Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

А. Абромайтис. Земельная реформа в Литве: перевод на русский

Литовская земельная реформа 1920-х годов и антипольские настроения: помещичья земля как «польская», радикализация проектов в споре о Вильнюсе и вывод о том, что реформа так и не стала орудием национальной политики. С. 21-32. Перевод на русский язык.

Психологические аспекты земельной реформы в Литве

Аудрюс Абромайтис (Вильнюсский университет)

50 В руках землевладельцев в Литве перед Первой мировой войной оставалась почти половина обрабатываемой земли. По мнению П. Лоссовского, примерно 40% пашни составляла помещичья собственность51, между тем в 1918 г. более 80% усадебной земельной собственности было сосредоточено в руках помещиков-поляков52. По официальным данным 1922 г., среди 3000 владельцев усадеб было 1590 (53%) поляков53. Тогда предполагалось, что земельная реформа охватит около 690 тыс. га принадлежавшей им земли. Землевладельцев, причислявших себя к литовцам, было 600 (20%), а реформа должна была охватить 146 тыс. га их собственности54. По данным, собранным литовским Министерством земледелия, среди частных хозяйств площадью свыше 100 га 66,4% принадлежали полякам, 10% – русским, 6,4% – немцам, 2% – евреям и лишь 12,9% – литовцам55.

Литовский историк Г. Васкела утверждает, что в 1919 г. крестьяне хозяйствовали на 55,5% земли, владельцы шляхетского происхождения – на 26,2% (без Виленщины и Клайпедского края)56. В начале 1940 г. крестьяне хозяйствовали уже на 70,7% земли, а владельцы шляхетского происхождения – лишь на 1,5% (включая Виленщину, но не считая Клайпедского края)57. Было отчуждено 76,7% помещичьей земли, остальная часть была продана самими помещиками (231,3 тыс. га из остававшихся в их руках 322,8 тыс. га). Шляхетско-помещичья собственность сократилась в пятнадцать раз58.

Такая статистика позволила польским публицистам межвоенного периода, а также историкам после Второй мировой войны утверждать, что литовская земельная реформа была прежде всего инструментом, направленным против польского экономического (а также политического, культурного и т. п.) господства и призванным уничтожить господство поляков путём подрыва его основ. Например, Лоссовский во многих работах указывал, что земельная реформа в Литве в большей мере преследовала политические цели, нежели социальные или экономические, а главной целью было стремление ликвидировать польское землевладельческое сословие59.

Сходным образом земельную реформу оценивают и другие авторы. В одном из новейших исследований, посвящённых Литве, читаем: «Дворцы и усадьбы были оплотом польскости, поскольку группировали вокруг себя многочисленных служащих и прислугу. В них пользовались польским языком, который усваивало окружающее крестьянское население. Литовские власти отдавали себе отчёт в том, что ослабление экономической силы помещиков – это путь к ликвидации польскости. Для осуществления этого запрограммированного замысла было принято решение о проведении земельной реформы»60.

Литовские историки, в сущности, не отрицали этого мотива в программе земельной реформы, но придавали ему меньшее значение. Литовская историография советского периода рассматривала польско-литовский конфликт через призму классовой борьбы. В этом понимании вопрос о земельной реформе трактовался в категориях борьбы польской и литовской буржуазии за влияние в Литве. Например, Р. Жепкайте так писала о литовских правящих кругах: «Основной их целью была защита литовской буржуазии от конкуренции польской буржуазии, обеспечение укрепления экономических позиций литовцев. Помимо экономических причин были и политические цели. Литовская буржуазия стремилась уберечься от вмешательства правящих кругов Польши во внутренние дела Литвы, не позволить последним мешать осуществлению земельной реформы, по существу за счёт польского помещичьего сословия»61.

По статистическим данным 1905 г., в Ковенской губернии среди хозяйств площадью свыше 100 десятин (1 десятина = 1,0925 га) лишь 3% земли принадлежало лицам крестьянского происхождения. Эти данные позволили Л. Труске прийти к выводу, что при проведении земельной реформы размер земли, оставляемой в руках прежних владельцев, был определён в 80 га не случайно, поскольку такая площадь обозначала границу между помещичьей и крестьянской собственностью62. Исследователь аграрных отношений межвоенной Литвы Васкела склоняется к тому же мнению63. Между тем Альгис Касперавичюс указывает: «Литовское общество полагало, что любые связи с Польшей станут труднопреодолимым препятствием для проведения земельной реформы»64.

В настоящем исследовании предпринята попытка ответить на два важных вопроса, вытекающих из приведённых выше данных: 1) в какой мере антипольские настроения литовцев влияли на осознание необходимости земельной реформы и на выбор способа её осуществления; 2) и наоборот – в какой мере необходимость проведения земельной реформы усиливала упомянутые антипольские настроения.

