Глава IV. Три источника Лаврентьевской летописи

Предыдущее исследование доказало, во-первых, близость Лаврентьевской к Радзивиловской на протяжении от начала её до 1206 года; во-вторых, зависимость Лаврентьевской от того летописного свода, который лег в основание и полихрона, и Новгородской и-й. Но этот летописный свод в свою очередь основывался на Переяславской источнике Радзивиловской летописи и перенес из нея, напр., такую характерную особенность, как путаницу событий 1203—1205 гг. Следовательно, все те места, которые в Лавр. тождественны с Радзив., могли бы быть смело возведены к означенному летописному своду, если бы предыдущие соображения не убедили нас в том, что этот свод соединял в себе особенности нескольких суздальских летописей: в числе таких летописей мог быть и другой источник Лаврентьевской и из него могли попасть в занимающий нас летописный свод те самые особенности, которые отличают Лаврентьевскую от Радзивиловской, Мы видели. что один из источников Ипатьевской летописи соединял особенности, попавшие в Лаврентьевскую, с особенностями Радзивиловской летописи.

Остановимся на этом источнике Ипатьевской летописи. В конце предыдущей главы мы заметили, что изучение Лаврентьевской, Новгородской и-й и полихрона ведет к восстановлению свода, соединявшого в себе особенности нескольких суздальских летописей и, между прочим, Переяславской. Но, как замечено там же, изучение Ипатьевской ведеть нас к восстановлению подобного же суздальского свода, соедипявшого особенности Переяславской летописи с особенностями других суздальских летописей. Не естественно ли соединить оба вывода, сказав, что сравнительное изучепие упомянутых выше летописей приводит к восстановлению того летописного свода, который отразился на Ипатьевской, Лаврентьевской, Новгородской 1-й и па полихроне? Правильность такого вывода подтверждается тем, что, вопервых, и Ицатьевская, и прочие памятники свидетельствуют о существовании такого летописного свода, где перевес получили особенности Переяславской летописи (ср, близость Повести вр. лет в Ипатьевской к Радзивиловской, отпрыску Переяславской летописи, и путаницу событий 1203 — 1205 гг, в Лаврентьевской, полихроне и той же Радзивиловской); во-вторых, правильность сделанного обобщения укрепляется и тем, что Ипатьевская обыкновенно совпадает с полихроном в тех случаях, где редакция её суздальских известий отступает от Лаврентьевской - и это замечается не только там, где она представляет чтения, сходные с Переяславскою (== Радзивиловскою) летописью, но и там, где её чтения отличаются от этой летописи: ср. под 1159 в Ипатьевской и в полихроне (Львовская, и, 270) прибавку «в Кидекши» после слов «па Нерли» (речка, при которой погребен Борис Юрьевич), прибавку, которой пет ни в Переяславской, ни в Радзивиловской, пи в Лаврентьевской летописях; под 1175 в Ипатьевской и в полихропе (Тверская, XV, 251) в рассказе об убиении Боголюбского упоминается о паробке, кощее Андреевом (Прокопье), которого князь окликпул, услышав шум; о нем умалчивают Переясл., Радзив, и Лавр, под 1171 в

Ипатьевской и в полихроние (1169 г., Львовская, и, 291), после рассказа о взятии и разграблении Киева союзными войсками, посланными Андреем Боголюбским, читается «всё это произошло за наши грехи» (ориг.: си же вся сдѣяшася (се же все бысть) грѣхъ ради нашихъ), между тем как в Лавр. «это произошло за их грехи» (ориг.: се же здѣяся за грѣхы ихъ), а в Переясл. и Радзив. «это произошло за грехи» (ориг.: се же съдѣНасл за грѣхы) (Радзив. под 1168, л. 206), и нек. др.

Ввиду этого я принимаю существование общого источника для Ипатьевской и полихрона, тот же источник, как указано выше в конце III главы, отразился и в Лаврентьевской, Можем ли мы определить более точно его состав и происхождение? Думаю, что можем, основываясь при этом преимущественно на Лаврентьевской летописи, которая по целому ряду соображений стоит к этому своду ближе, чем сложная по составу своему Ипатьевская и поздний по происхождению своему полихрон 1423 года.

