Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Чтение XV. Падение Речи Посполитой: современный русский

Шляхетская Польша XVIII века и положение православных, Георгий Конисский, Мельхиседек Значко-Яворский, гайдамаки и колиивщина, конфедерации и первый раздел. С. 265-288. Текст с современной орфографией.

Общий характер истории падения русско-польского государства, ее двойственность. История шляхетско-польская, дипломатическая. История народная, западно-русская. Состояние Польши при Августе III. Положение западно-русского народа. Униатская пропаганда в Белоруссии. Шляхетская колонизация и униатская пропаганда в Малороссии Замойский собор. Старания ввести его постановления в Малороссии. Оживление западно-русского народа со вступлением на престол Елисаветы Петровны и особенно при Екатерине II. Георгий Конисский, Гервасий переяславский и Мельхиседек Яворский. Жалобы православных. Дела Георгия и Мельхиседека. Посещение Гервасием своей паствы на западной стороне Днепра. Меры униатов. Мокрицкий. Неистовства польских войск в Черкасах, Жаботине, Телепине, Могилёве. Мученичество Данилы Кушнера и перенесение его главы в Переяславль. Заточение Мельхиседека. Волнение народа. Усилия Гервасия и освободившегося Мельхиседека успокоить его. Заботы русского правительства о православных. Диссидентский вопрос. Барская конфедерация. Гайдамацкое восстание и его неудачи. Арест униатских священников. Первый раздел Польши. Просьба малороссов принять их под власть России. Спокойные времена Польши, стремление к улучшениям, реформы. Бесплодность их или даже противоречие интересам народа. Народные страдания. Мученичество протоиерея Кирилла Зельницкого. Митрополит Евсевий. Назначение в польское государство православного епископа Виктора. Неудовольствие поляков. Арест Виктора. Расследование о бунтах. Пинская конгрегация. Майская конституция. Вмешательство России и Пруссии. Второй раздел Польши. Восстание ее под предводительством Костюшки. Третий раздел. Общее замечание о гибели Польши26.

История последних времен русско-польского государства состоит из двух, совершенно отдельных и непримиримых историй. Во-первых, история верхнего слоя этого государства, история шляхетско-польская, тесно связанная своими элементами с историей западной Европы и еще теснее с дипломатией соседних государств. Эта шляхетско-польская история последних времен русско-польского государства давно уже разрабатывается и много разработана, особенно во французских сочинениях, из которых большею частью и знакомилось с нею наше образованное общество; поэтому неудивительно, что оно часто проникалось сожалением и сочувствием к Польше без малейшего внимания к страданиям западно-русского народа от той же Польши, – неудивительно потому, что все французские сочинения о падении Польши – это иеремиада самая фальшивая, хотя и очень увлекательная.

Другая история русско-польского государства последних времен – это история народная, западно-русская27. На эту историю писатели или вовсе не обращали никакого внимания, или видели в ней лишь интригу русского правительства. Для нас она имеет особенное значение и мы увидим в ней самое логическое развитие прежней западно-русской истории.

Между этими двумя историями падения русско-польского государства, историей польско-шляхетской и западно-русской, народной, есть очень и очень немногие пункты общие, и то не пункты сделки между западнорусским народом и шляхетскою Польшей, как мы видели, например, при Хмельницком или еще более при Выговском и Мазепе, а пункты борьбы, самой решительной и неутомимой, при которой обе стороны уже совершенно расходились. Шляхетская Польша шла на запад, западно-русский народ к России. Мы будем излагать, как и прежде, ту и другую историю, но главное наше внимание будем обращать на последнюю.