Положение, в котором оказалось формирующееся литовское государство, было чрезвычайно трудным: угроза большевистской оккупации, трудности с созданием литовской армии и местных структур власти; с одной стороны – политическая пассивность и недоверие значительной части населения к Государственному совету (Тарибе), а с другой – его восприимчивость к большевистским лозунгам социального равенства65.

Несомненно, руководители возникавшего литовского государства знали о жажде земли у масс безземельных и малоземельных крестьян, а также о том, что – как пишет Жепкайте – «усадьбы, в большинстве управлявшиеся поляками, в глазах крестьян были основной причиной их тяжёлого экономического положения»66. Тяжёлая послевоенная экономическая ситуация, неясные политические перспективы, растущая популярность большевистских лозунгов, отсутствие более решительной власти привели к стихийному процессу самовольного захвата усадебной земли снизу. Чаще всего эксцессы захвата и незаконной обработки земли касались временно бесхозных имений, владельцы которых во время войны находились в России или в Польше. Так, в марте 1919 г. на собрании сельскохозяйственных рабочих в Алексотасе (Aleksota) было решено взять в пользование усадьбы в Норейкишкес (Norejkiszki) и Киндеришкес (Kinderyszki), покинутые владельцами67. Подобного рода действия в конце 1918 и в первой половине 1919 г. охватили всю Литву.

Земельный голод побуждал руководителей формирующегося государства воспользоваться этим и в глазах крестьян связать создание независимой Литвы с удовлетворением их требований. Особенно актуальным был вопрос о создании собственной армии. В мае 1919 г. Э. Ромер писал в своём дневнике, что от армии уклоняются все, между тем большевистский лозунг захвата усадебной земли будет популярен68. Даже подозревая его в преувеличении общественной пассивности по субъективным причинам, мы имеем достаточные основания доверять подобным утверждениям. В воспоминаниях и тогдашней прессе встречаются сходные оценки.

Мнения, доходившие до Каунаса (Kowno), подтверждали, что сочетание национальных и социальных мотивов встретит живую поддержку. Об этом свидетельствовали выступления делегатов II Литовской государственной конференции в феврале 1919 г. Представитель народников Янкаускас заявил тогда: «Помещики-поляки наш лес пропили, усадьбы продали крестьянским банкам (...). Не стоило бы отобрать у них землю? Поляки объединяются в легионы и хотят захватить Литву и колонизовать усадьбы»69. Стоит обратить внимание, что конференция приняла предложенную христианскими демократами резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Поляки серьёзно готовятся при первой возможности колонизовать литовские усадьбы польскими пришельцами, а наших безземельных и малоземельных оставить в таком же тяжёлом положении, в каком они находились до сих пор»70.

Отклики из провинции свидетельствовали, что в стране растёт социально-национальное напряжение. Например, в сообщении Литовского бюро печати из Рокишкского (rakiszski) уезда ситуация представлялась так: «Когда отсюда прогнали большевиков, население очень радостно встретило освободителей. Особенно малоземельные, поскольку они ждали, что власть разделит усадьбы. Теперь будто бы очень недовольны возвращением помещиков. По мнению людей, чтобы защититься от врага, надо уничтожать его изнутри, а между тем помещики-поляки, пользуясь людским трудом, собирают его плоды и ещё помогают легионерам»71. Подобные сообщения поступали и из других местностей: «Население недовольно тем, что [власть] наделяет полномочиями местных помещиков, называющих себя поляками. Люди хотят, чтобы такие уполномоченные как можно скорее были отстранены, поскольку они слишком эксплуатируют людей. Насколько можно заметить, большинство населения настроено враждебно к полякам. Местное население ждёт, чтобы скорее состоялся Учредительный сейм и земельная реформа»72.

Следует отметить, что большинство крестьян было враждебно настроено не только к помещикам-полякам, но и против сохранения каких бы то ни было усадеб вообще. Интересным источником являются донесения разведки из Юрбаркского (jurbarski) района начала 1920 г.: тамошнее население было встревожено возвращением имения Васильчикова владельцу и будто бы намеревалось организованно этому воспротивиться; местные партизаны собирались даже уничтожить усадьбу; люди не доверяли властям из-за чиновников, принимавших подобные решения73.

Взгляды на земельную реформу, господствовавшие в литовской политической элите в первой половине 1919 г., изложил один из ведущих теоретиков, а впоследствии и исполнителей этой реформы, ксёндз М. Крупавичюс: наделяя нуждающихся землёй, можно будет уменьшить численность пролетариата, выбить оружие из рук демагогов, обеспечить спокойствие в государстве, необходимое для блага общества. Землю для проведения реформы можно найти только в усадьбах, поэтому для блага общества следует использовать панскую землю74. Национальная чуждость помещиков рассматривалась как обстоятельство, облегчающее реформу.

