Чтение XV (окончание). От первого раздела до Костюшко: современный русский
После первого раздела: православные Украины и Волыни, Четырёхлетний сейм, Пинская конгрегация 1791 года, второй и третий разделы и восстание Костюшко. С. 288-302. Текст с современной орфографией.
Русские жители Украины и части Волыни задумали было поправить решение союзных держав, произведших первый раздел Польши. В 1773 году они составили акт великой исторической важности, к сожалению, остававшийся в нашей науке неизвестным до последнего времени. Это – полномочие избранным депутатам в Петербург от имени жителей воеводств: киевского, брацлавского, подольского и Волыни, т. е. от всей западной Малороссии, просить Екатерину II, чтобы потребовала у Польши отмены стеснительных ограничений в трактате 1768 г. прав свободы совести, т. е. права переходить в православие: „буде же польский главный суд не позволит на желание их учинить удовольствие, то они (малороссы) своим верительным листом дают депутатам право поддать их самодержавию российскому под вечное защищение и подданство“. Но это была напрасная или, лучше сказать, преждевременная по тогдашним соображениям попытка. В Киеве, куда депутаты прежде всего обратились с своим актом, русские власти потребовали выбросить последнее условие, и депутаты отправились в Петербург только с просьбой о защите их прав на спокойствие совести.
После первого раздела наступил как бы отдых для Польши от долговременных смут и тревог. Время этого отдыха продолжалось двадцать лет и ознаменовано в истории последнего времени Польши некоторыми полезными делами. Польша тогда испытала на себе силу соседей и убедилась, что нужно жить скромнее. С другой стороны, освобожденная от значительной части лишних, совершенно не польских областей, она тем удобнее могла заняться своими внутренними делами. Наконец, такому повороту много способствовало и то, что польские партии, убедившись в своей несостоятельности, легче сдвигались в одну и охотнее окружали своего злополучного короля, Станислава Понятовского. В самый год первого раздела Польша уничтожила у себя по решению папы иезуитский орден. Громадные имения его и капиталы теперь обращались на устройство училищ под управлением училищной комиссии, во главе которой стояли очень умные люди, как Конарский, Чацкий, Коллонтай. Тизенгаузен занимался приведением в лучшее состояние промышленности, сельского хозяйства. Король поощрял науки. При нем писал польскую историю Нарушевич, щедро поощренный и русской императрицей Екатериной II. Поговаривали тогда даже об обеспечении положения хлопов.
Но польская жизнь не так сложилась, чтобы поляки могли выработать действительное народное благо. Его не было и в то, видимо счастливое время. Всеми улучшениями пользовалось только шляхетство, поднимавшее бурю при одном слухе о предположениях облегчить крепостное состояние. Поэтому хлопство и теперь также страдало, как и прежде, особенно хлопство русское. Поляки живо помнили гайдамацкие дела, а русский народ, оставленный под властью Польши, в свою очередь, видел, что часть его уже достигла целей гайдаматчины и находится под властью России.