Лаврентьевская летопись указывает, во - первых, на объем интересующого нас свода; он был доведен до начала XIV в., ср. 1305 год, которым оканчивается Лаврентьевская, Во-вторых, анализ известий, записанных в Лавр., хотя бы в части после 1250 года, показывает, что составитель лежащого в основании Лавр. летописи свода задался целью собрать в одно целое летописные записи Владимира, Новгорода, Твери, Рязани, Чернигова, Смоленска и других русских городов, то есть дать общерусский по характеру своему летописный свод (с. 59, прим. 1). Следовательно, его труд был однороден с тем, который в 1423 году возник во Владимире по распоряжению митрополита Фотия: это была первая попытка составить общерусский летописный свод; попытка эта принадлежала, конечно, как и в 1423 году, митрополиту, а именно всего вероятнее митрополиту Петру, доведшему общерусскую летопись до 1305 года, то есть до года кончины своего предшественника митр. Максима. Наш вывод подтверждается следующими соображениями: мы видели, во-первых, что исследуемый свод лег в основание полихрона, то есть общерусского свода 1423 года; составителю полихрона естественнее всего было основаться на однородном с ним своде; отсюда заключаем, что свод начала XIV в. был таким же полихроном, такою же общерусскою компиляцией. Во-вторых, этот свод начала XIV в. был положен в основание (как это видно из Повести вр. лет) того южнорусского летописного сборника, доведенного до 1290 года (с. 60, прим. 1), который известен в списках Ипатьевском, Хлебниковском, Погодинском и др. и который для краткости мы называли Ипатьевскою летописью: уже это обстоятельство свидетельствует об общерусском характере и об общерусском значении означенного свода, так как вряд ли житель югозападной Руси отнесся бы с таким вниманием к какому-нибудь списку той или другой суздальской летописи. В-третьих, сравнение Новгородской 1-й летописи с Лаврентьевскою доказывает, что в исследуемом своде начала XIV в. содержался ряд общерусских по характеру своему известий и в рассказе о первой половине XIII ст.: так, из него заимствовано в Новгородскую 1-ю сказание о Калкской битве в редакции, тождественной с Лаврентьевскою летописью (тождество до слов «где зовётся Половецкий вал» (ориг.: идеже зоветься валъ Половьчьскы)); из него же попал в Синодальный список рассказ об убиении Глебом рязанским своих братьев (1218 г., ср. тот же рассказ в Лавр. под 1217); ср. еще следующие суздальские известия, общие Новгородской 1-й с Лаврентьевскою летописью: под 1205 о кончине в. кн. Марии, жены Всеволода, под 1209 и 1210 о походе Всеволода на Рязань, под 1231 о походе Ярослава Всеволодича на черниговскую волость, под 1236 о взятии татарами Болгарской земли, Пользование владимирским сводом начала XIV в. со стороны составителя Новгородской 1-й летописи также указывает на общерусское значение этого свода.

Итак, одним из источников Лаврентьевской был общерусский летописный свод начала XIV века. К нему должны быть возведены все те места, где Лаврентьевская, отличаясь от Переяславской и Радзивиловской, совпадает с Ипатьевской (перечень таких мест см. выше в отд. З-м Пи главы); к нему могуть быть возведены и те места, где Лаврентьевская, отличаясь от Переяславской и Радзивиловской, совпадает с текстом летописей, происшедших от полихрона-говорю могут быть потому, что большая часть этих летописей подверглась новому влиянию самой Лаврентьевской через посредство московской летописи (ср. Троицкую летопись начала XV в., основывавшуюся главным образом на Лаврентьевской), к этому же источнику Лаврентъевской летописи могут быть возведены те места её, где она представляет чтения, сходные с Переяславской и Радзивиловской, так как мы видели, что свод начала XIV в. основывался, между прочим, на Переяславской говорю могут быть потому, что сходство с названными летописями представлял и другой источник Лаврентьевской, к исследованию которого мы и переходим.