Как уже отмечалось, эти мысли Крупавичюса соответствовали господствовавшим в первой половине 1919 г. взглядам, согласно которым следует добиваться стабильности путём создания её основы – сильного литовского крестьянства, а также противостоять большевистскому влиянию, провозглашая радикальные социальные лозунги. В то время антипольский аспект реформы играл скорее второстепенную роль. Позднее эта позиция излагалась перед различными представителями западных государств, чтобы оправдать реформу в глазах западноевропейского общественного мнения. Когда во время собрания на квартире епископа П. Каревичюса в Каунасе, с участием высшего духовенства и деятелей партии христианских демократов, папский визитатор Литвы и прибалтийских стран А. Дзеккини упрекнул литовское правительство в том, что проводимая земельная реформа попирает право собственности помещиков, епископ П. Бучис парировал: «Я сказал, что нынешнее положение литовского правительства заставляет выбирать одно из двух: либо защищать право и собственность помещиков, либо защищать литовский народ от безбожного коммунизма»75.

В то время литовская пресса, формировавшая образ литовского государства как гаранта победы литовского крестьянства в борьбе за землю, указывала и на национальный аспект этого вопроса. Сильнее всего осуждалась нелояльность литовских поляков по отношению к формирующемуся государству и поддержка ими Польши и польской армии. Такие настроения однозначно объяснялись стремлением с помощью Польши прервать демократические преобразования в Литве, чтобы сохранить господствующее положение поляков. Уже в феврале 1919 г. раздались категорические призывы: «И первая, и, может быть, даже величайшая опасность для Литвы, не считая русских, – это наши алчные соседи – поляки. Они, поддерживаемые нашими помещиками и ими призываемые, как слышно, уже собираются напасть на Литву. (...) В это время обязанность каждого литовца – бдительно следить, что поделывают помещики, ибо почти каждая усадьба в Литве – это маленькая Польша, это место, где для нас куются новые рабские цепи: помещики в своих усадьбах обучают польских солдат, они отправляют свою молодёжь в польскую армию, шлют полякам деньги, лошадей и иную помощь»76.

В том же духе обращения появлялись после того, как в апреле 1919 г. польская армия заняла Вильнюс (Wilno), и после начала летом того же года польско-литовских столкновений. Христианско-демократическая и народническая пресса развернула кампанию, призывавшую к скорейшему разделу земли, – одновременно формируя атмосферу тотального недоверия к полякам. На конференции партии христианских демократов, заседавшей в Каунасе, была принята резолюция, требовавшая: 1) всех польских помещиков выслать из прифронтовой полосы в глубь Литвы, 2) держать их под пристальным наблюдением, 3) ввести контроль над имениями помещиков, живущих в собственных усадьбах, 4) конфисковать имения всех польских помещиков, поддерживающих чужие войска, 5) всех арестованных поляков немедленно передать суду77.

Будущей земельной реформе придавался всё более антипольский характер. Например, в июне 1919 г., после принятия «Закона о наделении военнослужащих землёй», правительственная „Lietuva” комментировала это так: «Литовцы вступают в армию, чтобы освободить землю своих отцов. И недопустимо, чтобы много земли в Литве оставалось не в руках литовцев, а в руках тех людей, которые даже в своей крови не чувствуют себя сынами Литвы, а мечтают только о Варшаве, Москве, Берлине...». Вопрос о земле будет решать Учредительный сейм, – оговаривалась редакция, – однако ясно, что Сейм не оставит много земли тем, кто её не обрабатывает или действует во вред Литве78.

Летом 1919 г. в литовской прессе стало вырисовываться чёткое разделение: Литву созидают литовцы – крестьяне, тогда как поляки – помещики хотят её уничтожить, поэтому с ними следует обращаться как с врагами, а их имущество можно рассматривать как имущество врага. Эта позиция нашла отклик на митингах, проходивших по всей стране. В резолюции, принятой 24 августа 1919 г. в Лаздияе (Łoździeje), требовалось, в частности: «2. Всех помещиков, как явно поддерживающих усилия поляков и других враждебных Литве людей, немедленно выслать в глубь Литвы, чтобы, находясь близ фронта, они не мешали нашей армии очищать отчизну от неприятелей и не поддерживали словом и имуществом польские легионы и других наших противников. 3. Их усадьбы передать под опеку местных комитетов, чтобы они не могли извлекать из них выгоду для наших противников»79. В других аналогичных резолюциях не довольствовались надзором над имениями и призывали к скорейшему их разделу. В резолюции, принятой на митинге в Дельтуве (Dełtowa) 6 октября 1919 г., требовалось: «Мы выступаем за то, чтобы литовское правительство немедленно начало делить имения между безземельными и малоземельными, помня, что в имениях все агитаторы польских захватчиков, шпионы (...) и прочие враги литовских крестьян находят приют под крышей польской шляхты. Скорее добьёмся раздела имений между безземельными и малоземельными! Долой сторонников барщины – поляков-помещиков!»80.