Припомним себе общее положение русско-польского государства в XVIII столетии. Польша окружена была со всех сторон сильными государствами: Россией, Турцией, Австрией и Пруссией. Обнаруживать ей теперь стремление к широким идеям было очень трудно. Недавние и важнейшие ее счеты с Турцией были прерваны, как мы уже говорили, в 1739 г. белградским миром России с Турцией, по которому Польша оказалась совершенно отделенною от Крыма и на половину от Турции русскою полосою земли. С другой стороны, от шумной, политической деятельности Польшу неодолимо отклоняло внутреннее ее расслабление. После козацкой, русской и шведской войны при Яне Казимире, после турецкой при Собесском, после шведской же войны при Карле XII, Польша пришла в страшное изнеможение. Необходим был отдых, необходима была не громкая, но спокойная жизнь. История как будто нарочно присудила Польше для такой жизни и государя. В 1733 г. вступил па польский престол и управлял им 30 лет второй уже из Саксонии (первый при Петре, тоже Август) король, Август III, известный необыкновенными силами физическими, необыкновенным разгулом, но совершенно неспособный к важным, великим делам государственным. Поляки очень были довольны таким государем и усердно подражали ему в роскошной, веселой жизни. По словам Лелевеля, о Польше тогда говорили, что она существует неладом, но что ей в этом положении хорошо и безопасно. Польшу того времени сравнивали с постоялым двором, в который можно приехать, пошуметь и ехать дальше. Но не всем однако было удобно и безопасно среди этого неладу и шуму. Сеймы срывались один за другим, т. е. не принимались ни какие меры к улучшениям, и, что особенно было важно, не наказывались важнейшие шляхетские преступления. Можно поэтому представить себе, какое своеволие, какое бесчиние распространялось по всему польскому королевству. Своеволие сделалось даже каким-то геройством. Оригинальным типом такого геройства был в то время литовский магнат Карл Радивилл, известный под названием – «любезный пан» (обычная его поговорка). Он производил разные фокусы над всеми, кто подвертывался ему под руку. Вздумает ударить шляхтича за обедом ложкою по лбу, шляхтич получает удар и отправляется на свое место. Или вздумает вместо лошадей запречь в экипаж медведей и едет в костел, куда много съезжалось и других панов. Лошади папские бесятся, ломают экипажи. Радивилл вознаграждает убытки одною большой монетой, которую нарочно для этого вычеканивает. Паны станут делить и перессорятся. Или вздумает Радивилл сделать подарок соседу, приказывает навалить на воз жидов, притиснуть их жердию, свезти к приятелю и вывалить на дворе. Радивилл, впрочем при всем своем необузданном своеволии имел доброе сердце и сознательно не делал зла неисправимого. Но многие собратья его, идущие по той же дороге, доходили до невероятных крайностей. Многим из них, например, ничего не стоило попробовать ружье и убить жида. Люди вообще слабые, беззащитные страдали тогда от панов на каждом шагу. Но особенно тяжел и невыносим был панский деспотизм западно-русскому, православному народу. Русские православные были специальным предметом изобретательной жестокости панов. Увидит польский пан православного священника и прикажет обжечь ему бороду, избить и посадить в чулан или яму, а то вздумается ему отрезать православному палец, руку, и отрежет с полным спокойствием.

Само собою разумеется, что таким фанатическим настроением польских панов старались, как можно больше, воспользоваться латинские и униатские ксендзы. Они считали это время самым лучшим временем для пропаганды и занимались ею так усердно, как никогда. Никогда не бывало у них столько миссий, как в эти времена, в XVIII столетии. Миссии устраивались следующим образом. Составлялась экспедиция ксендзов, отправлялась в назначенное место и начинала дело пропаганды, т. е. проповедовала, исповедовала, обращала народ в латинство или унию. Местные власти усердно оказывали ей свое содействие и принуждали народ идти слушать проповедь, исповедоваться, обращаться в латинство или унию. Некоторые заключались в темницу, нередко подвергались невероятным истязаниям. Так Георгий Конисский в своей жалобе, поданной 1765 г. преемнику Августа, Станиславу Понятовскому, рассказывает, что одну православную женщину, жену русского из России, посадили в темницу с дитятей, избив перед тем мужа, так что он вскоре умер. Умерло в темнице и дитя. Несчастную женщину убеждали оставить православие, приказав сторожу держать ее руку над зажженной лучиной. Эту операцию производили иногда сами ксендзы. Не хочется верить всем этим делам, но об них говорят подлинные документы и люди, известные безукоризненною честностью. Никакое государство не могло существовать с такими порядками вещей. Но Польша все-таки продолжала существовать, пока рассказанные нами дела совершались главным образом в Белоруссии. Как ни страдал здесь народ от польских неистовств, но не мог ничего сделать. Его разбросанность, при множестве панов, решительно не дозволяла ему противопоставить свою силу. Другое дело, когда польские неистовства стали разыгрываться в Малороссии.