Как только униатские священники были выпущены из Бердичева (1773 г.) и русские войска стали выходить из русско-польских областей, так сейчас же налегло на эти области старое иго – уния со всеми жестокостями старого времени. Православные священники подвергались опять изгнанию, церкви обращались в униатские и замещались униатскими священниками, которые старались сугубо отомстить за недавние свои невзгоды и иногда даже превосходили польских мстителей за уманскую резню. Так в 1776 г. в том самом городе Умани, где происходила эта резня, целая группа униатских духовных замучила варварским образом уманского протопопа, Кирилла Зельницкого. Проповедники христианской истины и любви выламывали этому протоиерею суставы, плясали на нем, изломали грудь и выдавили внутренности. Вновь напуганный и давно уже измученный народ по старому бросился на восточную сторону Днепра, жаловался, и искал в тамошних церквах христианского утешения. Но поляки устроили строжайшую стражу у Днепра и преграждали сношения. В особенности они затрудняли присылку оттуда священников в приходы, занятые униатами. Тогда народ стал посылать своих кандидатов для рукоположения в Молдавию. Намножилось в Украине безприходных священников, часто далеко не высоких качеств по образованию, но как сталь твердых в православии и народности. Они прятались по хуторам, мельницам; но производили такое сильное действие на народ, что образованнейшие и хитрейшие униаты сознавались в своем бессилии побороть этих безприходных священников. Слухи в Молдавии о затруднениях в Украине добывать православных священников вызвали оттуда на помощь украинцам бывшего призрендского митрополита (в старой Сербии) Евсевия, великого искателя приключений и смутотворца, но в тоже время весьма образованного человека и великого ненавистника униатов. Евсевий в 1778 г. прибыл из Молдавии в Украину, утвердился в Немирове, открыл здесь в роде епархиального управления и в сопровождении вооруженной стражи из сербов, валахов, в немалом числе населявших Немиров, объезжал свою, самозванно открытую епархию, и жестоко расправлялся с униатами. Много хлопот он наделал и польскому, и русскому правительству, и только в 1781 г. его выжили из пределов польского государства.,
Эта новая и совершенно неожиданная смута, без сомнения, имела не мало влияния на то, что Екатерина решилась ускорить давнее уже предположение устроить новую православную епархию в русских областях, оставшихся под властью Польши. Православным епископом для этой епархии был назначен в 1785 г. слуцкий архимандрит, Виктор Садковский. Но и эта мера не установила спокойствия, не смотря на крайнее миролюбие русского правительства, не смотря даже на податливость перед поляками новоназначенного епископа, который с разрешения Екатерины принял польское подданство и всеми мерами старался жить дружно с поляками и даже униатами.
Назначение православного епископа для русских православных подданных в польском государстве составляет любопытную страницу в истории польских понятий о свободе совести. Оно произвело взрыв негодований и воплей. В переписке того времени доказывалось, что это противно и опасно для католической церкви латинского и униатского обряда и не должно быть терпимо. И не какие-либо невежественные фанатики высказывали такие мнения, а образованнейшие люди польского общества, окружавшие короля, и в числе их самые, по-видимому, гуманные униаты – униатский митрополит Смогоржевский и его ближайший поверенный при польском дворе, королевский секретарь, потом луцкий униатский епископ, Левинский.
У униатов, впрочем, негодование против назначения в Польшу православного епископа имело особый характер. Они боялись, что величественность православного архиерейского облачения и службы будет подавлять их – униатов, и сознание, что они, исказив в унии православные обряды, уничижили и ее и Себя, было так сильно, что даже такой чистокровный по воспитанию и жизни поляк, как Смогоржевский, стал изучать православные особенности устройства храмов, а Левинский, когда его сделали викарным архиереем, стал просить дозволения служить в саккосе. В числе тогдашних униатов западной России оказался еще более сильный и, по всему видно, искренний реформатор унии. Это священник Туркевич, задумавший широкий план восстановления в унии всех православных обрядов с целью сближения униатов с православными и восстановления между теми и другими христианского мира. Но планы Туркевича не нашли себе поддержки в Малороссии, где он их развивал, и понятно почему. Не могла установить мира даже преобразованная уния там, где ее отвергали в самой сущности и желали прямо православия. Преобразование унии в смысле сближения с православием могло иметь смысл и жизнь там, где искажение унии сливало ее почти всецело с латинством и грозило ей с этой стороны гибелью. Так это было в белорусской стране и это дело тогда же, как увидим, поднимал новый и первый в России униатский епископ, Лисовский. В Малороссии планы примирения унии с православием наделали лишь беды и православным и униатам.