М. Ромер в своём дневнике 20 мая 1920 г. так комментировал настроения крестьян: для литовских крестьян и солдат Литва – это они сами, это крестьянская масса, говорящая по-литовски. Литва – синоним свободы, эта свобода литовская и не одинакова для всех, она опирается на привилегированное положение литовцев. Теперь есть Литва, и чужой элемент должен подчиниться литовцам81.

Такие настроения населения пытались использовать во время выборов в Учредительный сейм, когда большинство литовских партий стремилось завоевать голоса избирателей, провозглашая радикальные проекты земельной реформы. Например, Литовский крестьянский союз, опираясь на постановление съезда (15–16 февраля 1920 г.), обнародовал свою программу: земля тем, кто её обрабатывает, раздел имений свыше 50 десятин, земля для солдат должна быть бесплатной, немедленно должны быть конфискованы имения лиц, сотрудничающих с врагами82.

Лишь Пажанга (Партия национального прогресса) воздержалась от подобных радикальных лозунгов. Её представители выступали за установление нормы оставляемой земли, обосновывая это экономическими мотивами: литовское сельское хозяйство, основанное на мелкой земельной собственности, было бы отсталым и не смогло бы конкурировать на европейских рынках, тогда как крупные хозяйства позволили бы успешно использовать новейшие достижения и хозяйствовать эффективно. Напоминалось, что, признавая частную собственность, следует применять этот принцип и к помещикам, даже если они являются «негосударственным элементом»83. Представляется, однако, что такая программа стала одной из причин неудачи этой партии на выборах в Учредительный сейм.

Ещё более сильный антипольский импульс проектам земельной реформы придало дальнейшее развитие польско-литовских отношений. Реагируя на события сентября 1920 г. (военное поражение в южной Литве), Учредительный сейм 25 сентября опубликовал обращение к населению, основными тезисами которого стали утверждения: поляки, ведомые литовскими помещиками, нападают на Литву, которую хотят поработить, а землю заселить поляками, ибо помещики знают, что в независимой Литве именно они лишатся имений84. Аналогичные лозунги 29 сентября были повторены в обращении к обществу Главного комитета обороны Литвы, созданного представителями различных партий. Среди важнейших акцентов развернутой Комитетом пропагандистской деятельности было утверждение, что после занятия Литвы поляками земельная реформа будет полностью остановлена, а также будет отобрана та усадебная земля, которая уже досталась крестьянам, а поляки станут колонизовать Литву. После похода Люциана Желиговского к призывам народников и христианских демократов следить за помещиками-поляками и даже преследовать их присоединились и социал-демократы. В декларации Центрального комитета этой партии об обороне страны от 27 октября 1920 г. требовалось: «Взять под надзор усадебные хозяйства и самих помещиков, чтобы врагам не передавались зерно, продовольствие, лошади, чтобы им не оказывалась иная помощь»85. Высказывания по вопросу о земельной реформе становились всё более радикальными, а во взглядах на этот вопрос всё более распространённой становилась схема, вытекавшая из тезиса о том, что польско-литовскую войну развязали помещики: война вынудила Литву содержать большую армию, причинила много иного ущерба, поэтому не стоит обсуждать справедливую плату за землю, а нужно скорее конфисковать усадебные имения в пользу государства для возмещения ущерба. Вновь единственным оппонентом подобных призывов стала Пажанга, предлагавшая отказаться от столь сильного акцентирования национально-социальных аспектов. Прогрессисты соглашались на парцелляцию земли только тех владельцев, которые служат в польской армии. Правда, это не помешало партийной прессе Пажанги печатать стишки вроде: «Это поляк, выродок народов, / Несёт нам оковы и убийства, / Ища утраченных усадеб»86.

Самые разнообразные антипольские лозунги находили живой отклик в литовском обществе. Разведка доносила из провинции: «Настроение людей против поляков значительно усилилось (...). Все готовы прийти на помощь Государству по мере средств и сил и с величайшей ненавистью относятся к полякам, живущим в Литве. Слышно много голосов, что всех поляков, начиная с помещиков и кончая неимущими, которые хоть раз высказались в пользу Польши, следует без промедления изгнать из Литвы»87. Много внимания уделялось и социальному аспекту. На митинге в Рокишкисе (Rakiszki) (3 X 1920 г.) была принята резолюция, гласившая: «Просим власть не позволять себя обманывать, а решительно взяться за оружие, суровыми мерами против помещиков покончить с нуждой безземельных и малоземельных; требуем немедленной конфискации имений помещиков, служащих противнику (...). Нашему правительству в этих трудах выражаем полное доверие»88.

