Наследие интеллектуальное: пан и подданный

Не одно ведь это материальное наследие получил Тадеуш. На первом месте должны мы записать огромную разницу между ним, шляхтичем герба Рох третий, — и жителями тех же Сехнович, которые должны были возделывать поля его невольничьим трудом в подданстве. Звались они: Гриць Салеюк, Матвей Максимук, Иван Матвиюк, Фёдор Максимук. Видели мы, что такими Иванами, Фёдорами, Грицями были некогда его прадеды, прежде чем преобразились в Костюшков.

Все сокровища и ощущения свободного состояния обрели предки его чрез братание с польскою шляхтою. Но процесс этот исторический не проник под крестьянскую кровлю. Обитатели хат были формацией древней, памятником XV века. Некоторая перемена произошла лишь в их религиозных обычаях: принадлежали они теперь к униатской церкви. Перемена эта, однако, не полонизировала их: богослужение ведь отправлялось на русском языке 1, а иезуиты говорили с амвона языком русским 2.

Говорил ли Тадеуш по-русски? Знаем лишь об одном его воззвании на этом языке 1794 года, которое он подписал, но которого, быть может, сам не редактировал. Объясниться с крестьянами, вероятно, умел; но обычным органом его мышления, всей его умственной работы был язык польский.

Не вера и не речь создавали преграду для сердечного взаимопонимания, но правовые институты и условия хозяйственного труда. Огромная пропасть между «урождёнными» и «трудолюбивыми» образовалась со времени Варшавской конфедерации 1573 г., когда рыцарское сословие объявило в знаменитом четвёртом артикуле, что «власти никакой над подданным... не отменяем... будет вольно и ныне каждому пану подданного своего непослушного... по своему разумению покарать» 3. Заключалась в этом артикуле передача головы кмета, права над жизнью и смертью его (jus vitae et necis) в руки пана. В Литве вместо одного вел. князя оказались вдруг десятки тысяч таких великих князей над одним сословием кметским.

Следствием такого общественного переворота должна была стать неволя земледельческого народа, какой ныне не видим мы уже ни в одном цивилизованном обществе со времени освобождения негров в Америке. Находим у Матушевича такой цветок общественной культуры: «Был у князя хорунжего великого литовского Вольский, неофит, в фаворе... Обычай был у него по 500 и более розог и плетей людям за малые вещи давать. Говорят, что на облаве, поелику люди не устерегли зверя, нескольких крестьян тотчас повесить велел» 4. Не то удивительно, что в Речи Посполитой мог найтись такой мучитель, но то, что закон 1573 г. обеспечивал ему безнаказанность вплоть до 1768 г.

Людвик Тадеуш Костюшко такою же самою властью обладал и передал её сыновьям. Не нашли мы ни малейшего следа того, чтобы он ею бесчеловечно или тиранически пользовался. Напротив, есть доказательство заботливости о быте подданных в договоре с Берентовою от 25 июня 1755 г., ибо в инвентарь вписаны были тщательно, словами, а не цифрами, все их повинности с оговоркою, дабы залогодержательница не требовала более. Землевладельцы, чьи мнения я собирал, заявили, что повинности сехновицких крестьян были весьма малы по отношению к количеству даваемой им земли. Нынешний батрак более работать должен, а менее получает. И всё же охотнее и веселее работает, ибо души его не гнетёт неволя, от которой в Сехновичах спасался бегством Анджей Салей с пятью сыновьями.

В отношении взглядов на крестьянские отношения шляхетское поколение времён Августа III передавало потомкам своим наихудшее наследие. Избавление от этого злополучного наследия и напоение ума нектаром гуманитарной философии XVIII века — это будет уже личным счётом Тадеуша Костюшки.

В заслугу отцу следует записать, что честностью своею заслонил он от глаз сына политическую деморализацию брестской шляхты и примером своим вызвал в его духе почтение, а может быть и любовь к военному поприщу. Не заметили мы нигде влияния матери. Кажется, более чувства отдала она старшему сыну, Иосифу, а тот дурно употребил её нежность.

На 50-м году жизни Тадеуш Костюшко сказал: «Не может быть никакого народа более склонного сделать добро каждому, чем народ польский, — когда только сам свою волю творить может». В 18 первых лет века своего не умел он, вероятно, столь отчётливо сформулировать это наблюдение, но имел его врезанным в уме, ощущал его сердцем. Возлюбил он польское общество, и это чувство стало драгоценнейшим клейнодом в наследии его.

Авторские примечания

1. О языке богослужения в униатской церкви.
2. Об иезуитских миссиях на русском языке.
3. Варшавская конфедерация 1573 г., артикул четвёртый.
4. Мемуары Матушевича о Вольском, фаворите Иеронима Радзивилла.