Можно указать па ряд мест, где Лаврентьевская представляет чтения, отличные от Ипатьевской, полихрона и Переяславской (Радзивиловской) летописи. Такие места были приведены выше в разных отделах Ши главы. Укажу здесь па некоторые из них. Под 1176 годом в общерусской компиляции начала XIV в., как о том согласно свидетельствуют и Ипатьевская летопись, и полихрон (Льв., Тверск., отчасти и Новгор. 4-я), при пмени князя Михаила Юрьевича было систематически вставлено имя его брата Всеволода: в Лаврентьевской таких вставок нет, при чем, конечно, пельзя и думать о том, чтобы имя Всеволода было опущено переписчиком; ср. такие места как «либо сложим головы за Святую Богородицу и за Михалка» (ориг.: а любо головы своѣ положимъ за святую Богородицю и за Михалка) (Лавр.), где в Переясл, «либо сложим головы за них обоих и за Святую Богородицу» (ориг.: любо головы свох складемъ за ню (вин. дв.) и за стую Бцю), а в Радзив. (л. 220 об.) «либо сложим свои головы за Святую Богородицу и за этих князей» (ориг.: а любо главы своа за стоую бію. и за тые кйзи сложй)у или «Михалко примирился с ним и поехал обратно во Владимир» (ориг.: Михалко же уладися с пимъ и ѣха опять Володимерю) (Лавр.), где в Переясл, «Михалко и Всеволод примирились с ним» (ориг.: Михалкожъ и Ввеволодъ оуладистасл с пимъ), а в Радзив. (л, 21 об.), «Михалко и Всеволод примирились с ним и вернулись во Владимир» (ориг.: михѣко же и всеволё. оуладистасл с нимъ. и възвратистасл к володимирю). Под 955 в общерусской компиляции, по свидетельству Ипатьевской (ср. также Радзивиловскую), император, при котором грестилась Ольга, был назван Константипом сыном Леоновым; в Лавр. он пазван «Цемьский», при чем Лавр. сходится в этом с тою древнейшею редакцией летописи, которая сохранилась в Новгородской и-й по Коммиссионпому и сходным с ним спискам. Под 988 в общерусской компиляции нач, XIV в., по свидетельству полихрона

(Львовская лет., ср. также Радзивиловскую), церковь, где крестился Владимир в Корсуне, названа св. Богородицею; в Лавр. она названа церковью св. Василия, причем Лавр. сходится и в этом с древнейшею редакцией летописи, где находим св, Василиска (Коммисс. сп. Новгор. 1-й). Отличия Лавр. от общерусской компиляции особенно заметны в рассказе о первой половине XIII ст. так, в этой компиляции, по свидетельству полихрона (ср. Льв., Тверск. и Воскресенскую летописи), под 1212 годом подробно сообщалось о распре Всеволодичей, в Лавр. о ней сказано лишь в нескольких словах и несомненно умышленно умолчано под 1211 0 размолвке ростовского князя Константина Всеволодича с его отцом. Под 1237 — 1238 рассказ о нашествии Батые в Лавр. значительно отличается от рассказа о том же событии в Новгородской 1-й, куда он попал, конечно, из общерусской компиляции начала XIV в. Под 1263 годом в Лавр. сообщается о рождении у Глеба Васильевича Белозерского, внука Константина Ростовского, сына Демьяна; в полихроне, по свидетельству Сузд.-Акад. летописи, сын Глеба был назван Михаилом, и др.