В таких условиях Учредительный сейм именно в это время взялся за упорядочение аграрных отношений в Литве. С 20 сентября рассматривался проект закона о пользовании землёй частными владельцами. В ходе дебатов самую горячую дискуссию вызвало намерение взять под государственную опеку имения, покинутые владельцами. Представитель польской фракции А. Граевский в одиночку пытался возражать, тогда как литовцы заняли категорическую позицию. Представитель Крестьянского союза А. Римка, говоря о находящихся в Польше помещиках, заявил: «Здесь действительно нужно провести демаркационную линию и сказать, что таким людям, вернутся они или не вернутся, – ни земля, ни усадьбы не могут быть даны». Это высказывание было встречено горячими аплодисментами89.

Дебаты прервали трагические для Литвы события конца сентября – начала октября. 25 сентября состоялось чрезвычайное заседание Учредительного сейма, на котором лидеры литовских партий определили свои позиции. Лидер народников М. Слежявичюс подчеркнул, что народ, идя на борьбу, должен знать, за что он борется: «Все земли помещиков должны быть немедленно изъяты (...) и отданы трудящимся людям. Трудящиеся люди, кладя свои головы за отчизну, должны знать, что земля не останется в руках изменников нашей отчизны». Одновременно он призывал к надзору за местными помещиками – если не в концентрационных лагерях, то в их собственных усадьбах90. Лидер социал-демократов С. Кайрис в своей речи также заявил, что нынешняя литовско-польская война – это война за усадьбы91. Лидер христианских демократов Крупавичюс подчеркнул, что за польской армией стоят литовские помещики, и согласился со Слежявичюсом, что к ним следует применить суровые меры92.

Обсуждение закона о земельной реформе было продолжено в 1921 г., в условиях всё ещё неурегулированных отношений с Польшей (шли переговоры вокруг проектов Иманса). Во время первого чтения «Закона о земельной реформе» 29 апреля 1921 г. представитель народников В. Наткявичюс заявил: «(...) возвращая землю, мы тем самым говорим, что опорой и основой нашего государства является крестьянин. (...) Мы твёрдо намерены вырвать с корнем всякую экономическую силу помещиков и преградить путь реакции с их стороны»93. Во время второго чтения, 21 июня, представитель социал-демократов Й. Плечкайтис был ещё категоричнее: «Право есть сила (...). Пока была сила помещиков, до тех пор было и их право; ныне не только в Литве, но и вообще повсюду их силы убывают, их права сужаются – они переводятся в группу людей второго сорта»94.

В одной из своих статей о земельной реформе того времени А. Римка утверждал, что первоначально мнения о не подлежащем парцелляции минимуме не были столь радикальными. Они изменились летом 1920 г., после того как поляки, поддерживаемые помещиками, начали поход на Литву. Тогда уже даже те, кто более всего ссылался на принципы права и экономики, не могли удержаться от соблазна направить земельную реформу против врагов Литвы. «И я нисколько не сомневаюсь, что если бы не было польских нападений и оккупации, не было столь явной и бесспорной поддержки и непосредственного содействия этим нападениям и оккупации со стороны большинства наших помещиков, то не только в Учредительном сейме оказался бы в значительной мере иной проект нашего закона о земельной реформе, но и в самом Учредительном сейме не было бы таких дискуссий»95.

Здесь следует отметить, что Римка был прав лишь в отношении антипольской риторики в Учредительном сейме. Взгляды этого виднейшего теоретика народников по аграрным вопросам на решение проблемы земельных отношений в Литве сложились ещё до Первой мировой войны, в начале XX века. Уже тогда он обосновывал, что наиболее эффективным является сельское хозяйство, основанное на средних и мелких хозяйствах96.

Формирование аграрной программы христианских демократов, наиболее влиятельной политической силы тогдашней Литвы, также имело несколько иные особенности. В конце Первой мировой войны существовали два ответвления этой партии: в России и в оккупированной немцами Литве. «Литовская» ветвь была настроена довольно консервативно. В одной из статей, посвящённых аграрным отношениям в Литве, в мае 1918 г. писалось, что хотя помещики и денационализировались, в независимой Литве все её жители, а особенно землевладельцы, будут её гражданами и должны будут трудиться на её благо. Следовательно, по национальным причинам нет необходимости дробить усадьбы. Крупная собственность может хозяйствовать эффективнее, поэтому нужно установить максимум землевладения, например 200 десятин, а остального не отбирать, а обложить более высокими налогами. Это вынуждало бы лучше хозяйствовать или продавать часть земли. Такая позиция обосновывалась тем, что нельзя нарушать право частной собственности97.

По мере возвращения беженцев из России обе ветви христианских демократов объединялись в одну партию, первая конференция которой состоялась 20 ноября 1918 г. в Вильнюсе. Наибольшие разногласия возникли именно по поводу аграрной программы. «Российская» ветвь во главе с Крупавичюсом была значительно радикальнее. Под влиянием российских событий и опасаясь, что большевизм и в Литве найдёт благоприятную для себя социальную почву, они видели необходимость такого раздела земли, который уменьшил бы численность пролетариата и социальную напряжённость в Литве. Именно эта точка зрения победила и предопределила выбор радикальной программы земельной реформы98.

