Историческая критика

Tadeusz Korzon, «Kościuszko. Biografia z dokumentów wysnuta» — взгляд современного историка

Оговорка о полноте. Настоящая критика опирается на сплошной просмотр всех 438 сканов (установлена структура тома, состав иллюстраций и приложений) и на детальную расшифровку глав I–VI (сканы 1–83, книжные с. 1–129). Разделы, посвящённые собственно американской кампании, Четырёхлетнему сейму, войне 1792 г. и восстанию 1794 г., оценены по общему историографическому контексту, а не по построчной расшифровке. Это оговорено прямо, чтобы не выдавать вывод за большее, чем он есть.

1. Кто такой автор и почему это важно

Тадеуш Корзон (1839–1918) — центральная фигура варшавской позитивистской школы историографии. Участник подготовки восстания 1863 г., отсидевший и сосланный, затем библиотекарь Библиотеки Замойских. Его научное кредо — противопоставление «оптимизма источника» романтическому мифотворчеству; главный его труд — шеститомные «Wewnętrzne dzieje Polski za Stanisława Augusta» (1882–1886), заложившие статистико-экономический подход к XVIII веку.

Это объясняет и силу, и слабость книги. Корзон приходит к Костюшко как архивист, а не как поэт, — и в этом он на голову выше предшественников. Но он же — польский патриот эпохи безгосударственности, публикующийся на средства эмигрантского Рапперсвильского музея, и это задаёт границы, за которые он не выходит.

2. Что выдержало проверку временем — сильные стороны

2.1. Генеалогия: работа, не устаревшая до сих пор

Реконструкция рода Костюшков-Сехновицких от Константина Фёдоровича (акт 1509 г.) — крупнейшее фактическое достижение книги. Корзон работает с подлинными актами Литовской метрики, гродскими и земскими книгами, инвентарями, метриками, завещаниями. Его выводы — что род начинается с чиновника великокняжеской канцелярии (дьяка), получившего деревеньку о трёх «путных» людях, — приняты современной историографией и не опровергнуты.

Особенно ценна методологическая честность: Корзон отвергает лестную для рода версию Симона Окольского (XVII в.) о пожаловании Сехнович от Казимира Ягеллончика и о гербе Рох третий, полученном тогда же. Он прямо пишет: «не смею решительно опровергать, но предпочёл бы прочесть собственными глазами», — и затем «должен заявить протестацию на основании документа 1509 г.». Историк XIX века, работавший на национальный пантеон, сознательно понизил древность рода своего героя, потому что так велел документ. Это дорогого стоит.

2.2. Систематическое разрушение мифов

Книга — по сути антилегендарный трактат. Ключевые случаи:

Это редкий для XIX века уровень источниковедческой дисциплины. Многие из этих опровержений остаются действительными и сегодня.

2.3. Дата рождения: осторожность вместо самоуверенности

Корзон не выдаёт 12 февраля за дату рождения — он показывает, что это дата крещения, и через анализ порядка имён (первое — Андрей, день Андрея Фьезоланского) выводит вероятное 4 февраля 1746. Современная историография чаще принимает 4 или 12 февраля 1746; спор не закрыт, но метод Корзона корректен, а формулировка — гипотетическая, не догматическая.

2.4. Социально-экономический пласт

Публикация инвентарей повинностей сехновицких крестьян (поимённо, с барщиной, упряжью, овсом, тальками, курами, яйцами, деньгами), пятилетней ведомости доходов 1770–1774, расчёта чистой ренты (2½ % с капитала) — это уже не биография, а экономическая история шляхетского хозяйства. Такой материал в биографиях XIX века почти не встречается. Здесь Корзон-позитивист сильнее Корзона-патриота.

Столь же ценна публикация «ивенской коллекты» 1756 г. с полными таблицами раскладки 146.000 злотых на подкуп сеймиков по всем воеводствам ВКЛ и с пометкой «Иначе сорвать». Это документ первостепенной важности для истории политической коррупции в Речи Посполитой.

3. Где книга уязвима — критические замечания

3.1. Национальная и конфессиональная предвзятость: главная проблема

Здесь — самое серьёзное расхождение с современной наукой.

а) Обращение с русинским/белорусским элементом. Корзон описывает полонизацию рода как восхождение: предки были «Иванами, Фёдорами, Грицями», пока не «преобразились в Костюшков», обретя фамилию, герб и шляхетские вольности. Крестьяне же остались «формацией древней, памятником XV века». Схема «поляк = культура, русин = архаика» проходит через всю книгу.

Кульминация — прямое сравнение: «сколь убога и одностороння была тогда литература всего русского племени, даже в могущественном уже Всероссийском... государстве, в сравнении со всеми родами польской литературы!» Это оценочное суждение, выданное за факт, и по нынешним меркам оно несостоятельно: XVIII век — это Ломоносов, Державин, Фонвизин, Новиков. Корзон сравнивает не литературы, а свои симпатии.

С точки зрения современной белорусской и украинской историографии здесь есть и более глубокая проблема: регион, который Корзон последовательно называет «литовско-русским» и мыслит как культурную периферию польскости, — это историческое ядро белорусских земель. Костюшко сегодня — фигура национального пантеона и в Беларуси, и в Польше, и в Литве, и в США; монополия одной из этих традиций на него более не признаётся.

б) Иезуиты и униаты. Иезуиты у Корзона — «упавшие умственно и нравственно», «расчётливые и эгоизмом пропитанные», их похвалы «отдают фарисейством». Униатская церковь описана функционально — как то, что «не полонизировало» крестьян. Это узнаваемая позиция варшавского позитивиста-антиклерикала; сегодня и иезуитская педагогика, и униатская культура оцениваются несравненно сложнее.

