М. Лидке. Реформация и русская знать ВКЛ: перевод на русский
Автореферат диссертации: 14 русинских княжеских и 15-16 панских родов, переход в кальвинизм и антитринитаризм и уход в католицизм, протестантские зборы в русских имениях, Реформация и язык знати. С. 59-68. Перевод на русский язык.
Влияние реформационных исповеданий на русских магнатов и шляхту Великого княжества Литовского в XVI и первой половине XVII века (до конца правления Сигизмунда III Вазы)
Марзена Лидке (Белостокский университет)
186 Речь Посполитая Обоих Народов возникла как многоэтничное и многоконфессиональное государство. Это многообразие касалось всех сословий. Однако, как общеизвестно, уже во второй половине XVII столетия среди политической элиты государства мы не находим приверженцев православия (последний православный сенатор – и вообще некатолик – Александр Огинский, каштелян трокский, умер в 1667 г.). Точно так же большинство шляхты к этому времени отошло от Восточной церкви. В научной литературе пишется о прогрессировавшей тогда культурной и языковой полонизации, которая ускорила формирование так называемого шляхетского народа Речи Посполитой. Одним из факторов, которые к этому привели, были конфессиональные перемены.
В представленной диссертации я сосредоточилась на исследовании процесса восприятия протестантской идеологии русскими представителями магнатов и шляхты, а также её влияния на эту часть общества Великого княжества Литовского (ВКЛ).
Широко разрабатываемая проблематика истории реформационного движения в Короне и ВКЛ присутствует в историографии более 150 лет. Предшествующие исследователи успели, таким образом, уже заметить массовое – около середины XVI в. – обращение представителей политической элиты, а также шляхты русского и литовского происхождения к так называемым «религиозным новшествам». Упоминания эти, однако, сводились главным образом к констатации самого факта или к перечислению – впрочем, далеко не всех – родов, которые заинтересовались этой идеологией. Задачу исследовать распространение Реформации среди православных выдвинул ещё в межвоенный период Казимеж Ходыницкий. Попытки уловить причины восприятия протестантской идеологии предпринимала послевоенная польская историография (как в стране, так и за рубежом), а также зарубежная. Делалось это, однако, без детального разграничения влияния Реформации на прежних приверженцев католицизма, с одной стороны, и православия – с другой. В польских исследованиях особое внимание уделялось столкновениям реформационных течений с католицизмом, тогда как в белорусских или российских сосредоточивались главным образом на влиянии радикальной реформационной идеологии, особенно московских ересей, на всё общество, уделяя особое внимание низшим сословиям. Шляхетско-русский аспект истории Реформации до сих пор не получил более глубокого освещения, что и обосновывало предпринятое исследование, результатом которого является настоящая работа.
Её хронологические рамки определяются моментом появления Реформации на землях ВКЛ и первыми случаями её восприятия представителями политической элиты княжества, то есть 50-ми годами XVI в., и – с другой стороны – концом правления Сигизмунда III Вазы. Однако во многих случаях я прослеживала конфессиональные судьбы отдельных лиц и семей до середины и даже до конца XVII столетия.
В территориальном отношении работа охватывает прежде всего земли ВКЛ в границах после Люблинской унии, но ввиду того, что в период распространения Реформации Украина и Волынь (Wołyń) составляли его неотъемлемую часть, привлекались и примеры, касающиеся этих земель. Ведь именно здесь ещё в XVII столетии особой популярностью пользовался антитринитаризм. Кроме того, некоторые магнаты владели имениями по обе стороны границы.
В работе я старалась представить восприятие протестантских исповеданий русскими магнатами и шляхтой, причины этого явления, вовлечённость русинов в жизнь новой конфессиональной общины и прочность связей с ней, мотивы отхода от реформационных исповеданий, а также их воздействие на культурные и языковые перемены, которым эта часть общества ВКЛ и Речи Посполитой подвергалась со второй половины XVI в. Я не занималась, однако, например, влиянием этих исповеданий на хозяйственную деятельность магнатов и шляхты или на художественное меценатство.