На ещё одно важное обстоятельство – поиск общественной поддержки в определённых кругах крестьянства – указал в 1921 г. во время заседаний Учредительного сейма представитель блока христианских демократов Й. Вайлокайтис, утверждая, что норма оставляемой земли выводится партиями исключительно из партийных соображений. Народники опирались на безземельных и малоземельных и предлагали норму в 50 десятин, поскольку их электорат более крупных хозяйств не имел. Христианские демократы хотели оставить 70 десятин, но и они руководствовались намерением не затронуть крестьянских земель, поскольку крестьяне, как правило, более 70 десятин земли не имели99.

По сравнению с земельными реформами, проведёнными в то же время в Эстонии и Латвии, реформа в Литве была менее радикальной: оставляемая бывшим владельцам норма земли была больше, и они могли выбрать лучшую часть имения (например, в Латвии подобного принципа установлено не было, и чаще всего усадебные центры с постройками отбирались)100. В Литве за отбираемую землю выплачивалась, пусть и символическая, компенсация. Разрешалось сохранить до 25 га леса, полностью оставлялся живой инвентарь. Владельцы сохранили также все промышленные предприятия и городскую недвижимость101.

Все упомянутые обстоятельства вынуждают пересмотреть оценку литовской земельной реформы как осуществления запрограммированных антипольских целей (как в смысле цели, так и в смысле избранного способа исполнения). Антипольская риторика и её увязка с социальными вопросами позволили успешно использовать антипомещичьи настроения и «земельный голод» крестьянства и стали оправданием и обоснованием осуществления уже ранее намеченных целей.

Вернёмся, однако, к поставленному в начале статьи второму вопросу: в какой мере необходимость земельной реформы стимулировала антипольские настроения в Литве. Представленный в настоящем исследовании материал позволяет утверждать, что в господствующих настроениях литовского крестьянства существовали соответствующие предпосылки для увязывания социальных и национальных вопросов. Пропаганда, с помощью которой стремились использовать настроения крестьянства, подчёркивала опасность со стороны Польши для осуществления его чаяний, стимулировала инструментальное отношение к литовским полякам – помещикам и их имуществу. Их рассматривали как источник удовлетворения этих чаяний и одновременно – как очаг потенциального сопротивления их осуществлению. Под влиянием этой пропаганды на рубеже второго и третьего десятилетий XX в. формировалось отношение более широких кругов литовского общества к Польше и литовским полякам. Поэтому всякое известие о польской угрозе встречало резко негативную реакцию (например, не случайно проекты Иманса вызвали столь сильное противодействие литовского общества).

Политическая элита тогдашней Литвы также находилась под давлением убеждения, что Польша неизбежно будет стремиться не допустить проведения земельной реформы за счёт помещиков-поляков. Часто повторявшиеся лозунги о том, что на польские правящие круги слишком большое влияние имеют литовские помещики и поэтому основной целью Польши является приостановка раздела усадеб, были преувеличены и в значительной степени обусловлены прагматическими пропагандистскими мотивами. Однако такие подозрения имели определённые основания. Помещичье сословие было главной опорой польскости и наиболее активной частью польского общества в Литве и было склонно связывать собственное будущее с польским государством. Не было сомнений, что Польша будет стремиться защитить этот социально-национальный слой и прежде всего его собственность и экономическое положение. Не говоря уже о национальных демократах, сам Ю. Пилсудский, который ведь был более благожелательно настроен к «кресовым» народам, в беседе с одним из лидеров белорусского национального движения советовал договориться с помещиками, чтобы успокоить их в вопросе о земельной реформе102. Эти тенденции были известны в Литве и не могли не вызывать опасений за будущее реформы.

Убеждённость в необходимости земельной реформы и в стремлении Польши не допустить её проведения стала одной из основных причин уклонения от каких-либо более тесных отношений с этим государством. Это проявлялось всякий раз, как только вопрос о польско-литовских отношениях становился актуальным. Например, особенно явно обеспокоенность судьбой реформы проявилась в 1921 г. во время дискуссии о проектах Иманса. Процитируем хотя бы выступление представителя Крестьянского союза Ю. Стаугайтиса на заседании Учредительного сейма: «Я даже сомневаюсь, сможем ли мы тогда (после принятия проекта Иманса – А. А.) надлежащим образом решать вопрос о земле, будем ли мы в состоянии провести земельную реформу»103.