Поляки никак не могли себе представить, чтобы православный архиерей, хотя и принявший польское подданство, не был предан России и не действовал в Польше в русских интересах. Они окружали его цепью зорко следивших за каждым его шагом наблюдателей, к чему призваны были, между прочим, все монахи униатского базилианского ордена. Эти наблюдатели обратили особенное внимание на то, что Виктор пишет донесения в св. синод, и еще более на то, что он поминает русскую императрицу и празднует русские торжественные дни, и даже такие события, как русские победы в новой турецкой войне (1787 г.). Все это им казалось очень подозрительным. Подозрение еще более усилилось тем, что тогда, по случаю военных действий, в русских областях тогдашней Польши было опять много военных людей и торговцев из России, которые в столкновениях с поляками не затруднялись грозить им новою расправой с Польшей русской императрицы. Полякам представилось, что готовится новый бунт народа, а объезд Виктором в 1788 г. своей епархии представлялся им решительным с его стороны шагом к вызову этого бунта.
Польское правительство, находившееся под сильным влиянием начавшегося уже тогда, так называемого четырехлетнего сейма, постановило принять решительные меры против воображаемого бунта и столь же воображаемых руководителей его. Сеймовые маршалы издали прежде всего универсал, предписывавший всем выходцам из России, – торговцам и монахам удалиться из пределов Полыни в течение двух недель под страхом подвергнуться заключению в крепости, а все местные духовные должны были принести присягу на верность польскому королю и речи посполитой и впредь не поминать на богослужении царских особ иноземных. В тоже время дан был приказ арестовать Виктора. Он и был арестован с некоторыми членами его слуцкой консистории, но в начале же ареста от Виктора и его консистории потребовали издать духовенству указы, согласно вышеупомянутым требованиям. Это было исполнено, и Виктор затем препровожден в Варшаву для следствия и суда, где и просидел в тяжком заключении до 1792 г.
Приводить в исполнение указы Виктора и его консистории взялись сами поляки, и стали приводить к новой присяге не только духовенство, но и народ. При этом многие из них развернули поразительные свои способности вызывать бунты и, во всяком случае, тиранить невинных людей. Так, в Белоруссии особенно отличился польский поручик Мировский. Он изобрел свою присягу, требовавшую верности не только польскому королю и польскому государству, но и местному папу и его преемникам, и призывавшую все бедствия и казни на присягавшего и его дом, если он преступит эту присягу. Но кроме того Мировский и другие исполнители сеймового распоряжения касательно присяги предлагали присягавшим подписывать какие-то, неизвестные им пункты. Отказ вызывал казни, для чего заблаговременно приготовлялись розги, палки, а Мировский возил с собою даже палача и объявлял, что имеет над всеми право жизни и смерти.
Подобный образ действий особенно был опасен в Малороссии. Народ там с трудом привлекали к присяге; по с подписями на какие-то пункты дело было еще труднее. Народ думал, что ему предлагают подписываться на унию и решительно отказывался от подписки. Все русское население Польши приведено было этой присягой в страшное брожение, которое распространилось даже на униатское население волынской области. По крайней мере, чины польского правительства были в этом уверены, производили расследование, арестовывали и угрожали страшными муками многим униатским священникам.
Целая комиссия работала над разбором данных о бунте русского народа, написала и издала целое сочинение об этом, и представила сейму, который разобрал его, признал, что зло захвачено вовремя и 2 апреля 1790 г. маршалы сейма универсалами пригласили граждан польского государства возблагодарить Бога за избавление от угрожавшего бунта. Вслед за тем польский сейм преложил гнев на милость, призвал представителей православия на совещание об устройстве их самостоятельного церковного управления, составлен был проект, затем созвана в 1791 г. пинская конгрегация, которая под руководством польских комиссаров решила установить для православных Польши национальную церковь с зависимостью от константинопольского патриарха, с архиепископом, тремя епископами и многосложною низшею организацией, напоминавшей и протестантские общины, и униатские конгрегации, и польские сеймики, сеймы. Но этой национальной, сложно организованной церкви строго запрещалось самое существенное в ее жизни – общение с единоверною, русскою церковью. Это последнее запрещение, противоречившее самым основным началам православия вообще, и было главным вызовом ко всей этой сложной работе по устройству русской церкви в Польше. Наконец, среди более крайних ревнителей о восстановлении сил Польши стала бродить даже мысль об облегчении хлопа. Но это подняло целую бурю среди панов. Из среды панов, из полоцкого, например, воеводства, послам на сейм даже дана была инструкция, чтобы они всеми силами старались не допускать этой перемены, потому что хлопство необходимо для шляхетства, шляхетство погибнет при малейшей воле хлопства.