Малороссия, или собственно южная ее окраина, после 1739 г. заняла новое положение. До тех пор это была, большею частью пустыня, очень неудобная и опасная для поселения, потому что примыкала к Крыму и Турции и первая подвергалась их нападениям. После белградского мира она заслонена была от этой опасности Россией и оказалась весьма удобною страною. Польские паны устремились туда для новых поселений, селились на новых местах, древних землях вольного козачества, и скликали со всех сторон людей для колонизации, привлекая их приманкой разных вольностей, которые потом отнимали. Само собою разумеется, что за панами устремились и ксендзы латинские и особенно униатские. Вся Малороссия была тогда запружена ими. По спискам униатских церквей видно, что в это время (с 30 г. XVIII ст.) их настроено в Малороссии столько, как не строилось никогда в другие времена. Религиозная пропаганда здесь однако встречала сильные преграды. Малороссия почти не знала до тех пор латинства и даже унии. В тех местах, где утверждалась уния, униатство было только по имени, а на деле оставался весь православный строй религиозной жизни, – православное устройство церквей, православное богослужение, православная одежда священников. Искажение в унии православия латинскими и польскими нововведениями происходило до того времени собственно в белорусской стране, – сокращалась и изменялась церковная служба, изменялись церковное устройство, священническое облачение и одежда, и все это делалось вопреки всем условиям соединения западно-русской церкви с римскою, по чистому произволу полячившейся униатской иерархии.

В 1720 году эта ополячившаяся иерархия задумала узаконить эти отступления в унии от православного строя и на состоявшемся тогда соборе в Замостье узаконила их. Даже сам папа смутился от такой латино-польской ревности униатской иерархии, долго не утверждал постановлений замойского собора и когда утвердил, то сделал оговорку, что эти постановления не должны нарушать постановлений касательно всецелого соблюдения в унии обрядов восточной церкви. Однако униатская иерархия, предавшаяся латинству и Польше, решилась везде вводить свои искажения восточных обрядов, переделывала по ним церковные книги и решилась распространить эти искажения вместе с унией и на Украину.

Чтобы поколебать здесь православие, униатские власти принимали особенные меры. Они заводили консистории, семинарии, низшие училища, устроили миссии, выбирали для пропаганды самых даровитых и усердных духовных. Но успеху было все-таки мало. Грубый и окаменелый в схизме народ, как выражались эти проповедники, не хотел знать проповеднических трудов. Оказалось необходимым обратиться к обычному, мирскому содействию панов. В северо-западной части Малороссии униатам удавалось получать такое содействие; но на юге, на Украине, они встретили большое препятствие. Польские паны, поселившиеся здесь, особенно Потоцкие, Любомирские, и по старым преданиям от времен Палия, и по экономическим рассчетам, находили неудобным тревожить и разгонять народ униатскою пропагандою. Особенно тяжел был униатам Ксаверий Любомирский, напитавшийся вольнодумными идеями и смотревший на веру с промышленной точки зрения. Униатские власти подходили к нему с разных сторон, чтобы пробудить в нем религиозную ревность. Есть целая переписка их об этом деле, о том как они совещались, как придумывали разные средства образумить Любомирского. Долгое время им все не удавалось, но наконец представился удобный случай. У Любомирского умерла жена. Униаты увидели, что теперь самое удобное время добиться у Любомирского содействия. Он огорчен, религиозное чувство в нем ожило. Они решились повести дело так: Любомирский долгое время и в разных местах совершал панихиды по своей жене; униаты каждый раз, без приглашения, посылали от себя на эти торжества целые группы монахов, которые усердно молились и плакали об умершей жене Любомирского. Это естественно обратило внимание растроганного пана. Тогда один опытный униат подступил к Любомирскому ближе и убедил его оказать содействие унии. Униатская пропаганда энергично огласилась и в Украине. Православные церкви стали превращать в униатские, православных священников изгонять вон. Народ встревожился и здесь, как в Белоруссии. Но откуда и здесь могли взяться силы для защиты народного дела?

Мы знаем, что предшествовавшие смуты снесли с лица земли, смели все верхнее козачество, заразившееся или польскими началами или турецкими. Снесены были и козацкие группы времен Палия, преданные народу. Остатки их только сохранились в польских городах и панских поместьях, т. е. под польскою властью и польским управлением. Оставался, конечно, простой народ, но, казалось, без всяких средств найти себе объединение, руководителей. Объединение однако произошло; нашлись и руководители.