Подобные отличия Лаврентьевской от общерусского свода начала XIV в., начинающияся с Повести вр. леть и оканчивающияся только в рассказе о событиях второй половины XIIIПи в., дают основание предположить, что почти на всем своем протяжении Лаврентьевская руководствовалось еще другим, отличным от общерусского, сводом. Вопрось о характере и происхождении этого другого источника Лаврентьевской летописи разрешается тем обстоятельством, что в нем преобладали ростовские известия или, точнее, те известия, которые имели отношение к ростовскому князю Константину Всеволодичу, его семейству и потомству. Сравнивая Переяславскую летопись с Лаврентьевскою, видим, что до 1206 года различия между пими незначительны: правда, в Лавр. после 1193 года имеется несколько лишних против Переяславской летописи известий, но все они, по свидетельству Ипатьевской летописи и полихрона, находились в общерусской компиляции начала XIV к, и уже оттуда попали в Лавр. (ср. под 1194 известие об обновлении церквей во Владимире и Суздале в Ипат. под 1195 об обновлении Всеволодом Городца на Остре в Льв.). Тем поразительнее различие, замечаемое между Лавр, и Переясл. под 1206 г. и притом перед общим в обеих летописях известием о кончине великой княгини Марии. Переяславская, а за нею и Радзивиловская, в двух-трех строках сообщают об отправлении Всеволодом сына Константина в Новгород на княжение и-го марта. Лаврентьевская заключает это краткое известие словами: «и была великая радость в тот день в городе Владимире» (ориг.: и бысть радость велика того дни в градѣ Володимерѣ) и затем в довольно напыщенном и длинном рассказе, обильно украшенном текстами из священного писания и благочестивыми рассуждепиями, повествует о том, как отец проводил любимого сына с напутствиями, а братья, мужи пи весь народ с жалостными и радостными слезами; далее сообщается о прибытии Константина в Новгород 20 марта в депъь педельншый и об утверждении его там «в своём почётном княжении» (ориг.: въ своемь честнѣмь кпяжепьп), С этого места Лаврентьевская постоянно возвращается ке Константину Всеволодичу и всякий раз для того, чтобы сказать о нем что-либо похвальное и лестное, Под тем же годом (повторенным в Лавр. еще раз) в пей рассказывается по возвращении Константина во Владимир 38 февраля (1207 лпкарского и сентябрьского, но