Вначале я обрисовала правовое, конфессиональное и культурное положение русских магнатов и шляхты в момент проникновения в пределы ВКЛ реформационных течений, поскольку эти сведения служили основой для выводов в дальнейшей части работы. Ввиду того что мы располагаем соответствующей научной литературой, я сделала это на её основе, лишь в небольшой степени используя результаты собственных источниковых разысканий. По сходным соображениям я кратко изложила генезис Реформации в ВКЛ.
Основную же часть работы я выполнила, используя доступные исследования, опубликованный и рукописный источниковый материал. Среди трудов источникового характера особенно полезными оказались работы Юзефа Вольфа, Шимона Конарского, Станислава Щотки, а также гербовники Войцеха Виюк-Кояловича, Каспера Несецкого и Адама Бонецкого. Из опубликованных источников важнейшими были акты иноверческих синодов в издании Марии Сипайлло, акты провинциальных синодов Литовской Едноты 1611–1625 гг., мемуары Яна Антония Храповицкого, Станислава Альбрехта Радзивилла, Фёдора Евлашевского, хроники (например, Баркалабовская), акт Виленской конфедерации евангеликов и православных 1599 г., опубликованный Дометом Олянчиным. Архивные разыскания были проведены в библиотеках и архивах Варшавы, Кракова, Вильнюса, Минска и Петербурга. Наибольшее значение в этом случае имели: акты провинциальных синодов Литовской Едноты 1611–1686 гг. и корреспонденция из V отдела Архива Радзивиллов (AGAD), а также документы Синода евангеликов-реформатов в Вильнюсе (LBN и BLAN), включающие акты отдельных зборов, протоколы окружных (дистриктовых) собраний, фундушевые акты, письма, завещания, перечни сборов. Я обращалась также к метрическим книгам евангелическо-реформатских зборов с территории ВКЛ.
Принципиальной проблемой стало выделение предмета исследования, то есть интересующей меня группы русских магнатов и шляхты. Я исходила из того, что это будут те представители широко понимаемого шляхетского сословия, которые непосредственно перед принятием одного из реформационных исповеданий принадлежали к православной церкви. Поэтому в этот круг вошли этнические русины, а также рутенизированные литовцы, культурная рутенизация которых совершилась в предшествующие столетия вследствие браков с русинками и принятия православия. (Самым красноречивым примером в данном случае будут – в кругу магнатов – такие потомки Гедимина, как князья Слуцкие).
В работе я решила использовать термин «магнатерия». Поскольку до сих пор не выработано однозначного, принятого всеми историками определения этого общественного слоя, я сочла – сознавая дискуссионность такого подхода, – что это будут те представители панов и князей, которые занимали должности сенаторского характера и в рассматриваемый момент составляли политическую элиту ВКЛ. Однако, не игнорируя несомненного престижа и экономического положения, потенциальные связи с Реформацией исследовались также применительно к упомянутым князьям Слуцким, а также Головчинским и панскому роду Хрептовичей. Ввиду существенных различий в фактическом материальном и общественном положении, а также в политическом значении и престиже магнатов, с одной стороны, и шляхты – с другой, каждую из групп я рассматривала отдельно. Кроме того, в кругу магнатов я выделила группу князей и группу панов.
Выделение предмета исследования как относительного целого оказалось осуществимым лишь в случае политической элиты. Наряду с результатами собственных разысканий и исследований это значительно облегчили более ранние выводы, в частности, Юзефа Вольфа, Евгениуша Барвинского, Хенрика Мерчинга, Влодзимежа Дворачека, Хенрика Люлевича, Ежи Сухоцкого, Анджея Рахубы, а также ряд весьма детально разработанных в последние годы биограмм в «Польском биографическом словаре» (Polski Słownik Biograficzny) (например, Сапег). Однако следует подчеркнуть, что при анализе конфессии конкретных лиц или родов, исповедуемой до появления Реформации (в работе она определяется как исходное исповедание), возникали немалые трудности, и не всегда удавалось с полной уверенностью отнести данное лицо или род к числу приверженцев православия либо католицизма. Точно так же не во всех случаях, когда для этого имелись предпосылки, удалось окончательно установить достоверную связь с протестантизмом. Исследование осложняла конфессиональная мобильность, а также то обстоятельство, что в пределах одной семьи можно было встретить представителей нескольких исповеданий.