Начало этого нового оживления западной России тесно связано с именем русской государыни Елисаветы Петровны, а необычайное развитие его – с именем другой русской государыни Екатерины II. Русское, православное направление жизни, обнаружившееся в России с самого начала царствования Елисаветы Петровны, сейчас же стало отражаться во всей западной России и возбуждало оживленные надежды па лучшее будущее, – а случайно вызванное в Елисавете (Разумовским) внимание к малороссам произвело точно завоевание западной России, особенно Украины. Русский народ польского государства признавал Елисавету Петровну своей государыней и священники его – граждане того же польского государства – смело поминали ее в своих церквах. В 1755 году, при избрании ректора киевской академии Георгия Конисского на могилевскую епископскую кафедру обнаружилось, что и Белоруссия, и восточная и западная Малороссия составляют единое целое. Избрание это было всенародное. Далее, когда в 1762 году Екатерина II, при вступлении на престол, объявила в манифесте, что выступает на защиту православия и русской народности от иноземных посягательств, то этот манифест произвел в западной России впечатление, сильно смутившее тамошние униатские власти, а Георгий Конисский приветствовал Екатерину II на коронации, как государыню, не только от своего имени, но и от имени Белоруссии. И для всех тогда было осязательно, что русская государыня распоряжается Польшей. Она посадила на польский престол незнатного и неважного, но угодного ей человека – Станислава Понятовского.

Три главных руководителя западно-русского народа взялись теперь обдумывать и приводить в исполнение средства спасти этот народ от невыносимых тягостей польского ига. Это – сейчас упомянутый избранник этого народа белорусский епископ, Георгий Конисский, затем переяславский епископ Гервасий, которому вверены были православные Украины и который занял положение истинного патриарха для народа этой страны, и наконец, – игумен мотренинского монастыря (около Чигирина, у Днепра) Мельхиседек Яворский, – самоотверженный сотрудник этих руководителей и ближайший двигатель умов во всей Украине.

Народное русское оживление и ряд крупных событий, обративших на себя всеобщее внимание, обнаружились одновременно и в Белоруссии, и в Украине с 1765 года и чем дальше, тем яснее становились. В этом году из той и другой стороны последовали заявления русской, православной силы, озадачившие и польское правительство, и польское общество. Георгий Конисский сказал в Варшаве королю знаменитую речь о страданиях русского народа в Польше, сделавшуюся известной и в западной Европе, и затем подкрепил эту речь столь же сильным по богатству фактов мемориалом об обидах, там же поданным королю. В то же время Мельхиседек приносил в Петербурге жалобу на столь же тяжкие обиды православных в Украине. Жалоба передана в Варшаву в дополнение к жалобам Георгия Конисского, которому и поручено ведать все дело всей православной западной России. Как ценили в западной России этого общего западнорусского ходатая, это можно достаточно видеть из следующих выражений к нему чувств благодарности. „Помним ваши апостольские труды“, писал ему Гервасий. Тот же Гервасий, извещая киевского митрополита о делах Георгия в Варшаве, между прочим, выражал: „из Варшавы от апостольского трудника, преосвященного Георгия... письмо привезено“.

Этими словами Гервасий верно выражает не только свои личные чувства к Георгию Конисскому, но и воодушевление своей паствы, которое тогда же сказалось с новою поражающею силою. В том же 1765 году, летом, Гервасий, тогда уже глубокий старец, предпринял самое обычное в наши времена дело – посещение своей паствы на западной стороне Днепра; но это простое дело было тогда великим, историческим делом. Он двинулся в чужое государство и в такую часть своей паствы, которая около полустолетия не видала у себя архиерея. Поднялось сильное движение православного украинского народа к берегам Днепра, у которых (по западной стороне его) Гервасий объезжал монастыри, и увлекло его на значительное расстояние на запад, внутрь страны. Громадные толпы народа, даже отряды панских Козаков сопровождали Гервасия. Ему на пути устрояли триумфальные ворота и выходили навстречу с хоругвями. Это было торжественное, победоносное шествие смиренного, любвеобильного представителя самой неодолимой силы западно-русского народа, – православия, и перед ней все преклонялось.