Резюме (Summary)

Психологические аспекты земельной реформы в Литве

В статье анализируется зависимость между стремлением литовцев осуществить земельную реформу и антипольскими настроениями литовского общества. Автор пытается ответить на вопрос: в какой мере антипольские настроения литовцев влияли на решения о форме земельной реформы и, наоборот, – как убеждённость в необходимости реформы ожесточала антипольские настроения? Взгляды на земельную реформу радикализировались по мере ухудшения польско-литовских отношений; лишь Партия национального прогресса «Пажанга» была её постоянным оппонентом по экономическим соображениям. Однако в конечном счёте, по мнению автора, литовская земельная реформа, хотя и сопровождалась антипольской риторикой, не была осуществлением антипольских целей и по сравнению с реформами в Эстонии и Латвии была менее радикальной.

Резюме (Santrauka)

«Психологические моменты в вопросе о земельной реформе»: несколько замечаний о земельной реформе в Литве

Литовское дворянство-помещики до Первой мировой войны сумело удержать в своих руках почти половину всей используемой земли, при этом большая часть крупных землевладельцев в Литве была поляками. Земельная реформа 1922 г. нанесла этому слою ощутимый удар, фактически уничтожив его могущество. В статье обращается внимание на два специфических вопроса, связанных с проблемой земельной реформы: 1) в какой мере на понимание необходимости земельной реформы и на избранный порядок её проведения повлияли антипольские настроения литовцев (значение последних особенно подчёркивают польские историки); 2) с другой стороны, в какой мере необходимость осуществить земельную реформу стимулировала упомянутые антипольские настроения литовского общества.

Обстоятельства, в которых оказалось формирующееся независимое литовское государство, побуждали его политическую элиту воспользоваться настроениями и ожиданиями литовского крестьянства. Социальные вопросы были увязаны с национальными, а независимое государство представлялось гарантом удовлетворения этих ожиданий. Вряд ли можно считать земельную реформу в Литве осуществлением запрограммированных антипольских целей. Сопровождавшая подготовку реформы антипольская риторика скорее позволила воспользоваться антипомещичьими настроениями крестьянства и его земельным голодом, а также стала оправданием осуществления уже ранее намеченных целей. С другой стороны, убеждённость в необходимости земельной реформы и в стремлении Польши не дать осуществить её желаемым образом стала одной из важнейших причин, побуждавших как более широкие слои литовского общества, так и политическую элиту с особым подозрением смотреть на это государство и избегать сколько-нибудь тесных связей с ним.

Примечания

50. Заглавие статьи отсылает к проблеме, обозначенной уже в издании 1922 г., где писалось: «Здесь в значительной степени проясняются психологические аспекты вопроса о земельной реформе. Помещик в глазах крестьянина, вообще говоря, – захватчик его земель, попиратель его прав, усмиритель и вредитель всей жизни литовской деревни. Поэтому стоит отметить ещё одно: в тех местностях, где влияние усадеб было сильнее, в округе которых больше ополяченных, там и сельское хозяйство стоит ныне ниже, и образованность людей, и общий уровень культуры сельского населения заметно ниже. Можно утверждать, что доля ополяченных лиц в различных районах Литвы находится в обратной зависимости от уровня земледелия и народной культуры этих районов». (Lietuvos žemės ūkis ir žemės reforma, Kaunas 1922, с. 31).

51. P. Łossowski, Kraje bałtyckie na drodze od demokracji parlamentarnej do dyktatury (1918–1934), Wrocław – Warszawa – Kraków – Gdańsk 1972, с. 31.

52. P. Łossowski, Stosunki polsko-litewskie w latach 1918–1920, Warszawa 1966, с. 22.

53. R. Žepkaitė, Diplomatija imperializmo tarnyboje: Lietuvos ir Lenkijos santykiai 1919–1939 m., Vilnius 1980, с. 13.

54. V. Kniūraitė, 1922 m. žemės reforma Lietuvoje, Vilnius 1994, с. 48–49.

55. Там же, с. 24.

56. G. Vaskela, Žemės reforma Lietuvoje 1919–1940 m. Analizuojant Rytų ir Vidurio Europos agrarinės raidos XX a. III–IV dešimtmečiais tendencijas, Vilnius 1998, с. 65.

57. Там же, с. 177.

58. Там же, с. 180, 244.

59. P. Łossowski, Kraje bałtyckie, с. 32; tenże, Polacy w Estonii, Łotwie i Litwie, „Studia z dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej”, т. 29, Warszawa 1994, с. 95.

60. P. Eberhardt, Przemiany narodowościowe na Litwie, Warszawa 1997, с. 135. Правда, автор далее признаёт: «Её (земельной реформы – А. А.) целью была не только борьба с польскостью. Одновременно власти намеревались изменить аграрную структуру сельского хозяйства. Стратегической целью было создание зажиточного крестьянского слоя» (с. 135–136).

61. R. Žepkaitė, op. cit., с. 286.

62. L. Truska, Burżuazyjna reforma agrarna 1922 r. na Litwie, „Roczniki Dziejów Społecznych i Gospodarczych”, т. 39, Warszawa – Poznań 1978, с. 107.

