Костюшко. Разворот 65
Скан разворота издания 1906 года, транскрипция польского оригинала и перевод на русский язык.
Оригинал (по-польски)
[s. 102]
chodzą od służby, są zaprawione odorem garderoby; nie zgadzają się pomiędzy sobą, a każda zawiera przynajmniej jedną niedorzeczność rażącą ku przestrodze łatwowiernych słuchaczy. Wyobraźnia tych „świadków" wysiliła się najbardziej na wytworzenie rozmaitych scen uwiezienia panny — wykonanego niepomyślnie, z bitwą i ranami, lub niewykonanego, lecz przygotowanego — lub wreszcie zamierzonego bez przygotowań ²⁴⁰).
Przy wysoce uczuciowym i delikatnym charakterze Kościuszki, niepotrzebne były wszelkie gwałtowne sceny. Żeby wytłumaczyć jego cierpienie i oburzenie, wystarcza najumiarkowańsza ze wszystkich spisanych relacyj: że Sosnowski, ostrzeżony przez kogoś (przez króla, czy przez swego sługę), kazał żonie zabrać córki i wyjechać z niemi do Ratna. Kościuszko przyjechał, jak zwykle i, nie znalazłszy pań w domu, domyślił się, że dostaje arbuza, a fagasi nie omieszkali zapewne minami i półsłówkami swojemi zaostrzyć afrontu. Działo się to zapewne we wrześniu, kiedy Sosnowski otrzymał nominacyę na hetmana polnego litewskiego, lub w pierwszych dniach października.
Wielka burza uczuć i myśli musiała zerwać się wtedy w duszy Kościuszki. Przyjechał do Polski, żeby jej służyć nabytą wiedzą — i oto nie mógł żadnej służby dostać, gdy wojsko na całej przestrzeni uszczuplonego rozbiorem państwa liczyło niespełna 11.000 głów i gdy przy zdarzonym chociażby wakansie niepodobna było dostać szarży bez kilkunastu tysięcy złotych. Według rachunku brata Józefa z odziedziczonej ojcowizny nie pozostało na schedę jego, Tadeusza, ani grosza, bo wartość Siechnowicz całych wynosiła 23.000+40.000=63.000 złp., a należność dosięgła 39.162 złp., tj. przewyższała połowę szacunku ogólnego masy spadkowej. Od ukochanego dziewczęcia został odepchnięty szorstko, wzgardliwie. A czy nie był dla patryotycznego serca bolesnym widok wojsk rosyjskich, rozłożonych po całej Polsce
[s. 103]
i prokonsularnej pychy ambasadora rosyjskiego, decydującego o awansach, nadaniach starostw, sprawach sądowych, albo też służalstwo przed nim wszystkich urzędników polskich i straszna demoralizacya polityczna masy szlacheckiej, określona wyrażeniem pewnego brygadyera: „Jeszczem nie widział nikogo, ktoby za ojczyznę krew lał, lub substancyę tracił". Wszak w tym właśnie 1775 roku zakończył się w Warszawie ów dwuletni sejm delegacyjny, na którym Poniński ze swą potępieńczą kliką wprawił świat w zdumienie legalizacyą formalną nakazów zaborczych trzech mocarstw. Kościuszko musiał chociaż z krążących gęsto satyr, jak „Sen na jawie", przejrzeć wartość owych przewodników i zwierzchników narodu, od których zależną była karyera młodego i ubogiego oficera ²⁴¹).
Czyż nie jest zrozumiałą w takich warunkach rozpacz bezbrzeżna? Kościuszko „nagle" powziął postanowienie opuścić Ojczyznę, w której widział się bezsilnym, sponiewieranym i na nędzę skazanym.
„Nagły" wyjazd ²⁴²) jego nie był wszakże tak pośpiesznym, iżby wyglądał na ucieczkę przed jakimkolwiek pościgiem, albo, jak baje Soroka, przed prześladowaniem „nieograniczonej władzy komendanta", t. j. świeżo mianowanego hetmanem polnym Sosnowskiego. Datami urzędowemi udowodnić możemy, że przed wyjazdem podjął trudną pracę uporządkowania swoich interesów pieniężnych i przez dwa dni, 9 i 10-go października 1775 roku, zeznawał akta prawne zawsze w Sławinku u Jana Nepomucena.