В смущении закопошились высшие униатские власти и засели за трудную работу опровержения фактов мемориала Георгия и других жалоб православных. В еще большем смущении собрались в Телепине на совещание двигатели унии в Украине и едва спасли свою жизнь от народной ярости. Положение их стало еще труднее в следующем 1766 г. когда из Варшавы в Украину пришло известие, что Мельхиседек, находившийся уже в Варшаве, добился утверждения королем прав и вольностей православных. Во всей Украине уния от этих известий таяла, как воск. Народ с особенным усердием стал очищать от нее свои церкви к пасхе этого года, чтобы совершить этот великий праздник везде по православному. И в Белоруссии и особенно в Украине на помощь униатам пришли поляки и начали неистовые преследования православных под предлогом усмирения бунтов. В Украину вступило польское войско и, при содействии его, присланный нарочно в Украину великий фанатик, униатский официал Мокрыцкий стал восстановлять унию, – нападал на дома священников, конфисковал и истреблял их имущество, а самих забирал в свою резиденцию в Корсунь, тиранил и затем упорных препровождал на новые муки в средоточие униатского управления в Украине, в Радомысль.

Польские войска, бывшие под начальством Воронича, не ограничились этим содействием униатским властям. Они решились произвесть подавляющее и уже прямое действие на самое православное население и избрали для этого прежде всего самую выдающуюся местность по энергии православного населения, именно, Черкасы. Здесь, после отказа принять унию, поляки стали бить людей, раздирали рты, выворачивали ноги и руки. Затем распущено было известие, что все население будет уведено в недалеко отстоявший польский лагерь. Мужчины и женщины в ужасе разбегались по лесам и лугам, оставляя на произвол судьбы имущество и даже детей. В другой, тоже сильной своею приверженностью к православию местности – в Жаботине, поляки погубили необыкновенного деятеля, прославленного и в народной памяти, сотника Харька, друга и охранителя от опасностей Мельхиседека. Его Воронич потребовал в польский лагерь и без суда приказал отрубить голову, а вскоре перед праздником преображения господня вступило в Жаботин польское войско и заявило, что вырежет народонаселение. Для большей еще убедительности, польские воины стали приготовлять оружие, оттачивали сабли, ножи, и жаботинцы получили приказ утром в день преображения собраться во дворе начальника войска – Воронича. Народ приготовился к смерти и, явившись к Вороничу, заявил, что готов умереть за православную веру. Польский вождь пришел в неистовство; но не решился на ужасное дело – истребление всего населения Жаботина. Он пригрозил жаботинцам привести на них больше войска и прогнал со двора. Еще тяжелее пришлось жителям самой ненавистной униатам местности – местечка Телепина, где народ недавно разогнал собрание представителей украинской унии, в чем и Харько хотел принять участие, но опоздал. Мокрицкий издал декрет, которым все жители Телепина, и старые и малые, осуждались на смерть. Сомнение народа, чтобы можно было совершить такое невероятное дело, сильно разрушалось тем обстоятельством, что в Телепин действительно вступило пятьсот солдат, которые заявили, что присланы для казни парода. Телепинцы в ужасе послали к польскому вождю мольбу о помиловании и подарки, и покорились Мокрицкому, который и принял их обратно в унию и прочитал над ними разрешительную молитву. Но униаты и поляки не ограничивались таким легким завоеванием украинцев для унии, а решились для большего утверждения их в ней совершить торжественно в том же 1766 г. (след. во второй половине XVIII в.) казнь, которая своею лютостью живо напоминает не только времена инквизиции, но и времена языческих императоров, Нерона, Диоклетиана. Жители местечка Мглиева или Мглеева, у которых священник не соглашался бросить унии, решились лишить его возможности совершать службу и требы по-униатски. Они вынесли из церкви церковные вещи и спрятали в нарочно для этого сделанный сундук. Но к дарохранительнице с запасными дарами никто не считал себя вправе прикоснуться. На приходском совещании по этому поводу решено было избрать самого благочестивого и чистой жизни прихожанина и поручить ему взять с престола и спрятать дарохранительницу. Выбор пал на старика Данилу Кушнера. Данило повиновался, положил пред престолом три земных поклона, обернул свои руки церковной завесой, благоговейно взял дарохранительницу и поставил в сундук. Униаты пожаловались военным властям, заявив, что Данило не допустил униатского священника до совершения обедни, разбросал священные вещи, пролил чашу и спрятал ее, т. е. обвинили его в кощунстве и святотатстве. Польские власти воспользовались этим обвинением, чтобы навести ужас на народ, и, когда Данило отказался принять унию, осудили его на ужасную смерть. Для более внушительного зрелища они согнали народ из разных сел к своему лагерю под Ольшаной, и здесь обвили у Данилы руки паклей, облили смолой и зажгли. Страдалец от великой боли возопил к Богу: „Господи, Боже мой! что сие подал ми еси: но воля Твоя святая да будет на мне! Приими дух мой!“ Потом, посмотрев на народ, сказал: „православные христиане! Не веруйте вы униатам. Они прокляты и вера их проклята!“ Поляки смутились и хотели было прекратить казнь и отпустить страдальца. Но униатский протопоп Гдышицкий настоял, чтобы Даниле была отсечена голова, которая затем была водружена на столб, а тело его предано сожжению.

