Костюшко. Разворот 75
Скан разворота издания 1906 года, транскрипция польского оригинала и перевод на русский язык.
Оригинал (по-польски)
[s. 116]
Są one splamione krwią pańskich spółrodaków! Pan i ja przez czas długi byliśmy przyjaciołmi. Teraz jesteś pan moim wrogiem a ja jestem pańskim. B. Franklin.
Tak się poczynał wielki fakt dziejowy — narodziny nowego, dziś tak szczęśliwego i możnego państwa republikańskiego.
Kościuszko płynął przez Atlantyk — czy jako najemnik, nie mogący w Europie dokupić się szarży oficerskiej? Nie, bo lepszy i pewniejszy żołd był do osiągnienia w armii angielskiej, albo u książąt niemieckich, którzy dostarczali jej całych batalionów i pułków, np. u landgrafa heskiego, który upamiętnił się na wieki, jako najbezwstydniejszy handlarz mięsa ludzkiego. Jeśli się zaciągał pod chorągiew buntowników (rebels), to wiodło go snadź duchowe powołanie. Ani wątpić, że dochodziły go dawniej wiadomości o sporze kolonij z rządem angielskim: był przecie we Francyi podczas głośnej awantury bostońskiej z zatopioną herbatą; interesował go Franklin już jako wynalazca piorunochronów podczas studyów fizyczno-matematycznych; może nawet w Polsce spotkał się z Karolem Lee, późniejszym generałem, należącym do wybitniejszych, lubo nie najzacniejszych bojowników sprawy amerykańskiej ²⁵⁶). Pobyt w Ojczyźnie w latach 1774 i 1775 był dla niego pasmem bolesnych wrażeń. Znamy tylko jego osobiste niedole; odgadnąć przecież możemy, że jego uczucie obywatelskie niemniej cierpiało na widok sejmu delegacyjnego, który haniebnie wykonywał zuchwałe nakazy ambasadorów: austryackiego, pruskiego, rosyjskiego, przeprowadzających akcyę rozbioru wśród tanecznych redut i szulerskiego karciarstwa, jednem słowem, na widok zdemoralizowanego społeczeństwa, któremu przewodziła niecna klika Ponińskiego. Mógł o niej sądzić po jednym jej członku, Sosnowskim, mniej od innych występnym, ale przecież aż nadto wstrętnym i osobiście dla niego fatalnie pamiętnym. Żołnierz rosyjski w kraju, w rodzinnym jego zakątku brzeskim, armaty pruskie nad Wisłą i urzędnicy Fryderyka II w Prusach „królewskich", byli widomymi tłuma-
[s. 117]
czami upadku, hańby i niewoli, przygniatającej Rzeczpospolitą polsko-litewską. Gdy koloniści amerykańscy chwycili za oręż dla wyzwolenia się z pod niesprawiedliwości i „tyranii": czyliż mógł Kościuszko słuchać o tem obojętnie? Czy nie zapragnął pouczyć się, jak się toczy walka taka?
Nie zrażała go odległość Ameryki od ojczystego kraju, ani różnice rasowe ludności. Filozofowie XVIII w., Voltaire, Rousseau, Diderot etc. szczepili w umysłach kosmopolityzm, a do tego Kościuszko przeczuwał i odczuwał niewątpliwie podobieństwa w zasadach i ustrojach dwóch tak oddalonych geograficznie społeczeństw. Tworząca się Unia Amerykańska składała się ze Stanów, rządzących się i sejmikujących prawie tak samo, jak województwa Korony i Litwy od czasów Unii Lubelskiej; izba poselska w sejmie polskim była w gruncie kongresem przedstawicieli województw, a hasło wolności, rozbrzmiewające w Ameryce, było doskonale znane szlachcicowi litewskiemu od lat dziecinnych. Zdeptane w Polsce, może zatryumfować w Ameryce ²⁵⁷). Jakim sposobem, jakiemi drogami? to właśnie warto było widzieć i badać.
Nie dziw tedy, że zapragnął być Kolumbem polskim. Był pierwszym Polakiem, przybyłym do Stanów Zjednoczonych.
Zanim przypłynął do Filadelfii, zaszły trzy wypadki wielkiego znaczenia.
1) Wódz „buntowników", Waszyngton, zręcznym atakiem w marcu 1776 r. wyparł Anglików z Bostonu: 7.000 ich wojska lądowego, 4.000 marynarzy i 1.500 rodzin „lojalnych" amerykańskich odpłynęło dnia 17 marca do Halifaxu, a dla upamiętnienia tej chwili szczęśliwej wybity został pierwszy medal zwycięstwa.