1206 мартовского года), при чем отец его, встав, обнял его и целовал с любовью и великою радостью, «как патриарх Иаков, увидев Иосифа Прекрасного» (ориг.: яко же Ияковъ патриархъ Иосиѳа Прекраснаго видѣвъ). Под 1207 г. Лаврентьевская сообщает об освящении Константином церкви св, Михаила на своем дворе7ъю во Владимире: Константин называется блаженным, сравнивается с Соломоном и восхваляется устами народа, бывшого на освящении церкви и на учрежденном затем пире по случаю этого события; ниже говорится о том, что Всеволод отправил в Новгород другого сына Святослава, оставив у себя Константина и дав ему Ростов и еще пять других городов. Под 1209 читаем о рождении у Константина (благочестивого и христолюбивого) сына Василия: «и была великая радость в городе Ростове» (ориг.: и бысть радость велика в градѣ Ростовѣ). Под 1210 —0 рождении у него другого сына Всеволода-иоанна 18 июня. Под 1211 — о пожаре в Ростове 15-го мая, при чем христолюбивого благоверного князя Константина не случилось в городе он был у отца во Владимире; но, услышав о беде, сотворшейся «на граде его», он поспешил в Ростов и утешил граждан его. Под 1212 сообщается о постригах сыновей Константина, Василька и Всеволода: «и была великая радость в городе Ростове» (ориг.: и бысть радость велика в градѣ7' Ростовѣ). Под 1213 христолюбивый князь Константин закладываеть церковь св. Богородицы в Ростове на месте павшей (в 1204 г.) церкви, Под 1214 и 1215 читаем о построении благочестивым, христолюбивым Константином каменных церквей в Ростове и Ярославле, С 1216 года Константин именуется уже великим князем: но летописец не распростравяется насчет распри между ним и его братьями, приведшей к Липицкой битве 21 апреля 1217 мартовского года: окаянный дьявол, говорит он под 1217 годом, «въздвиже некую котору злу межи князи, сыны Всеволожи, Костянтином, и Юргемь, и Ярославом, и бишася у Юрьева и одоле Костянтин; но пакы Бог и крест честный и молитва отца их и дедня введе я ввеликую любовь, и седе Костянтин в Володимери на столе, а Юрги Суждали». Под 1218 рассказывается о закладке великим князем Константином каменной церкви на торговище во Владимире, о приеме, сделавном им прибывшему во Владимир Полотскому епискоцу, об освящении ростовской церкви св. Бориса и Глеба, об отправлении Константином сыновей на княжение Василия в Ростов, а Всеволода в Ярославль и 9 поучении, им преподанном, следующее известие о кончине Константина сопровождается весьма обширной похвалой этому князю и сообщением о пострижении вдовы его над гробом мужа. И после смерти Константиновой обнаруживается симпатия к нему в записях, внесенных в Лаврентьевскую летопись: под 1221 читаем о пожаре в Ярославле «почти весь сгорел, и сгорело семнадцать церквей; княжеский же двор силой Честного Креста и молитвой доброго Константина избежал огня» (ориг.: мало не весь погорѣ, и церквий изгорѣ 17; дворъ же княжь, силою креста честна(го) и молитвою добраго Костянтина, избы огня); под 1224 упоминается об освящении церкви св. Спаса в Ярославле, «которую заложил благоверный князь Константин» (ориг.: юже бѣ заложиль благовѣрный князь Костянтинъ), под 1227 сообщается о пожаре во Владимире «и сгорели двадцать семь церквей, и двор блаженного Константина, и находившаяся там церковь Святого Михаила, которую украсил христолюбивый князь Константин» (ориг.: и церквий згорѣ 27, и дворь блаженаго Костянтина, и церкви згорѣ ту сущия святаго Михаила, юже бѣ украсилъ христолюбивый князь Костянтинъ). Нельзя не отметить, что летописец первой четверти XIII столетия вовсе не так щедр на эпитеты, подобные тем, которыми он сопровождает имя Константина: до 1227 г. включительно, лишь в одном известии (1225 г.) благоверным и христолюбивым назван князь Ярослав Всеволодич, причем характер записи не оставляет сомнения в том, что она была сделана лицом, близким к Ярославу; Георгий Всеволодич именуется лишь великим князем (ср. 1220 г. и след.); только под 1227 он назван благородным князем; благородным же назван под тем же годом Василько Константинович, ср. наименование детей Константиновых благородными и под 1218 годом. Таким образом с 1201 по 1227 год в Лаврентьевской летописи ясно обнаруживается летописец, пристрастный к князю ростовскому Константину. Но ростовские записи продолжаются и дальше: с 1230 года чувствуется рука нового летописца в ростовских известиях Лавр. летописи. Под этим годом сообщается, что благоверные князья Василько, Всеволод и Владимир послали к Георгию Всеволодичу с просьбой отпустить игумена Кирилла на епископство в Ростов; Кирилла ввели с великою честью в соборную церковь св. Богородицы: «и исполнися писаное в псалме 83-емь, — прибавляет летописец, —блажени живущии кв «в доме твоём вовеки будут восхвалять тебя» (ориг.: дому твоемъ, в вѣкъ вѣкомъ въсхвалять тя). Под 1231 содержится обстоятельное описание посвящения епископа ростовского Кирилла в Киеве: названы епископы и игумены, присутствовавшие при этом обряде, перечислены князья, съехавшиеся в то время в Киев; далее рассказывается о прибытии Кирилла в Ростов, похвала не сходит с уст летописца, который заявляет, что Кирилл, настольник и наместник св. Леонтия и священных епископов Исаии и Нестора, не отстал ни в чем от прежних епископов, «следуя их нраву и учению» (ориг.: вслѣдуя правомъ ихъ и ученью), затем подробно излагаются заботы Кирилла о благолепии ростовского соборного храма и сообщается об освящении этой церкви. «Се 7-е дело створи Бог изрядно Кирилом священыим епископом, еже несть было в Ростове у прежебывших епископех» —так заключается разеказ летописца, не вспомнив - шого при этом, подобно своему предшественнику, о князе Константине, не сказавшого, что освященная церковь была заложена тем христолюбивым князем. Перед самым известием об освящении церкви летописец говорит о себе: «Дивясь исполненному любви учению и усердию честного святителя Кирилла, со страхом и покорностью слушая его, я в некоем тесном и непроходном месте предался писанию, чтобы записать… [Дальнейшие слова о «словесе» и «детеле» не допускают уверенного связного перевода; авторские поправки сохранены в исходной цитате.]» (ориг.: любовному ученью же и тщанью дивлься сего честнаго святителя Кирила, с страхомъ и покореньемъ послушая, въ узцѣ мѣсцѣ нѣкоемъ и во приб. не] входнѣ на писанья собе вдахъ, сего перваго словесе дѣтеля [вмѣсто сего первыя словесы дѣтели] нанисати). Не имеем ли мы перед собой похвальное слово епископу Кириллу, включенное в Ростовскую летопись?