Но униаты и поляки сильно ошиблись в рассчете, когда ожидали подавляющего действия от этой казни. Спустя некоторое время, православные тайно унесли голову мученика за Днепр и направились к Переяславлю. Народ со всех сторон устремился туда же. В Переяславле 24 октября 1766 г. произошло небывалое торжество. Епископ Гервасий в облачении и с хоругвями, в сопровождении многочисленного духовенства и народа, вышел на встречу мученику, внес его голову в кафедральную церковь и здесь похоронил ее за левым клиросом.

Понятно, какие чувства к полякам и в частности к униатам вызывало это торжество в собравшемся народе, и тем сильнее было это чувство, что у всех тогда же было опасение за другого и самого видного в Украине человека – Мельхиседека, давно уже схваченного поляками. Его давно подстерегали поляки и униаты, когда он к весне того же 1766 года возвратился из Варшавы с королевскими грамотами о правах и вольностях православного западно-русского народа. В одну из поездок его за Днепр к Гервасий, в начале июля, они его схватили и заточили. Сначала никто из православных не знал, где он находится; затем узнали, что его заточили в дерманский монастырь на Волыни и хотят живого заделать (замуровать) в стене; наконец, пришло оттуда от него собственноручно написанное известие: „бедно стражду, смертно болен, в железах жестоких“. Заточение Мельхиседека, сопровождалось новыми бедствиями для жителей Украины. Иноки стали разбегаться из приднепровских монастырей, где народ только и находил тогда убежище и возможность удовлетворить своим религиозным потребностям.

Но мы знаем, что на торжественном прославлении мученика Данилы были собраны в большом числе силы и восточной и западной Малороссии. Объединение это естественно вызывало заботу общими силами помочь украинской беде. Действительно, тогда уже происходили сношения украинцев с запорожскою Сечью и оттуда выдвигались защитники Украины. Происходили сношения даже с донскими козаками. Обозначались грозные для поляков силы.

Этот опасный и для всех вредный взрыв народных страстей был на некоторое время отсрочен трудами Гервасия и Мельхиседека. Гервасий приказал всем инокам оставаться на своих местах в западно-днепровских монастырях и исполнять свои обязанности. Он призывал всех к терпению и указывал даже на славу в истории. „Чада возлюбленнии, православные, писал он в одном послании, веруйте, истинно бо есть, что и ныне и вы вашими святыми и благочестивыми и ревностными поступлении и таковыми о вере неисповедимыми терпениями и страданиями перед всем христианским миром славу есте стяжали и историю, веками нестеряемую“. Наконец, он всех обнадеживал скорым заступничеством России, так как образ действий поляков нарушает, говорил он, все договоры России с Польшей.

В самое трудное для Гервасия время, т. е. вскоре после погребения в Переяславле головы Данилы, неожиданно явился на восточной стороне Днепра Мельхиседек. Русское правительство вступилось за него. Из Варшавы налегли на униатов, и те, не желая себя позорить, дали Мельхиседеку возможность бежать. Его высвободили из заточения какие-то русские купцы и доставили за Днепр. Из своего заточения Мельхиседек вынес также убеждение и распространял его, что дела поляков и униатов не могут не вызвать заступничества России. Действительно, события вскоре оправдали справедливость такого убеждения.