Tak pod d. 9 października czynił wiadomo i wyznawał „dobrowolnym pełnomocnym plenipotencyjnym ad jure agendum et componendum zapisem WJP. Piotrowi Estkowi, stolnikowi smoleńskiemu, danym na to: iż co post dolenda fata (po nieodżałowanym zgonie) WWJPP. Ludwika i Tekli z Ratomskich Kościuszków Siechnowickich, miecznych wdztwa brzeskiego, pułkowników JKMci, Dobrodziejów Rodziców... tak majętność Siechnowicze... jakoteż dalsze dobra, sumy, mobilia, dworki i place w mieście JKMci Brześciu leżące et quaevis derelicta (= i wszelka pozostałość) do równego działu z bratem... Jó-
Перевод на русский
[с. 102]
исходят от прислуги, приправлены запахом гардеробной; не согласуются между собою, а каждый содержит по меньшей мере одну нелепость, разительную в предостережение легковерным слушателям. Воображение этих «свидетелей» напряглось всего более на создание разнообразных сцен похищения панны — совершённого неудачно, с битвою и ранами, либо несовершённого, но подготовленного, либо, наконец, замышленного без приготовлений ²⁴⁰).
При весьма чувствительном и деликатном характере Костюшки не нужны были никакие насильственные сцены. Чтобы объяснить его страдание и негодование, довольно умереннейшего из всех записанных рассказов: что Сосновский, предупреждённый кем-то (королём ли, слугою ли своим), велел жене забрать дочерей и уехать с ними в Ратно. Костюшко приехал, как обычно, и, не найдя дам дома, догадался, что получает арбуз, а лакеи не преминули, вероятно, минами и намёками своими обострить оскорбление. Происходило это, вероятно, в сентябре, когда Сосновский получил назначение гетманом польным литовским, либо в первые дни октября.
Великая буря чувств и мыслей должна была подняться тогда в душе Костюшки. Приехал он в Польшу, дабы служить ей приобретённым знанием, — и вот не мог получить никакой службы, когда войско на всём пространстве умалённого разделом государства насчитывало неполных 11.000 голов и когда при открывшейся хотя бы вакансии невозможно было получить чина без десятка с лишним тысяч злотых. По счёту брата Иосифа от унаследованной отцовщины не осталось на долю его, Тадеуша, ни гроша, ибо стоимость всех Сехнович составляла 23.000+40.000=63.000 злп., а долг достиг 39.162 злп., то есть превысил половину общей оценки наследственной массы. От любимой девушки был он оттолкнут грубо, презрительно. А не был ли для патриотического сердца болезненным вид российских войск, расположенных по всей Польше,
[с. 103]
и проконсульской спеси российского посла, решающего о повышениях, пожалованиях староств, судебных делах, а также раболепство перед ним всех польских чиновников и страшная политическая деморализация шляхетской массы, определённая выражением одного бригадира: «Ещё не видел я никого, кто бы за отчизну кровь проливал или достояние терял». Ведь в этом самом 1775 году закончился в Варшаве тот двухлетний делегационный сейм, на котором Понинский со своею окаянною кликою поверг мир в изумление формальною легализацией захватнических предписаний трёх держав. Костюшко должен был хотя бы из густо ходивших сатир, как «Сон наяву», разглядеть цену тех вождей и начальников народа, от которых зависела карьера молодого и небогатого офицера ²⁴¹).
Разве не понятно в таких условиях безбрежное отчаяние? Костюшко «внезапно» принял решение покинуть Отчизну, в которой видел себя бессильным, униженным и на нищету обречённым.
«Внезапный» отъезд ²⁴²) его не был, однако, столь поспешным, чтобы выглядел бегством от какой-либо погони или, как выдумывает Сорока, от преследования «неограниченной власти коменданта», то есть свежепоставленного гетманом польным Сосновского. Официальными датами можем доказать, что перед отъездом предпринял он трудную работу приведения в порядок своих денежных дел и в течение двух дней, 9 и 10 октября 1775 года, свидетельствовал правовые акты всегда в Славинке у Яна Непомуцена.
Так, 9 октября чинил он ведомо и объявлял «добровольным полномочным пленипотенционным ad jure agendum et componendum записом его милости пану Петру Эстке, стольнику смоленскому, данным на то: что post dolenda fata (по неоплаканной кончине) их милостей панов Людвика и Текли из Ратомских Костюшков Сехновицких, мечных воеводства брестского, полковников ЕКВ, Благодетелей Родителей... как имение Сехновичи... так и дальнейшие имения, суммы, мобилии, дворики и участки в городе ЕКВ Бресте лежащие et quaevis derelicta (= и всякое оставшееся) к равному разделу с братом... Ио-