63. G. Vaskela, op. cit., с. 102.

64. A. Kasperavičius, Kształtowanie się litewskich struktur państwowych i problem porozumienia się z Polską, „Rok 1918. Odrodzona Polska w nowej Europie. Problemy ustrojowo-prawne”, Warszawa 1999, с. 132.

65. В начале 1919 г. местные комитеты в Литве часто приобретали большевистский характер ещё до занятия территории Красной армией и даже в тех местностях, куда она не дошла. По существу, этот процесс был обусловлен неверием самих литовцев в возможность создания независимого государства. Многие воспоминания того времени передают следующую реакцию населения на саму идею независимого литовского государства: «В широких кругах сельских хозяев эта мысль была совершенно чужда и даже воспринималась как несерьёзная. (...) Большинство людей было настроено скептически. Старики говорили: „Если царь не удержал, то как Литва удержит?“ – и махали рукой» (P. Pleskevičius, Mes nešėme laisvę. Lietuvos nepriklausomybės kovų savanorio kūrėjo atsiminimai, Hamilton 1961, с. 28–29). В такой ситуации большевистские лозунги социального равенства часто находили отклик. В отчёте Информационного отдела при Народном комиссариате по делам национальностей Советской России за 28 декабря 1918 г. – 11 января 1919 г. с удовлетворением заявляется: «Литовская Тариба доживает свои последние дни» (Lietuvos Ypatingasis archyvas, LKP dokumentų skyrius – Особый архив Литвы, Отдел документов Литовской коммунистической партии (ф. 3377, оп. 58, т. 91, л. 41).

66. R. Žepkaitė, op. cit., с. 13.

67. „Lietuva”, 19 III 1919, № 57.

68. E. Romer, Dziennik 1919–1923, т. 2, Warszawa 1995, с. 315.

69. Antroji Lietuvos Valstybės Konferencija, Kaunas 1919, с. 62.

70. Там же, с. 63.

71. Lietuvos Centrinis Valstybės Archyvas (Центральный государственный архив Литвы, далее: LCVA), ф. 394, оп. 15, т. 8, л. 59.

72. Там же, ф. 394, оп. 15, т. 8, л. 8.

73. Там же, ф. 378, оп. 2, т. 396, л. 2.

74. M. Krupavičius, Žemės klausimas Lietuvoje, Kaunas 1919, с. 7–8; A. Kasperavičius, op. cit., с. 132.

75. P. Būčys, Vyskupo P. P. Būčio atsiminimai. II dalis. Darbo baruose, Chicago 1966, с. 77–78.

76. „Lietuvos ūkininkas”, 23 II 1919, № 6.

77. „Laisvė”, 24 IX 1919, № 105.

78. „Lietuva”, 27 VI 1919, № 136.

79. Там же, 31 VIII 1919, № 191.

80. Там же, 5 XII 1919, № 263.

81. M. Römer, Dziennik, т. 27, Lietuvos Mokslų Akademijos Bibliotekos Rankraščių Skyrius (Отдел рукописей Библиотеки Литовской академии наук), ф. 138, т. 2253, л. 67.

82. „Lietuvos ūkininkas”, 22 II 1920, № 8; 4 IV 1920, № 14.

83. „Tauta”, 17 IV 1920, № 12; 5 V 1920, № 17.

84. „Lietuva”, 28 IX 1920, № 209.

85. „Socialdemokratas”, 28 X 1920, № 26.

86. „Tauta”, 16 X 1920, № 52.

87. LCVA, ф. 378, оп. 2, т. 396, л. 51.

88. „Lietuva”, 10 X 1920, № 220.

89. Steigiamojo Seimo darbai, Kaunas 1920, вып. 3, с. 386.

90. Там же, вып. 9, с. 402.

91. Там же, с. 405.

92. Там же, с. 408–409.

93. Там же, вып. 18, с. 3.

94. Там же, вып. 22, с. 29.

95. A. Rimka, Laiškai apie žemės reformą. 1. Šiek tiek istorijos paaiškinimų, „Lietuva”, 3 VI 1921, № 120.

96. V. Lukoševičius, Liberalizmo raida Lietuvoje XIX a. pab. – 1940 m., Vilnius 1995, с. 184–185.

97. „Vienybė”, 15 V 1918, № 17.

98. V. Lukoševičius, op. cit., с. 430–431. См. в том же труде подробнее о формировании аграрных программ литовских партий.

99. Steigiamojo Seimo darbai, Kaunas 1921, вып. 18, с. 24.

100. P. Łossowski, Kraje bałtyckie, с. 38.

101. L. Truska, op. cit., с. 112.

102. A. Kasperavičius, op. cit., с. 133.

103. Steigiamojo Seimo darbai, Kaunas 1921, вып. 26, с. 41.