Давно уже Россия делала в этом смысле представления в Варшаве, и так как в Польше страдали не одни православные, но и протестанты, то к России примыкали западно-европейские протестантские государства, даже Англия, а тем более ближайшая соседка Польши и весьма неравнодушная к польской земле, Пруссия. В 1766 г. польский сейм отверг иностранные ходатайства; но когда в 1767 г. стали составляться конфедерации: протестантская – торунская и православная – слуцкая, на помощь которой стали подходить русские войска, то униаты разбежались из Радомысля, и многие православные узники, томившиеся там, получили свободу. Тогда же пришел указ из св. синода объявить православным, что русская государыня старается защитить их. По всей западной России опять стали составляться прошения о возвращении в православие.

Обе конфедерации православная и протестантская, слились в одну – радомскую, к которой вынужден был пристать король, и в 1768 г. заключен был трактат, по которому православные и протестанты в Польше получили свободу совести, хотя и неполную (отступление от господствующей веры в Польше подвергало изгнанию из отечества), но все-таки обеспечивающую спокойствие тех, кто не принадлежал к латинской вере.

Но не долго православные жили надеждами на лучшее будущее. Даже против такой свободы совести восстали многие поляки и составили так называемую барскую конфедерацию, названную так по местности, в которой она сосредоточивалась, т. е. по городу Бар, в южной Украине, на границе той пустынной полосы, которая отделяла Турцию от России и Польши. Конфедерация эта, между прочим, отвергала всякую свободу совести, и потому в Украине под ее влиянием сейчас же возобновились гонения па православных. На беду еще барская конфедерация стала стягивать к себе войска из Украины, и в том числе пожелала стянуть к себе украинских козаков. Народ ясно видел, что злейшие его враги отнимают у него последнюю силу и мало того, что хотят направить ее на дело, враждебное ему, но при этом будут еще совершенно безнаказанно тиранить народ. Униаты, снова нахлынувшие с своею пропагандой, вполне это подтверждали. Между тем, народ знал, что против барских конфедератов подвигаются русские войска, и вполне сознавал, что его обязанность действовать заодно не с барскими конфедератами, а с подступающими русскими войсками. В это-то время какие-то злые люди пустили в народ подложный манифест Екатерины II, приглашавший истреблять панов, ксендзов и жидов. Народ страшно заволновался. Явились вожди, между прочим, Гонта – видный и даже образованный человек из местных козаков, и запорожец Железняк. Составившиеся отряды стали совершать страшные дела, – истребляли до тла все польское, ксендзовское, жидовское. Особенно жестоко истреблено польское и жидовское население в городе Умани, от чего и самое восстание получило название уманской резни. Восстание это разрасталось с необыкновенною быстротой и подходило к Волыни и Белоруссии. Восстание грозило самому существованию Польши, как польско-русского государства, и раздел этого государства сразу на польскую и русскую страну опять ясно обозначился.

Из истории даже новейших времен известно, что иные государства не только пользовались подобными смутами у соседей, но даже возбуждали их для своих целей. Так, между прочим, та же Польша не только пользовалась нашими самозванческими смутами и пробовала завоевывать Россию, но несомненно и возбуждала их с самого начала. Русское государство времен Екатерины II, несмотря даже на то, что Польшу тогда расшатывал русский же, православный народ, составлявший из древности достояние России и теперь жестоко страдавший от Польши, не сочло позволительным пользоваться для своих целей такими бедствиями Польши. Оно, напротив, само восстало против уманских гайдамаков. Екатерина II объявила, что манифест, пущенный в народ от ее имени, подложный манифест, и приказала своим войскам усмирить гайдамацкое украинское восстание. Гайдамаки были усмирены; подавлена была даже запорожская Сечь, причем эти прославленные ужасные люди показали именно русскую доблесть. Когда у них перед приходом русского войска поднялись толки, что нужно биться и с русскими, то большинство решило, что нельзя воевать против русской царицы.

К величайшему прискорбию, все это дело подавления народного восстания в Украине вели такие русские люди, которые или не понимали западно-русских народных дел, или даже были преданы полякам. Русский посол в Варшаве, наводивший не раз ужас на польских крикунов о вольности и заставлявший польские сеймы делать, что ему было угодно, князь Репнин, в действительности был другом поляков, не бунтовавших против России, и был всегда весьма недружелюбен к русским западной России. Он показывал явное невнимание не только к Мельхиседеку, но даже к Георгию Конисскому. Еще более был расположен к полякам усмиритель гайдамаков генерал Кречетников, а другой генерал, Ширков, был даже несомненно жалким орудием поляков через жену свою – польку.