В итоге я установила, что 14 княжеских родов и 15 (вместе со Стравинскими, о которых мне не удалось получить достоверных сведений об «исходной» конфессии, – 16) панских родов, члены которых занимали высшие должности во второй половине XVI в., до проникновения протестантской идеологии исповедовали «греческую веру».
Из этих 14 княжеских семей (Острожских, Слуцких, Заславских и Мстиславских, Вишневецких, Збаражских, Сангушек, Пронских, Головчинских, Чарторыйских, Корецких, Полубинских, Соломерецких и Капуст) контакт с Реформацией, хотя бы временный, имели представители 5 родов (Вишневецких, Збаражских, Головчинских, Пронских и Капуст), а с учётом мимолётного интереса к протестантским идеям у Слуцких и весьма недостоверного – у Корецких, Полубинских, Заславских и Соломерецких – 10 семей. Следует, однако, отметить, что эти пропорции не отражают масштабов действительного интереса к протестантской идеологии: лишь две семьи связали себя с ней надолго и проявляли бо́льшую вовлечённость в жизнь новой конфессиональной общины. Это были Головчинские и Пронские. Протестантские представители ещё двух семей умерли, не оставив мужского потомства (Андрей Вишневецкий и Андрей Капуста). В случае Стефана Збаражского его связь с Реформацией завершилась конверсией. В трёх же родах она охватывала лишь отдельных их членов.
Если же принять во внимание княжеские роды, представители которых заняли сенаторские кресла на рубеже XVI–XVII и в первой половине XVII в. (Друцкие-Соколинские, Друцкие-Горские, Лукомские, Масальские, Огинские и Четвертинские), эти пропорции выглядели бы следующим образом: из 20 семей представители 8 – а с включением весьма гипотетически связанных с протестантизмом упомянутых ранее Слуцких, Заславских, Полубинских, Соломерецких, Корецких, а также выдвинувшихся позднее Масальских и, возможно, Огинских – целых 15 имели контакт с Реформацией хотя бы как временные или недостоверные её приверженцы. Удалось также заметить, что члены виднейших рутенизированных потомков Гедимина не проявили более значительного и прочного интереса к протестантским идеям.
Среди представителей рассматриваемых княжеских семей я не нашла также достоверных приверженцев антитринитарской идеологии, хотя, принимая во внимание предположения, содержащиеся в трудах некоторых историков, а также некоторые факты, можно было бы подозревать – весьма гипотетически – в симпатии к ней князей Острожского, Корецкого и Пронского.
Что касается группы панов, прежде исповедовавших православие, реформационные идеи нашли здесь больший отклик, чем в случае магнатов, происходивших из княжеской среды. Из 15 (а со Стравинскими – 16) таких семей (Ходкевичи, Горностаи, Сапеги, Кмиты, Тышкевичи, Семашки, Война, Волловичи, Загоровские, Трызны, Халецкие, Гайки, Потеи, Чаплицы-Шпановские, Корсаки187) целых 10 (а со Стравинскими – 11) прониклись реформационной идеологией. С учётом – как выяснилось в ходе исследования – недостоверных кальвинистов, то есть представителей Халецких, Тышкевичей и Трызн, это составит даже 13 семей из 15 православных. Однако лишь представители 5 семей: Волловичей, Горностаев, Войнов, Корсаков и Чаплиц-Шпановских из бывших южных земель ВКЛ связали себя с Реформацией дольше и прочнее, активнее участвовали в поддержке своих новых исповеданий. Исповеданий – поскольку у панов отмечался интерес также и к антитринитаризму: формальный у Чаплиц-Шпановских и неформальный у Остафия Волловича.
Главные мотивы перехода магнатов в протестантские церкви, как правило, действовали параллельно, взаимно обусловливали и дополняли друг друга (причём во многих случаях трудно установить их иерархию). Это были прежде всего: влияние тогдашней системы образования и слабость русского школьного дела, поездки на учёбу в центры, охваченные религиозным брожением, внутреннее состояние «греческой» церкви, её правовое положение в ВКЛ, а затем в Речи Посполитой, низкий интеллектуальный уровень русского духовенства, а также правовое положение православных магнатов, формально подвергавшихся конфессиональным ограничениям до 1563 г. Не могла я также игнорировать такие факторы, как идейные соображения и подлинные поиски единственно верного пути, ведущего к спасению (Лев Сапега). Определённое влияние, особенно в начальный период развития Реформации, мог оказать пример других вельмож, в особенности самых могущественных в Литве Радзивиллов. Воздействовать могли также родственные связи, а решения обратиться к реформационной идеологии облегчала фактически господствовавшая в этот период религиозная терпимость.
