Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Раздел I: современный русский

Исторический очерк: кривичи и дреговичи, Великое княжество Литовское, Люблинская уния, разделы Речи Посполитой и политика империи в крае. С. 5-11. Текст с современной орфографией.

Белорусский народ происходит от старых славянских племен кривичей, дреговичей и др., начавших жить государственной жизнью еще с IX века и до второй половины XVI ст. существовавших сначала самостоятельно, а затем в соединении с Литвой в форме Великого княжества Литовско-Белорусского. Название княжества «Литовским» было только номинальным, ибо фактически вся жизнь государства покоилась на белорусских началах: государственный язык, суд, законы, школа и прочее — все это было белорусское. Для иллюстрации достаточно вспомнить, что монументальный памятник культурной и государственной мощи белорусского духа, так называемый «Статут Великого княжества Литовского» или кратко «Литовский статут» написаны (первая редакция) на белорусском языке и отражают в себе до мелочей всю жизнь белорусского племени. Дальнейший рост белорусско-литовского государства, казалось, был обеспечен и славным многовековым прошлым и спокойным государственным разумом белорусского народа.1 Но во второй половине XVI ст. произошло печальное для Белоруссии и Литвы событие — произошло федеративное соединение Великого княжества Литовско-Белорусского с Польшей. Объясняется это несколькими причинами; основной же причиной было желание белорусского дворянства, вообще демократического и мало отличавшегося от всей остальной массы народа, приобрести права польской шляхты, как независимого, полноправного сословия и подчинить себе, как в Польше, класс землепашцев-крестьян.2 Вскоре после Люблинской унии (1569 г.) поляки объявили решительную войну всему белорусскому; между прочим был издан закон, согласно которому «писарь земский повинен был писать законы по-польски и польскими литэрами.» Заметив опасность, народ начал активно бороться против процесса ополячивания,3 продолжая сохранять свою национальную самобытность до конца XVIII ст., когда Белоруссия, после трех разделов Польши, перешла к России. К сожалению, к этому времени высший класс народа — его поместное дворянство, прельщенное пышностью польского двора и теми материальными благами, которые он представлял всем своим поклонникам, — в сильной степени ополячился, хотя и не мог отделаться от белорусской национальной стихии, среди которой он жил. Продолжая и впредь говорить в домашнем обиходе и с народом по-белорусски, живя местными обычаями и приспосабливая все то, что приносило связь с Польшей, к местным условиям, белорусское дворянство стало считать народный язык и национальные особенности — языком и обычаями «хлопскими», деревенскими и подчеркивать свое шляхетство польское, благородное на том основании, что в них высший класс живет польской культурой. Польша всегда считала и до сих пор считает, по польской терминологии «Litwa a Białoruś» (земли, лежащие между Западным Бугом, Неманом, Зап. Двиной, Днепром и Припятью) «ziemia polska i stare okręgi polskie, do Polski należące.»

Народ в широком смысле слова — все то, что теперь принято называть демократией, во внимание тогда не принимался, ибо не был участником политической жизни края. Ясно, что такой порядок мог существовать только в старое время и должен был рухнуть в момент, когда сам «народ» сделался фактором государственного строительства.

Вследствие этого русская власть очутилась перед неразрешимой проблемой: с одной стороны она сознавала, что население присоединенной Белоруссии не польское, национально родственное великорусскому народу и что поэтому его нужно поднять из презренного состояния «хлопа», «быдла», находящегося в подчинении ополячившегося помещика; с другой стороны: поднять его — значило противопоставить его как национально-государственную силу дворянству, главной и единой опоре престола. Таким образом, если русскому правительству нужно было опереться на православное белорусское крестьянство, то это означало измену самодержавному режиму и его традициям; если же приходилось опираться на дворянство, то это означало измену «православию и русской народности», измену задачам национального объединения и явную поддержку ненавистного полонизма. Вся законодательная деятельность Екатерины II, Павла I, Николая I и т. д. вплоть до последних лет царствования Николая II была поэтому политикой колебаний, шатаний из стороны в сторону, утверждения и немедленной затем отмены всякого рода государственных распоряжений.4 Укрепляя свою власть в Белоруссии и делая ставку на дворянство, русское правительство пробуждало в нем мысль о Польше, давало ему возможность организоваться и выступать против себя же с оружием в руках (известные восстания 31 и 63 годов). Подавляя же эти восстания и воздвигая виселицы для «бунтовщиков-помещиков», русское правительство будоражило крестьянство, подогревало в нем злобу к богатому сословию и, тем самым, способствовало пропаганде революционных учений. Столь ложное положение правительства продолжалось, как сказано, вплоть до наших дней. Но этого мало. Неразрешимость белорусской проблемы под владычеством России осложнилась еще и другими не менее важными факторами. Одной из таких причин, мешавших объединению Белоруссии с Россией, был вопрос религиозный.