Вследствие таких обстоятельств в усмирении гайдамаков сделано было много вопиющих ошибок и несправедливостей. Так, усмиренные разделены были на две группы, и русские подданные препровождены для наказания на восточную сторону Днепра, что было совершенно естественно, а другие – подданные польского государства переданы польским властям. Новыми ужасами поражена была украинская земля. Виселицы с болтающимися на них трупами казненных обозначали главнейшие пути сообщения в этой стране на огромное пространство. С главных виновников восстания, как с Гонты, поляки сдирали кожу, другим обрубали руки, ноги, залечивали и пускали в народ для надлежащего внушения. Пострадали от польских наветов и главные представители Украины – Гервасий и Мельхиседек. Оба они удалены были с своих мест и устранены от всякого дальнейшего влияния на дела Украины. Остался нетронутым только один представитель западно-русского народа, иерарх Белоруссии, Георгий Конисский. Мало того, польские паны, не участвовавшие в барской конфедерации, старались обратить русские войска в средство для восстановления своей расшатанной помещичьей власти над русскими крестьянами своей страны и не раз достигали этого.

Таким образом, Екатерина II не только теперь устранилась, подобно Петру I, от разрешения русско-польского вопроса по указаниям западно-русского народа, и помогла Польше покорить себе этот народ, но поступила еще гораздо суровее, чем Петр I. Но по примеру же Петра I, Екатерина не нашла возможным отступаться от защиты важнейшей стороны жизни этого народа, – православия. Она увидела ясно, что истинные смутотворцы в Украине – униатское духовенство. Поэтому еще до первого раздела Польши, именно в 1771 году, по жалобе православных украинцев, многочисленные из униатских властей забраны были в Украине русскими отрядами и засажены в Бердичеве, в крепость. Это событие понято было в Украине и даже на Волыни так, что теперь конец и унии и польской власти. Православные духовные взялись ревностно опять за восстановление православия, и силами народа, и при содействии русских отрядов. Некоторые из русских военных начальников усердно помогали в этом туземным православным. Особенно ревностно действовал князь Петр Голицын. В Украине и значительной части Волыни, казалось, вполне и окончательно восстановлялась русская православная жизнь и русское управление. Таким образом, народ опять наводил русское правительство на решение и гражданской его участи. Ходили слухи, что так и будет. В то же время и политические события вынудили Екатерину взяться за гражданское разрешение русско-польского вопроса.

Усмирение барской конфедерации втянуло Россию в турецкую войну, которую и подготовили поляки в союзе с французами, и не мало затрудняли Россию во время самой войны. Екатерина подалась на давние и настойчивые предложения Пруссии разделить польское государство, и произвела в 1772 г. этот раздел, так называемый первый раздел Польши. Но раздел этот произведен так, что России досталась самая неплодородная часть русской Польши, восточная Белоруссия, а самая богатая по земле и энергии народа Украина, к изумлению и прискорбию русского населения ее, осталась под властью Польши, и, что еще более странно, к этому разделу привязалась держава, не положившая никаких трудов для усмирения буйной Польши, именно, Австрия, получившая даром, к великой обиде русского народа, Галицию, не выдававшуюся ни польской, ни даже русской смутой, хотя несомненно тяготевшую и к Украине, и к России вообще.

Примечания

26. О последних временах польского государства: История падения Польши С. М. Соловьева, изд. 1863 г. Последние годы речи посполитой польской, соч. Н. И. Костомарова, изд. 1870 г. Гродненский сейм, соч. Д. II. Иловайского, изд. 1870 г. Мое сочинение: История воссоединения западно-русских униатов старых времен (т. е. до 1800 г.), изд. 1873 г. История Замойского собора, соч. Гавр. Хрусцевича, изд. 1880. Апелляция к папе Льву XIII отца Иоанна Наумовича, перевод с латинского, изд. 1883 г.

27. Не говорим польская народная, потому что ее нет. Польский народ с гробовым молчанием присутствовал при падении Польши.