Напротив, отмечаемое в научной литературе (в том числе белорусской) отношение магнатов к унии с Польшей, а также последствия административно-судебных преобразований в ВКЛ до 1569 г. в случае приверженцев православия не сыграли значительной роли как фактор, благоприятствовавший переходу в протестантские церкви.
На решения об отказе от протестантизма в случае магнатов влияли: неудача в осуществлении идеи национальной церкви, раскол в лагере Реформации и контрреформационные действия, включавшие активность иезуитов и конфессиональную политику монархов, особенно Сигизмунда III Вазы во второй половине его правления. Существенными оказались также система образования, связанная с развитием иезуитских школ, опека католиков над несовершеннолетними родственниками, брачные связи. Немаловажными на исходе польского Ренессанса и с наступлением эпохи барокко оказались страхи эсхатологического характера и чувство одиночества перед лицом смерти, вытекавшие из положений протестантской, особенно кальвинистской, теологии.
В отличие от мотивов принятия, факторы, влиявшие на отказ от протестантизма, почти не отличались от тех, которыми в этом отношении руководствовались прежние приверженцы католицизма или их потомки. В результате принятия Реформации произошла ведь унификация их правового и культурного положения. Что же касается причин перехода в «еретические» церкви, следует подчеркнуть особое правовое положение православных, а также внутреннее и правовое положение церкви.
Сведения как о причинах обращения к Реформации, так и о последующих отступлениях от неё редко удаётся непосредственно уловить в источниках. Чаще о них можно судить косвенно, иногда на основании свидетельств лиц, которые не были протестантами, а перешли непосредственно в католицизм (например, Фёдора Скумина-Тышкевича).
В случае средней шляхты (я исходила из того, что это владельцы хотя бы одной деревни) выделение всей группы оказалось неосуществимым. Поэтому я решила представить полтора десятка наиболее уловимых в источниках родов, для которых удалось установить их православные корни. На этой основе я делала дальнейшие выводы, касающиеся тех же вопросов, которые исследовала в случае магнатов. Я рассмотрела, таким образом, связи с Реформацией 15 семей, среди которых оказались и обедневшие ранее или лишь в первой половине XVII в. выдвинувшиеся на сенаторские кресла князья (поэтому в момент восприятия Реформации отнесённые к представителям шляхты). Наиболее активными и дольше всех связанными с Реформацией оказались семьи князей Пузын, Мирских, роды Храповицких и Путят. Их пребывание в Евангелическо-реформатской церкви ВКЛ заметно ещё во второй половине и даже в конце XVII в. Столь же активно и долго были вовлечены в развитие антитринитаризма на Украине и Волыни богатые, пограничные с магнатерией роды Сенют и Немиричей.
Важнейшими причинами перехода шляхетских родов в реформационные исповедания были: система образования и низкий интеллектуальный уровень русского духовенства, идейные соображения, конфессиональная терпимость и клиентельные связи с представителями магнатов, а также своеобразный конформизм шляхты. Повлияли также родственные связи, проникновение на территорию ВКЛ восточных ересей. Помимо причин перехода в протестантские церкви, вытекавших из функционирования православной церкви и связанного с ней школьного дела, остальные совпадали с теми, которыми руководствовались прежние приверженцы католицизма. Часть этих мотивов касалась и магнатов, но проявились и специфические лишь для шляхты, особенно её клиентельная зависимость. Некоторые же из причин в случае «младшей братии» не сыграли большой роли, как, например, правовые конфессиональные ограничения, действовавшие до 1563 г.
Важнейшими факторами, вызывавшими отход шляхты от реформационных исповеданий, оказались: Контрреформация и перемены в образовательных возможностях, пример магнатов, совершивших конверсию, а значит, также влияние клиентельной системы и связанный с этим конформизм шляхты. Воздействовали также конфессиональная политика Сигизмунда III Вазы, брачные связи и – как и в случае магнатов – идейные соображения и своеобразный страх эпохи барокко. Эти факторы в равной степени касались потомков прежних католиков и православных.
