wykonawczego Rady Deputowanych Ludu Pracującego Rejonu Solecznickiego, 14 I 1958, Особый архив Литвы (Litewskie Archiwum Specjalne; далее: LAS), ф. 16895, оп. 2, т. 344, л. 128–129.

108. От ред.: По результатам всеобщей переписи от 30 IX 1921 г., в Конюхах из 280 жителей лишь один человек указал национальность иную, чем польская; что касается вероисповедания – 7 человек заявили иудейское, остальные – католическое. Во всей гмине Бенякони из 8379 жителей 1087 человек заявили иудейское вероисповедание, 16 – православное, остальные – католическое; литовскую национальность указали 16 человек (Skorowidz miejscowości Rzeczypospolitej Polskiej, т. VII, Województwo nowogródzkie, Warszawa 1923, с. 12).

109. N. Kairiūkštytė, Vilniaus krašto gyventojų sudėties pokyčiai 1939–1946 m. (Zmiany w składzie mieszkańców Ziemi Wileńskiej w latach 1939–1946) Lietuvos rytai, Vilnius 1993, с. 284.

110. LAS, ф. 16895, оп. 2, т. 344, op. cit., с. 128–129.

111. J. Ševcovas, Baltarusija ir Lietuva: ar ne laikas kaimynams susipažinti (Białoruś i Litwa: czy nie czas, aby sąsiedzi się zapoznali), „Lietuvos rytas”, 28 I 1993.

112. P. Dirkys, Vietinės savisaugos būriai (Oddziały lokalnej samoobrony), „Policija”, ноябрь 1943.

113. См. подробнее: R. Zizas, Vietinė savisauga (savigyna) Lietuvoje nacių Vokietijos okupacijos metais (1941–1944) (Lokalna samoobrona w latach okupacji niemieckiej na Litwie (1941–1944)), „Genocidas ir rezistencija” 2001, № 2 (10), с. 44–61; 2002, № 1 (11), с. 69–94.

114. Центральный государственный архив Литвы (Centralne Archiwum Państwowe Litwy; далее: CAPL), ф. R-685, оп. 5, т. 30, л. 8.

115. LAS, ф. 72, оп. 1, т. 1, Podanie do dowódcy oddziału partyzanckiego w Puszczy Rudnickiej, л. 3–4.

116. Там же, ф. 1, оп. 1, т. 139, Protokoły przesłuchań i akty oskarżenia, л. 112–118.

117. Там же, л. 109.

118. Там же, ф. 1, оп. 1, т. 139, Raporty F. Kozłowskiego do dowództwa partyzantów sowieckich, 15, 17 I 1944 г., л. 163–166; J. Olekas, op. cit., с. 165–166, 171–176.

119. Cz. Malewski, op. cit., „Nasza Gazeta”, 29 III–4 IV 2001.

120. LAS, ф. 3377, оп. 27, т. 99, Wspomnienia J. Olekasa (1962), л. 60, 70.

121. Там же, ф. 3377, оп. 58, т. 266, Tygodniowe zestawienia raportów policji litewskiej za 15–21 XII 1943 r. i 26 I–2 II 1944 r., л. 18, 41; CAPL, ф. R-666, оп. 1, т. 7, Raport nr 58 dowódcy punktu oparcia w Baltininkai (Bolcienniki) z 31 I 1944 r. do dowódcy 253 litewskiego batalionu samoobrony, л. 29.

122. LAS, ф. 32, оп. 1, т. 1, Dziennik działań bojowych oddziału „Śmierć okupantom” (bez daty), л. 2–3; J. Olekas, op. cit., с. 116; M. Elinas, D. Gelpernas, op. cit., с. 187.

123. Сегодня такой деревни уже нет – она исчезла в советское время при создании колхозных посёлков.

124. LAS, ф. 60, оп. 1, т. 1, л. 43.

125. Там же, ф. 1, оп. 1, т. 410, л. 152.

126. Там же, т. 40, л. 25–27.

127. Там же, т. 410, Radiogramy G. Zimanasa do szefa SLRP A. Sniečkusa, л. 131, 171, 279, 34.

128. Там же, ф. 1771, оп. 6, т. 35, л. 101.

129. Там же, ф. 1, оп. 1, т. 410, л. 134.

130. Там же, ф. 1771, оп. 7, т. 119, List A. Sniečkusa do G. Zimanasa (Jurgisa) i do M. Miceiki (Gabrysa), 31 III 1944, л. 26.

131. Там же, ф. 3377, оп. 58, т. 266, Tygodniowe zestawienie raportów policji litewskiej, л. 41, 45.

132. CPAL, ф. R-666, оп. 1, т. 7, л. 29.

133. Там же, л. 29–29a; т. 5, л. 4–5.

134. Там же, т. 5, л. 6.

135. LAS, ф. 3377, оп. 58, т. 266, л. 41.

136. CPAL, ф. R-1390, оп. 1, т. 191, Telefonogramy komendanta rejonowego litewskiej policji bezpieczeństwa nr 24, nr 25, nr 29 do komendanta wileńskiego okręgu bezpieczeństwa, 30 I–3 II 1944, л. 57–58, 29–30. За эти данные автор благодарит доктора хаб. Альфонсаса Эйдинтаса.

137. LAS, ф. 3377, оп. 58, т. 273, Nieznane źródło podziemia litewskiego o działalności polskiej Armii Krajowej na Litwie, л. 59.

138. „Į laisvę”, 10 II 1944, № 2 (25).

139. LAS, ф. 3377, оп. 58, т. 266, Tygodniowe zestawienie wiadomości policji litewskiej z 5–11 I 1944 r., л. 30, 31; Armija krajova Lietuvoje, d. 2 (Armia Krajowa na Litwie, część 2), Vilnius-Kaunas 1999, с. 271. В издававшейся в Вильнюсе газете „Naujoji Lietuva” публиковались соболезнования родным и близким погибших полицейских. Из всех убитых жителей Конюх соболезнования были выражены в этой газете только родным и близким Ю. Бобинаса, вспомогательного полицейского полицейского участка в Яшюнай (вероятно, командира самообороны деревни Конюхи). См. „Naujoji Lietuva”, 11 II 1944. Этот факт (не говоря уже о моральной стороне) красноречиво иллюстрирует тогдашний „статус” вспомогательной полиции в „иерархии” полицейских сил и опровергает утверждения советских партизан, будто самооборона деревни Конюхи имела для немцев (и для администрации литовского самоуправления) какое-то особое значение и была для них опорным пунктом.