События показали, что и среди вышеупомянутых ревнителей широкой польской свободы крестьянская воля представлялась лишь как средство повредить России. Они видели и иные из них прямо высказывали, что Россия владеет умами и чувствами русского народа в Польше. Поэтому они думали, что если дать свободу русскому хлопу в Польше, то можно не только оторвать его от России, но идти с ним воевать самую Россию и разрушать ее. Очевидно, они думали повторить пугачевскую историю.
Вот, подлинная история Польши того времени внизу, в русском народе этого государства. Из нее можно видеть, каковы были задатки благ жизни для этого народа и какие в ней были настойчивые для России вызовы взяться опять за дела Польши и решить их по указаниям этой истории внизу, в самом народе.
Но кроме этой ясной и указывающей бесповоротное решение русско-польского вопроса, была еще другая, польская история наверху, в шляхетской среде, которая и тогда ослепляла у многих глаза для наблюдения и уразумения действительного хода дел, и до сих пор ослепляет.
Во время вышеописанных событий происходил четырехлетний, чрезвычайный сейм, завершившийся майской конституцией 1791 г. и затем вторым разделом Польши.
Польша, значительно объединенная в своих партиях, значительно ожившая в своем шляхетстве, естественно пожелала завершить здание своих улучшений, и решилась выработать новую политическую жизнь. В 1788 году составился для этой цели сейм, который превращен в бессменный, и четыре года работал над новою своею конституцией, которую наконец выработал и принял в 1791 г. 3 мая. По этой конституции Польша делалась монархическою страной с усиленной властью короля и его правительства и с более правильным парламентарным устройством, т. е. допущено решение дел но большинству голосов, а не по единогласному согласию, которое давало возможность самому негодному и даже подкупленному шляхтичу закричать: «Не дозволяю!», и весь сейм расстраивался.
Поляки превозносят свою майскую конституцию. Конечно, она имеет достоинства, особенно в сравнении с прежними порядками польской государственной жизни. Но считать ее образцом совершенства могут только одни польские шляхтичи. В ней сразу бросаются в глаза два капитальных недостатка. В ней нет свободы совести. Латинство в ней признается также фанатически господствующим, как и в старые времена. Иноверцам дается только частная, личная свобода в пределах веротерпимости, очевидно, по подражанию веротерпимости в России, но гораздо уже ее, т. е. без равноправности в государственной среде. Затем, в ней нет свободы хлопству. Допущено только облегчение, например, в том, что хлопа нельзя было убить безнаказанно, как в старые времена. Но известно, что это постановление сделано было еще на радомском сейме и сделано по настоянию представителя России, князя Репнина.
Мы знаем, в какие бедствия повергли многочисленные сеймовые сочинители конституции русского хлопа и всех русских польского государства перед обнародованием этой конституции и с каким законным правом русская императрица должна была теперь восстать против Польши, не смотря ни на какие ее конституции, и освободить от нее русский народ западной России, который Польша теперь не только отрезывала от России, даже в делах веры, но и собиралась поднять его против нее.