В свою очередь, активность представителей магнатов и шляхты на реформационном поприще, в зависимости от их социально-экономического положения и искренности приверженности реформационной идеологии, проявлялась в представительстве и защите конфессиональной общины на публичной арене, в участии в её внутренней жизни, например в синодах, или в исполнении функций директора этого собрания, в предоставлении средств на издательскую деятельность и даже в использовании собственного пера для пропаганды идей новой церкви.
Я исходила из того, что одним из наиболее измеримых последствий активности на реформационном поприще было содержание протестантских зборов в имениях русских магнатов и шляхты, а особым проявлением связей с Реформацией – принятие на себя функций протестантских священнослужителей. В первом случае, используя данные главным образом Хенрика Мерчинга, Тадеуша Василевского и других, а также собственные исследования, я установила, что в течение XVI и до конца XVII в. зборы достоверно действовали в 47 населённых пунктах ВКЛ и его бывших южных землях. Если предположить, что Новый Быхов (Nowy Bychów) и Тайманов (Tajmanów), а также Упите (Upita) и Науместис (Nowe Miasto) были отдельными молитвенными домами, это составит 49 населённых пунктов. Три из них находились во владениях князя Константина Василия Острожского (Константинов (Konstantynów), Острог (Ostróg), Остраполь (Ostropol)). Кроме того, с меньшей уверенностью можно отнести к имениям русских магнатов и шляхты четыре збора: в Галичанах (Haliczany), Цяпине (Ciapin), Заславле (Zasław) и Иказни (Ikaźń) (их существование подтверждено), а также в Довспуде (Dowspuda) и Берестовице (Brzostowica), которые, предположительно, действовали. Можно также упомянуть лишь гипотетически существовавший збор в Евье (Jewie) Огинских. Таким образом, максимально это составило бы целых 56 населённых пунктов. Произведённая мною локализация зборов на карте Хенрика Мерчинга, а также не учтённых им (Горошки (Horoszki), Норинск (Noryńsk), Щенятов (Szczeniatów), Лосичин (Łosiczyn), Сенютово (Sieniutowo) в Великой Польше, а также предположительно действовавших: Довспуда, Берестовица, Корытница (Korytnica), Евье) носит весьма приблизительный характер и выполнена на основании источниковых описаний и данных «Географического словаря Королевства Польского и других славянских стран» (Słownik Geograficzny Królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich)....
Исследования принятия духовного служения «протестантизированными» представителями русской шляхты, требующие, впрочем, дальнейшей работы, исправлений и уточнений, показали, в соответствии с ожиданиями и с аналогичной ситуацией в Короне, что делали это не слишком охотно.
В ходе исследования выяснилось, что в старой исторической литературе (XIX и начала XX в.) в контексте несомненных, непосредственных связей с Реформацией появилась фамилия князей Огинских. Ввиду того, что современные исследователи, такие как Тадеуш Василевский, Хенрик Люлевич, Анджей Рахуба или в последнее время Томаш Кемпа, считают княжескую ветвь этого рода тесно связанной с православием ещё до второй половины XVII века, что явно подтверждают многочисленные упоминания в источниках того времени, я решила внимательнее рассмотреть предпосылки, которые могли склонить прежних историков к причислению Огинских к тем родам, которые в XVI в. прониклись реформационной идеологией. В итоге я пришла к выводу, что нельзя исключить временного интереса к протестантизму у некоторых представителей этой семьи во второй половине или в конце XVI в.