Подробный анализ ростовских известий Лаврентьевской летописи завел бы нас слишком далеко: мы ограничиваемся сделанными уже указаниями, Из них ясно, что Лаврентий, если он был составителем связанной с его именем летописи, включил в свой свод ряд заимствований из Ростовской летописи. Эта летопись в части до 1227 года была составлена лицом, близким к Константину: в виде предположения, позволяю себе высказать догадку, что это был Кирилл, епископ ростовский, поставленный в 1216 году из чернецов св. Димитрия, сложивший с себя сан в 1229 и скончавшийся в 1230 году в суздальском монастыре св. Димитрия, Такое предположение основывается, вопервых, на свидетельстве летописи, что Кирилл был богат, между прочим, книгами (ср. под 1229) — это указывает на его книжность, ученость; во-вторых, на том, что окончание летописи, связанной с именем Константина, замечается под 1227 годом, то есть около того времени, как Кирилл, вследствие приключившейся ему болезни, оставил свой сан (ср. Лавр. под 1229); в-третьих, на словах, сказанных летописцем в рассказе 1227 года о посвящении владимирского епископа Митрофана митрополитом в сослужении с четырьмя епископами, прибывшими во Владимир: «случилось и мне, грешному, быть там и видеть дивное и преславное» (ориг.: приключися и мнѣ грѣшному ту быти и видѣти дивна и преславна); Кирилл ростовский был, конечно, на посвящении Митрофана и мог упомянуть об этом в приведенных словах. Впоследствии летопись, начатая епископом Кириллом и, могла быть продолжена и дополнена, при чем под 1230—1231 ггт. в нее было включено похвальное слово епископу Кириллу П, под 1238 сказание о татарском нашествии с подробною повестью о мученической кончине ростовского князя Василька Конставтиновича и похвалой этому князю, под 1263 рассказ Изосиме преступнике, убитом в Ярославле, и т. д, В таком-то виде познакомился с этою летописью и составитель летописи Лаврентьевской. Ее-то он и положил в основание своего труда, дополнив и отчасти, быть может, исправив по общерусскому летописному своду начала ХТ® века. Я сказаль—положил в основание своего труда. Действительно, как мы отчасти уже видели, в основании Лавр. летописи, по крайней мере, в части, содержащей события первой половины XIII столетия, лежить именно Ростовская летопись, а не общерусский свод начала XIV в.: тревожные события 1211—1216 гг. изложены здесь не с точки зрения владимирского князя Георгия или переяславского Ярослава, а с точки зрения ростовского Константина. Отсюда заключаем, что и при изложении предшествующих отделов летописи, — отделов, содержащих рассказ о событиях XII в. и Повесть вр. лет, в основании Лаврентьевской лежит не общерусский свод начала XIV века, а та же Ростовская летопись, Такое заключение вполне согласуется с отмеченными выше отличиями между общерусским сводом нач. XIV в. (свидетельства Ипатьевской и полихрона) и Лавр. летописью в летописномь рассказе указанных отделов. Следовательно, Ростовская летопись, бывшая основным источником Лаврентьевской, начиналась не с 1206 года (ср. выше), а с Повести вр. лет, при чем в общем она сходствовала с текстом Переяславской (Радзивиловской) летописи, отличаясь от нея, напр., в рассказе о событиях второй половины XII ст., некоторыми особенностями редакционного характера. И так Повесть вр. лет и рассказ о событиях XIII в. восходят в Лаврентьевской к Ростовской летописи, хотя и дополненной или исправленной по общерусской компиляции нач. XIV в.; между тем те же летописные отделы в Ипатьевской и в полихроне восходят к названной компиляции, в последней же они были изложены ближе к Переяславской летописи, чем к Ростовской.

Но, кроме этих двух источников, составитель Лавр. летописи пользовался несомненно еще третьим: это была та самая летопись, которая лежит в основании Радзивиловской, т.-е, Переяславская. Доказательства мы представим ниже, в 7 отделе VI главы. Из нея заимствована большая часть известий в части от 1185 до 1206 г.

Предыдущее исследование доказало, что в распоряжении монаха Лаврентия находилось два главных летописных источника: Ростовская летопись в редакции второй половины XIII ст. и общерусская компиляция начала XIV в. Сообщенные выше соображения позволят нам разобрать ниже, чтё именно в тексте Лаврентьевской восходит к каждому из этих двух главных её источников. Благодаря полученной возможности восстановить в общих чертах состав Ростовской летописи, мы переходим теперь к установлению главных моментов суздальского летописания.