3.2. Апологетика в вопросе о крепостном праве

Самое уязвимое место книги. Корзон: 1) даёт беспощадный анализ артикула 1573 г. и института крепостной неволи вообще («десятки тысяч великих князей над одним сословием кметским»); 2) но, дойдя до собственных крестьян Костюшков, переходит к защите: «не нашли мы ни малейшего следа того, чтобы он ею бесчеловечно или тиранически пользовался»; повинности были «весьма малы»; «нынешний батрак более работать должен, а менее получает».

Метод здесь ломается. Отсутствие следа жестокости в имущественных актах — не доказательство её отсутствия: крестьянских жалоб такие акты и не содержат по своей природе. Ссылка на «мнения землевладельцев, которые я собирал» — это опрос заинтересованной стороны в 1890-х годах о положении дел в 1750-х. А главное — сам Корзон, не замечая противоречия, приводит факт бегства: Анджей Салей ушёл из Сехнович с пятью сыновьями, и в инвентаре против его имени стоят одни прочерки. Бегство целой семьи — довольно ясное свидетельство о качестве жизни, и оно опровергает тезис автора на той же странице.

Аргумент «нынешний батрак работает больше» — подмена: сравнивается юридически свободный наёмный работник 1890-х с крепостным 1750-х, при том что предмет спора — именно несвобода, а не объём труда.

3.3. Романтизация героя

При всей антилегендарности самого Костюшко Корзон от идеализации не свободен:

• «первейший и знаменитейший из всех кадетов, каких воспитал Корпус» — оценка, не выводимая

из приведённых документов (жалованье 200 злп. и чин капитана этого не доказывают);

• уверенность, что Костюшко носил в сердце любовь к Отчизне «более горячую, более чистую,

более жертвенную, нежели автор гимна» Красицкий — чистая риторика;

• реконструкция внутренних переживаний («боролся с мыслями и ощущал в сердце первые муки

отчаяния») по признанию самого автора не опирается ни на один документ: «за недостатком документов можем лишь по догадке угадывать».

То есть метод «из документов» применяется к окружению героя, но не всегда к самому герою. Асимметрия заметная.

3.4. Телеологизм и анахронизм

Костюшко у Корзона с детства движется к роли «борца за свободу»: Тимолеон в школе, кадетская присяга, американская декларация — всё выстраивается в предопределённую линию. Реальные биографии так не устроены; молодой офицер 1776 г. не знал, что станет Начальником восстания.

Отдельный анахронизм — проекция понятия «нация» XIX века на XVI–XVIII вв. Когда Корзон пишет, что уния «преобразила в поляков» всю шляхту «народов Литовских, Жмудских, Русских», он пользуется категорией национальности, которой в тогдашнем сознании не было: там действовали сословная, конфессиональная и династическая идентичности.

3.5. Американский раздел: пересказ вместо исследования

Корзон честно признаёт скудость источников (архивы США ответили отказом, министр Эвартс письмом 1880 г. сообщил, что ничего не найдено). Но, не имея материала, он заполняет главу общим очерком американской революции по Банкрофту — на десятки страниц, где Костюшко практически отсутствует. Ценность этих страниц для биографии невелика.

При этом надо отметить: за прошедшее столетие американские архивы дали существенно больше — документированы роль Костюшко при Саратоге (укрепления на Bemis Heights), проектирование Вест-Пойнта, служба в южной армии Грина, чин бригадного генерала (1783), членство в Обществе Цинциннати, а также его завещание 1798 года, поручавшее Джефферсону обратить американские средства Костюшко на выкуп и образование рабов. Этот последний документ — важнейший для оценки его взглядов, и он радикально усиливает ту самую антикрепостническую линию, в отношении которой Корзон занял апологетическую позицию.

3.6. Пропорции

Пять глав (~108 страниц, пятая часть основного текста) уходят на предков, имущественные тяжбы и хозяйственные инвентари, прежде чем герой доберётся до Америки. Как экономическая история — превосходно; как биография — диспропорция.

4. Итоговая оценка

Что это за книга. Не житие и не памфлет, а позитивистская документальная биография, одна из лучших в польской историографии XIX века. Её главная заслуга — перевод костюшковской темы из области национального мифа в область поддающегося проверке источника. Изданные в ней акты (генеалогия, инвентари, завещания, «ивенская коллекта», факсимиле подписей) сохраняют самостоятельную источниковую ценность и сегодня, тем более что многие оригиналы — белорусские и литовские усадебные архивы — впоследствии погибли в войнах XX века. В этом смысле Корзон местами является единственным свидетелем утраченных документов.

Чем пользоваться с осторожностью. 1. Всеми оценками этнокультурного и конфессионального свойства (русины, униаты, иезуиты, «убогая литература русского племени»). 2. Разделом о положении крепостных Костюшков — там метод отступает перед семейной апологией. 3. Восторженными характеристиками самого героя, не подкреплёнными приведёнными документами. 4. Американскими главами — они устарели фактически и заменены позднейшими исследованиями.

Чему у него стоит учиться. Готовности испортить красивую легенду ради документа — включая легенды, лестные для собственного героя и собственного рода. Корзон понизил древность рода Костюшков, отнял у биографии эффектную сцену убийства отца крестьянами, лишил её знаменитой фразы про горлиц и воробьёв и разрушил хрестоматийный диалог с Вашингтоном. Историк, который так поступает с материалом, заслуживает доверия даже там, где мы с ним не согласны.