Последнюю главу работы я посвятила влиянию реформационных исповеданий на культурные и языковые перемены у русских магнатов и шляхты. Основную трудность составлял тот факт, что современные критерии определения национальности и национального самосознания нельзя относить к реальности XVI или XVII века. До появления реформационных исповеданий определения «русский» или «русин» употреблялись главным образом – с учётом, разумеется, этнической и языковой особости – в территориальном или конфессиональном значении. Первую тенденцию показывают нам записи о зачислении в Краковский и зарубежные университеты. Что касается употребления таких определений в конфессиональном значении, следует отметить, что уже в XV в., например, православных членов литовской правящей династии называли русинами по причине их принадлежности к Восточной церкви (Ян Длугош). Следует, однако, заметить, что уже в предыдущем веке появлялись заявления, отличные от этой схемы (знаменитое «gente Ruthenus, natione Polonus» Станислава Ожеховского), которые затрудняют окончательные выводы в вопросе об идентичности жителей ВКЛ и русских земель Короны, а затем Речи Посполитой Обоих Народов. Тесную связь «греческой веры» с «русскостью», отмечаемую в источниках XV, XVI и XVII веков, разрушали случавшиеся уже с XV в. переходы православных в католицизм, а в массовом масштабе в XVI столетии – именно появление Реформации, восприятие которой стало дополнительным фактором, усиливавшим прогрессировавшую со второй половины XVI в. языковую и культурную полонизацию русских политических элит, а затем и шляхты.
Из трёх главных этнических групп, составлявших общество I Речи Посполитой, то есть поляков, литовцев и русинов (ныне украинцев и белорусов), все в настоящее время имеют собственные государства. Однако если первые три нации берегут свою культуру и суверенитет (особенно в столкновении с Россией, а в случае не-поляков – также и с Польшей), то позиции белорусского общества в этом отношении значительно сложнее. Причины такого положения вещей имеют глубокие исторические корни. Весьма существенное влияние оказала в данном случае, разумеется, русификаторская политика царизма, а затем, особенно интенсивная с 1929 г., политика советских властей.
С точки зрения историка Нового времени представляется, однако, что фундаментальную роль сыграла в данном случае значительно более ранняя утрата русским сообществом своих политических элит в пользу польской нации – сначала её культуры и языка, а затем и национального самосознания. В этом процессе важная роль принадлежала восприятию реформационной идеологии. В случае русинов оно не привело, как во многих европейских странах, к развитию письменности и национального языка, а в перспективе – к формированию современного национального самосознания. Ведь, несмотря на предпринимавшиеся немногими попытки реформационной пропаганды на русском языке (помимо Симона Будного, это делал русин, антитринитарий Василь Тяпинский (Wasil Ciapński), а в XVII в. также антитринитарии на русских землях Короны), в большинстве случаев принадлежность к лагерю Реформации, и особенно к евангелическо-реформатской общине в ВКЛ, вела к языковой и культурной полонизации её членов, в том числе тех, кто до принятия реформационной идеологии исповедовал православие. Этот процесс обусловливали такие факторы, как культурная полонизация самого могущественного покровителя протестантизма в ВКЛ Николая Радзивилла «Чёрного», состав министров (проповедников), набиравшихся первоначально главным образом из земель Короны, господство польского языка во время богослужений, проповедей и синодальных заседаний, издание большей части религиозной литературы на польском языке, использование польского языка в контактах с коронными единоверцами, главным образом малопольскими, а также участие в жизни так называемой Литовской Едноты семей с территории Короны, которые ещё в XVI столетии осели в ВКЛ и со временем играли роль опор этого исповедания. Евангелическо-реформатская община ВКЛ объединяла, таким образом, этнических литовцев, русинов, поляков, а также другие народы, такие как немцы или шотландцы.
Уже из результатов прежних исследований было известно, что в эпоху Контрреформации почти вся политическая элита и подавляющее большинство шляхты, которые, несмотря на развитие протестантских церквей, по-прежнему оставались в православии, оставляли его ради католицизма или, реже, церковной унии. Также большинство приверженцев протестантской идеологии, прежде православных, или их потомков отошли от неё. Но, в отличие от прежних католиков, они не возвращались к вере отцов, предпочитая католицизм.
В научной литературе уже пытались ответить на вопрос, почему так происходило, однако без более глубокого анализа проблемы. В настоящей работе я постаралась показать это подробнее. Кроме того, я указала и на тот факт, что после опыта Реформации реформирующаяся также католическая церковь была ближе полонизирующимся русинам в ментальном и интеллектуальном отношении, чем православие. Реформация подготовила, таким образом, почву, более благоприятную для восприятия католицизма, чем для повторного восприятия православия, что было равнозначно окончательной унификации и культурной и языковой полонизации его прежних приверженцев или их потомков. Стоит также заметить, что ранее аналогичную роль сыграло принятие православия этническими литовцами, особенно потомками Гедимина. Это привело к их быстрой культурной и языковой рутенизации.
