Костюшко, разворот 64 | Книги по истории Брестчины
Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает
Брестчина: люди, места, экономика и наследие
Путеводитель по западному региону Беларуси

Костюшко. Разворот 64

Скан разворота издания 1906 года, транскрипция польского оригинала и перевод на русский язык.

Kościuszko, 1906: разворот 64 из 438

Оригинал (по-польски)

[s. 100]

liwym sługą, bo we wrześniu 1775 r. otrzymał hetmaństwo polne, a później, od r. 1776 prezydując w Departamencie Wojskowym utworzonej przez Stackelberga Rady Nieustającej, posuwał uległość swoją poza ostatnie granice uczciwego sumienia ²³⁴).

Tadeusz Kościuszko byłby ominął go z daleka, gdyby wiedział to wszystko. Ale pamiętniki Matuszewica, już wtedy nieżyjącego, leżały w ukryciu, a młody kapitan jakążby drogę znalazł do wglądania w czynności tajemne wysokiego dostojnika? Więc stawił się przed nim nie tyle zapewne z obowiązku subordynacyi wojskowej, ile z pobudek osobistej wdzięczności za doznaną protekcyę. Niepodobna wątpić, że był przyjęty z wyjątkową uprzejmością, jeśli został przedstawiony pani wojewodzinie i upoważniony do bywania w Sosnowicy.

Sosnowica stała się dlań odrazu pałacem zaczarowanym, znalazł w niej bowiem Ludwikę, jedną z dwóch wojewodzianek dorosłych i dorodnych — i zakochał się. Jak często przyjeżdżał, jak długo bawił i czy układał jakieś tranzakcye? milczą o tem akta sądowe, najobfitsza dotąd skarbnica wiadomości naszych. Doszły nas tylko dwa dokumenty innej całkiem natury, z późniejszej o lat kilkanaście daty i jednostronne, ale nieco światła prawdziwego rzucające — dwa listy bogdanki, Ludwiki z Sosnowskich księżny Lubomirskiej ²³⁵).

Dowiadujemy się z nich naprzód, że dzień 21 maja był datą „wspomnień" — albo pierwszego poznania się, albo pierwszego wyznania miłości — raczej to ostatnie, gdyż innych wspomnień wystarczyło na trzy poprzedzające tygodnie. Najbardziej pamiętnem dla obojga miejscem była jakaś „Kolebka" (le Berceau), która ich ukrywała przed okiem matki, pani Sosnowskiej. „On" rozwinął w niej pierwsze uczucia tkliwe, a jako „filozof", umiał wybornie dzień cały zapełnić ²³⁶).

Dodawszy do tego „piękność obrazu budzącej się wiosny" i sentymentalizm owoczesnych wychowańców literatury francuskiej, zrozumiemy, że dla Kościuszki zaświtała zorza szczęścia w odwzajemnionej bezinteresownej, a więc szczerej miłości. Nie potrzebujemy dobadywać się, czem zapełniał dni „filozof",

[s. 101]

pragnąc jak najdłużej przebywać przy ukochanej. Mógł wykreślać trójkąty i kwadraty do zasadzania świerków dokoła domu na wzór oglądanych we Francyi ogrodów; mógł zaproponować lekcye rysunków pannom; mógł wszelkie najpoważniejsze historyczne lub filozoficzne wywodzić rozprawy, których nie umie powtórzyć tradycya. Jest to wielce urozmaicona, lubo jak świat stara i monotonna uwertura miłości.

Zawikłania i wątpliwości powstają dopiero w pierwszym akcie, gdy nadeszła chwila oświadczyn przed rodzicami. Kochankowie znaleźli stronnictwo życzliwe w młodej generacyi: sprzyjała im siostra Ludwiki i ładna, dobra, ale uboga kuzynka, Tekla Sosnowska; nadto jakaś nam nieznana starościanka, także kuzynka ²³⁷). Niepodobna było atoli spodziewać się podobnego współczucia od ojca, który przez całe życie gonił za krescytywą, a tej nie widział w przybraniu do swej rodziny kapitana ubogiego, bez własnego dachu nawet w Siechnowiczach. Dobiegały w tym czasie do końca układy Sosnowskiego z Lubomirskim Stanisławem, wojewodą kijowskim, nawpół obłąkanym utracyuszem i graczem. Ogromna fortuna szła na podział między wierzycieli, przeważnie z poza zielonego stolika. Chodziło tu o wygraną przez Sosnowskiego w karty Swiniogrodczyznę. Z długich targów wynikła ugoda, że córkę Sosnowskiego, Ludwikę, zaślubi syn wojewody kijowskiego, Józef książę Lubomirski, wyposażony już „chlebem dobrze zasłużonych" — dużem starostwem romanowskiem na Ukrainie ²³⁸). Kościuszko dostał upokarzającą odprawę, która zraniła serce jego boleśnie, stała się „źródłem jego nieszczęść" i wpłynęła na długoletnie oddalenie się z kraju. Panna doznała też wielkich cierpień, albowiem po upływie lat kilkunastu, po śmierci ojca, czuła jeszcze urazę do matki i nie mogła dojść z nią do prawdziwego porozumienia skutkiem „bojaźni i różnicy w sposobie widzenia rzeczy". O sprawie tej wiedział król Stanisław August, lecz niepodobna oznaczyć, kiedy się dowiedział i czy się w nią wdawał? ²³⁹).