2) Ukazała się słynna „Deklaracya Praw Wirginii", uchwalona według wniosku Cary'ego, między 27 maja a 22 czerwca 1776 r.; rozwijała ona do najszerszych, a dotąd nie dosięganych zakresów pojęcie wolności w urządzeniu stosunków społecznych i państwowych, szczególnie pod względem wyznań i praktyk religijnych. „Religia może być przepisaną wyłącznie przez rozum
Перевод на русский
[с. 116]
Они запятнаны кровью ваших соотечественников! Вы и я долгое время были друзьями. Ныне вы мой враг, а я — ваш. Б. Франклин.
Так начинался великий исторический факт — рождение нового, ныне столь счастливого и могущественного республиканского государства.
Костюшко плыл через Атлантику — наёмником ли, не могущим в Европе прикупить офицерского чина? Нет, ибо лучшее и вернее жалованье можно было получить в английской армии либо у немецких князей, поставлявших ей целые батальоны и полки, например у ландграфа гессенского, который увековечил себя как бесстыднейший торговец человеческим мясом. Если он записывался под хоругвь бунтовщиков (rebels), то вело его, видно, духовное призвание. Не приходится сомневаться, что доходили до него и ранее сведения о споре колоний с английским правительством: был он ведь во Франции во время громкой бостонской истории с потопленным чаем; интересовал его Франклин уже как изобретатель громоотводов во время физико-математических занятий; может быть, даже в Польше встречался он с Карлом Ли, впоследствии генералом, принадлежавшим к виднейшим, хотя и не благороднейшим борцам американского дела ²⁵⁶). Пребывание в Отчизне в 1774 и 1775 годах было для него чередою мучительных впечатлений. Знаем мы лишь его личные невзгоды; догадаться, однако, можем, что гражданское его чувство не менее страдало при виде делегационного сейма, который позорно исполнял дерзкие предписания послов австрийского, прусского, российского, проводивших акцию раздела среди танцевальных редутов и шулерского картёжничества, — словом, при виде деморализованного общества, которым предводительствовала гнусная клика Понинского. Мог он судить о ней по одному её члену, Сосновскому, менее иных преступному, но всё же сверх меры отвратительному и лично для него роковым образом памятному. Российский солдат в стране, в родном его брестском уголке, прусские пушки над Вислою и чиновники Фридриха II в Пруссии «королевской» были зримыми толко-
[с. 117]
вателями падения, позора и неволи, придавившей польско-литовскую Речь Посполитую. Когда американские колонисты взялись за оружие для освобождения себя от несправедливости и «тирании» — мог ли Костюшко слушать о том равнодушно? Не возжелал ли он поучиться, как ведётся такая борьба?
Не отпугивала его отдалённость Америки от родного края, ни расовые различия населения. Философы XVIII в., Вольтер, Руссо, Дидро и др., прививали умам космополитизм, а к тому же Костюшко предчувствовал и ощущал несомненно сходства в началах и устройствах двух столь географически отдалённых обществ. Складывающаяся Американская Уния состояла из Штатов, управлявшихся и сеймиковавших почти так же, как воеводства Короны и Литвы со времён Люблинской унии; посольская изба в польском сейме была в сущности конгрессом представителей воеводств, а лозунг вольности, звучавший в Америке, был превосходно знаком литовскому шляхтичу с детских лет. Попранная в Польше, она может восторжествовать в Америке ²⁵⁷). Каким образом, какими путями? это-то и стоило увидеть и исследовать.
Не диво посему, что возжелал он быть польским Колумбом. Был он первым поляком, прибывшим в Соединённые Штаты.
Прежде чем приплыл он в Филадельфию, произошли три события великого значения.
1) Вождь «бунтовщиков», Вашингтон, искусным нападением в марте 1776 г. вытеснил англичан из Бостона: 7.000 их сухопутного войска, 4.000 матросов и 1.500 семейств «лояльных» американцев отплыли 17 марта в Галифакс, а в память этой счастливой минуты выбита была первая медаль победы.
2) Появилась знаменитая «Декларация Прав Виргинии», принятая по предложению Кэри между 27 мая и 22 июня 1776 г.; развивала она до широчайших, а доселе не достигавшихся пределов понятие свободы в устройстве общественных и государственных отношений, особенно в отношении вероисповеданий и религиозных обрядов. «Религия может быть предписана исключительно разумом