Можно, следовательно, сделать вывод, что утрата русским этносом своей политической элиты и подавляющего большинства шляхты в пользу польскости (в том числе вследствие воздействия реформационных исповеданий) вызвала значительное запаздывание в формировании современного белорусского национального самосознания. Ведь в условиях шляхетской Речи Посполитой именно политические элиты могли сравнительно рано сформулировать национальную программу, стимулировать и поддерживать развитие русской культуры, а национальную или государственную идею выражать в политических действиях.
Резюме (Summary)
Влияние протестантских исповеданий на русинскую аристократию и шляхту Великого княжества Литовского в XVI и первой половине XVII века (до конца правления Сигизмунда III Вазы)
Цель работы – показать причины обращения прежде православных аристократии и шляхты в протестантские исповедания (кальвинизм и антитринитаризм) и последующего отхода от них. Другая область интереса – влияние протестантских исповеданий на язык, культуру и национальную идентичность.
Были исследованы виднейшие православные аристократические семьи Великого княжества Литовского второй половины XVI века, в том числе 14 русинских княжеских и 15–16 панских семей, из которых 5 русинских княжеских и 10 панских семей были связаны с протестантскими исповеданиями. Далее были проанализированы мотивы обращений, религиозная активность новых приверженцев и причины их последующих обращений (обычно в католицизм). Те же вопросы были рассмотрены применительно к шляхте. Анализ основывался на выборке из 15 семей. Предметом анализа стали также принятие функций священнослужителей и фундирование протестантских храмов (47–56 молитвенных домов в русинских имениях).
Реформация была одним из важнейших факторов, повлиявших на полонизацию русинской аристократии и шляхты. Кроме того, она замедлила процесс пробуждения белорусского национального самосознания.
Резюме (Santrauka)
Влияние реформационных исповеданий на русинских магнатов и шляхту Великого княжества Литовского в XVI и первой половине XVII в. (до конца правления Сигизмунда Вазы)
В исследовании рассматривается отношение православных русинских магнатов и шляхты ВКЛ к реформационным исповеданиям (кальвинизму и антитринитаризму) в XVI и первой половине XVII в. Основное внимание уделяется проблемам восприятия и отвержения этих исповеданий. Анализируется влияние исповеданий на язык, культуру и формирование национального самосознания русинских магнатов и шляхты ВКЛ.
Отмечается, что среди магнатских родов ВКЛ, которые до Реформации были связаны с православной церковью, а их представители в XVI в. занимали высшие должности ВКЛ (насчитывается 14 княжеских и 15–16 панских родов), выделяются 5 княжеских и 10 панских родов, представители которых приняли упомянутые реформационные исповедания. В исследовании анализируются мотивы восприятия реформационных исповеданий русинской знатью, её активность и, наконец, причины её отхода от Реформации в пользу католицизма. В том же аспекте рассматриваются и позиции русинской шляхты. Правда, в этом случае выводы об этой социальной группе делаются на основании данных лишь 15 родов. Кроме того, предпринимается попытка охарактеризовать отношение русинской шляхты к принятию должностей протестантского духовенства, описать действия той же шляхты и магнатов по поддержке иноверческих общин. Установлено, что во владениях русинов действовали молитвенные дома 47 таких общин. Гипотетически предполагается, что их число могло достигать 56.
Подводя итог исследованию, автор утверждает, что Реформация была одним из важнейших факторов полонизации русинских магнатов и шляхты ВКЛ. Вместе с тем она повлияла и на более позднее созревание белорусского национального самосознания.
Примечания
186. Автореферат докторской диссертации, защищённой 15 V 2003 г. в Институте истории Белостокского университета; научный руководитель – проф. д-р хаб. С. Александрович (UMK в Торуни); рецензенты – проф. д-р хаб. Анджей Вычаньский (UwB), проф. д-р хаб. Т. Василевский (UW).
187. На рубеже XVI и XVII веков и в первой половине XVII столетия выдвинулись также представители Копотей, Мелешков и Стеткевичей, но среди них я не нашла приверженцев протестантской идеологии.