Nie brak podań, ba, nawet obszernych relacyj od naocznych świadków o szczegółach rozwiązania romansu; ale wszystkie po-

Перевод на русский

[с. 100]

ностным слугою, ибо в сентябре 1775 г. получил гетманство польное, а позднее, с 1776 г., председательствуя в Военном Департаменте учреждённого Штакельбергом Постоянного Совета, простирал угодливость свою за последние границы честной совести ²³⁴).

Тадеуш Костюшко обошёл бы его стороною, если бы знал всё это. Но мемуары Матушевича, уже тогда покойного, лежали в сокрытии, а какой путь нашёл бы молодой капитан к проникновению в тайные действия высокого сановника? Итак, предстал он перед ним не столько, вероятно, по долгу военной субординации, сколько из побуждений личной благодарности за оказанное покровительство. Невозможно сомневаться, что был он принят с исключительною любезностью, коль скоро был представлен пани воеводине и допущен бывать в Сосновице.

Сосновица стала для него сразу заколдованным дворцом, ибо нашёл он в ней Людвику, одну из двух взрослых и статных воеводянок, — и влюбился. Как часто он приезжал, как долго гостил и заключал ли какие-либо сделки? молчат о том судебные акты, обильнейшая доселе сокровищница наших сведений. Дошли до нас лишь два документа совсем иного свойства, более поздние на полтора десятка лет и односторонние, но бросающие несколько истинного света — два письма возлюбленной, Людвики из Сосновских княгини Любомирской ²³⁵).

Узнаём из них прежде всего, что день 21 мая был датою «воспоминаний» — либо первого знакомства, либо первого признания в любви; скорее последнее, ибо иных воспоминаний хватило на три предшествующие недели. Наиболее памятным для обоих местом была некая «Колыбель» (le Berceau), которая укрывала их от взора матери, пани Сосновской. «Он» развил в ней первые нежные чувства, а как «философ» умел превосходно заполнить целый день ²³⁶).

Прибавив к тому «красоту картины пробуждающейся весны» и сентиментализм тогдашних воспитанников французской литературы, поймём, что для Костюшки забрезжила заря счастья во взаимной бескорыстной, а стало быть искренней любви. Нет надобности допытываться, чем заполнял дни «философ»,

[с. 101]

желая как можно дольше пребывать при любимой. Мог он вычерчивать треугольники и квадраты для посадки елей вокруг дома по образцу виденных во Франции садов; мог предложить панночкам уроки рисования; мог всевозможные серьёзнейшие исторические или философские выводить рассуждения, которых не умеет повторить предание. Это весьма разнообразная, хотя стара как мир и однообразная увертюра любви.

Осложнения и сомнения возникают лишь в первом акте, когда настала минута сватовства перед родителями. Влюблённые нашли благожелательную партию в молодом поколении: благоприятствовали им сестра Людвики и хорошенькая, добрая, но бедная кузина, Текля Сосновская; сверх того некая неизвестная нам старостянка, также кузина ²³⁷). Невозможно было, однако, ожидать подобного сочувствия от отца, который всю жизнь гнался за «кресцитивою», а таковой не видел в принятии в свою семью небогатого капитана, без собственного крова даже в Сехновичах. Подходили в это время к концу переговоры Сосновского с Любомирским Станиславом, воеводою киевским, полубезумным мотом и игроком. Огромное состояние шло на раздел между кредиторами, преимущественно из-за зелёного столика. Речь шла здесь о выигранной Сосновским в карты Свиногродчизне. Из долгих торгов вышло соглашение, что дочь Сосновского, Людвику, возьмёт в жёны сын киевского воеводы, Иосиф князь Любомирский, наделённый уже «хлебом хорошо заслуженных» — большим романовским староством на Украине ²³⁸). Костюшко получил унизительный отказ, который ранил сердце его больно, стал «источником его несчастий» и повлиял на многолетнее удаление из края. Панна испытала также великие страдания, ибо по прошествии полутора десятков лет, по смерти отца, чувствовала ещё обиду на мать и не могла прийти с нею к истинному согласию вследствие «боязни и различия в способе видения вещей». О деле этом знал король Станислав Август, но невозможно определить, когда он узнал и вмешивался ли в него ²³⁹).

Нет недостатка в преданиях, более того — даже в обширных рассказах очевидцев о подробностях развязки романа; но все они про-