Русское правительство вполне тогда сознавало и это свое право и его обязательность. Никогда прежде Екатерина II не действовала но отношению к Польше с такою решительностью и в таком русском, народном направлении, как теперь. Она быстро заняла русские области Польши для окончательного присоединения их к России. Когда последовал в 1793 г. так называемый второй раздел Польши, то Екатерина велела отчеканить медаль с изображением карты отнятых областей и с надписью кругом ее: „отторженное возвратих“. Эта надпись была справедлива в том смысле, что в отнятых теперь у Польши областях не было ни одной местности, не принадлежавшей когда либо России, и что в этих областях, как увидим, жизнь восстановлялась с такою быстротой и силой, что не могло возникать никакого сомнения в прочности слияния с остальною Россией этих, некогда отторгнутых и теперь возвращаемых областей. Но эта надпись не верна в том смысле, что второй раздел не возвращал России всех русских областей Польши. По второму разделу к России отошли только часть Белоруссии по Динабург, Минск и Пинск, и часть западной Малороссии от Пинска до Каменец-Подольска почти по прямой линии. Остальная часть Белоруссии до Немана и дальше, и Волынь до Галиции и холмской области остались за Польшей. Не говорим уже о сейчас упомянутой Галиции, а также части холмской области, остававшихся еще от первого раздела за Австрией.
Неестественность второго раздела Польши еще больше увеличена была самими поляками и дипломатией того времени и увеличена до того, что совсем закрыла собой живое, историческое дело, – разрешение русско-польского вопроса.
После обнародования майской конституции многие поляки, поборники старых польских порядков, стали жаловаться соседним правительствам на незаконность преобразований, произведенных в Польше четырехлетним сеймом, и призывали их восстановить этот старый порядок с историческим польским правом кричать: «Не дозволяю!» К честным поборникам польской старины сейчас же присоединились поляки продажные, для которых деньги заменяли и всю нравственность, и все, что есть дорогого в родине. Дипломатия, т. е. собственно прусская, тем более обрадовалась этим жалобам, что еще в 1768 году ей удалось навязать Польше тягостное и беззаконное обязательство – не изменять своего внутреннего управления. Это давало предлог и Пруссии и Австрии поживиться теперь на счет Польши.
Таким образом, все дело второго раздела Польши перенесенное в область шляхетства и дипломатии, переставало быть исключительно русским делом, каким ему следовало быть, обращалось в общее дело соседей Польши, и разделу подвергалась уже и чисто польская земля, с польским народом, на историческую гибель в чужом, германском мире. Понятно, что рассматриваемый с этой шляхетской и дипломатической точки зрения второй раздел Польши представлялся делом измены дурных поляков и еще больше делом дипломатических интриг и неправд.
Поляки после этого раздела пришли в крайнее ожесточение и стали в положение людей, которые, постоянно теряя, сами вызываются на дальнейшие потери и отчаянно защищают последнюю мелочь. В 1794 году они собрали оставшиеся у них силы, увлекли и своего короля Станислава, и восстали против России и Пруссии. Известный Костюшко стал во главе восставших и даже кликал клич, но напрасный, к польскому простому народу. Союзники опять подавили поляков, причем особенно много сделал наш знаменитый Суворов.
Польша подверглась в 1795 г. третьему разделу, и на этот раз разделена уже вся. Россия получила западную часть Белоруссии и восточную Литвы до Немана и Вильнюса и Малороссию по западный Буг. Пруссия прибавила себе за-неманскую Литву, большую часть северной половины Польши с Варшавой, и сумела ворваться даже в пределы белорусского племени – Подлесье и врезалась даже далее на юго-восток, в нынешний белостокский уезд гродненской губернии. Австрия приобрела юг Польши – краковскую область, радомскую губернию и тоже еще более врезалась в русскую землю – холмскую область.
Польша кончила свое старое существование. Самое имя ее было уничтожено. Над ней совершился исторический приговор, давно заявленный историей и давно требовавший разделения ее, как польско-русского государства, на две части: русскую и польскую. Это был неминуемый приговор. Но к этому приговору, который мог бы и не касаться политической жизни чисто польской части Польши, Пруссия прибавила свою давнюю страсть живиться западно-славянскими землями, а примеру Пруссии последовала и Австрия, которая, как известно, вся сложена из различных кусочков и для которой все равно, какие получаются кусочки чужой земли, лишь бы получались.
Погибло польское государство, но не погиб польский народ, хотя и безмолвно присутствовавший при погибели своего отечества. В следующий раз мы увидим, как вырабатывалась снова польская государственность и вырабатывалась ли она из польского народа и на польской ли земле?