Издревле православный народ, белорусы еще до федеративного соединения с Польшей были ареной борьбы православия с воинствующим католицизмом. Эта религиозная борьба, окрашенная обычно в цвета национальной борьбы между белорусами и поляками, привела в самом конце XVI века к заключению Брестской унии (1596 г.), долженствовавшей ослабить религиозную рознь. Ко времени присоединения Белоруссии к России, белорусский народ, национально единый, исповедовал таким образом три веры: православную, униатскую (греко-римскую) и, на крайнем западе, католическую. Русская власть, имевшая до этих пор дело только с чистым православием, не могла разобраться в этой сложной, запутанной стороне жизни Белоруссии, пока, наконец, указом 1839 года попросту не разрубила гордиев узел, признав унию не существующей и объявив весь край на положении официального православия. Само собою разумеется, что эта мера не явилась разумным решением столетней проблемы, загнала болезнь внутрь и поселила раз навсегда в белорусском народе подозрительное отношение к насильственной русской власти.

Наконец, третьим самым важным препятствием к утверждению в Белоруссии российской государственности было отличие этой обширной области в политическом, бытовом и национальном отношении. За шесть веков самостоятельной государственной жизни, столь высокоразвитой, что она влияла на жизнь Московского государства и Киевских княжений, и за два века, которые прожил белорусский народ вместе с Польшей, сделали жизнь Белоруссии настолько своеобразной и настолько отличной от России, что русская власть естественно чувствовала себя здесь чужой и чуждой. Старое политическое устройство Белоруссии (см. Конституцию Великого Белорусско-Литовского княжества), особые учреждения, построенные на выборном начале (старые земские должности), свои самобытные законы (знаменитый Литовский статут), свой суд (Литовский трибунал) и т. д., — все это необычайно сильно отличалось от порядков и характера Москвы и Петербурга. Отсутствие общинных начал в землевладении, широко развитая система аренды, особые формы землепользования, необыкновенно сильно развитая торговля, созданная главным образом евреями, которых не знала центральная Россия, торговля, приноровленная к собственным столетним экономическим базам («Великий путь из варяг в греки» проходил как раз через всю Белоруссию), — все это обособляло край, делало жизнь его полной своего внутреннего содержания. Наконец, свой особый язык, — язык крестьянской многомиллионной массы, свои обычаи, верования, обряды, весь комплекс исторических привычек и вкусов, все то, что составляет национальное лицо народа, его национальную сущность и что не могло быть задавлено ни жестокими гонениями польской шляхты, ни драконовскими мероприятиями русских самодержавных царей, — все это окончательно выделяло Белоруссию из ряда обыкновенных провинций Российской империи, делало ее инородным телом в государстве, постоянно раздражало власть, напрягало ее внимание и пугало.

Централистическая Россия не могла примириться с таким явлением и все время стремилась нивелировать все особенности Белоруссии, подвести ее под общий ранжир. Началась историческая борьба между народом и властью, какая велась царизмом одновременно на Украине, в Польше, Финляндии, Кавказе и т. д. Край находился в состоянии постоянного внутреннего напряжения — политического, национального и религиозного; шла глухая затаенная борьба: Белоруссия стала к Петербургу в пассивную незаметную для постороннего глаза оппозицию, как страна, поставленная под усиленную политическую охрану.

Польша и все ее политические группы, как у себя дома, так и в особенности за границей, учитывая столь трагическое положение русской власти на Белоруссии, пользовались этим в своих эгоистических целях. Указывая на неестественность жизни края, крича об насилиях, какие творило российское правительство по отношению к ним, полякам, а также и к народу, его языку, религии и т. д., они поднимали восстания, волновали народ, будоражили европейские дворы и прессу — всюду с пеной у рта заявляя, что Белоруссия есть «край польский», что русская власть там абсолютно чужда и враждебна народу, что она никогда не устроит жизни этого народа и что поэтому Белорусь, как и вся Польша, должна быть освобождена из-под ига российского самодержавия. Крики эти начались вскоре после разделов Польши, продолжались в эпоху Наполеона и царствование Николая I, но в особенности ярко проявились в 60-х годах прошлого столетия. Французские и бельгийские газеты в те года («Le Norde», «La Presse» и др.) были полны статей, посвященных доказательству, что Белорусь и Литва есть «kresy polskie,» и призывавшие Европу ко вмешательству в польско-русские дела. Со стороны России в этой бешеной политике приняли наиболее активное участие славянофилы всех толков и оттенков, в свою очередь кричавшие до потери сознания, что «Белоруссия есть край русский, русский!!!» Разница между односторонними утверждениями была только та, что поляки, как менее обязанные и более либеральные, допускали воссоединение Белоруссии с Польшей, как автономной провинции, — русская же сторона, сознававшая свою фактическую силу, не допускала такого вольнодумства и устами «Московских Ведомостей» (Катков) требовала лишь крепкого кулака, в целях окончательного уравнения края с центром России. Славянофилы из Аксаковского «Дня», хотя и признавали, что Белорусь не есть Великороссия, тем не менее не делали из этого никаких практических выводов. Было, впрочем, на стороне российских защитников Белоруссии от поползновений Польши достаточно просвещенное мнение (наприм., проф. Безсонов),5 которое не только открыто заявляло, что «Белоруссия есть край самобытный, особенный», но склонялось к мысли о культурной автономии белорусского народа, в целях поддержания и развития местных особенностей. К сожалению, эта группа, искавшая разумного выхода из тяжелого положения, была заподозрена в пресловутом сепаратизме, соглашении с «мятежными поляками» и, вследствие цензурных условий, не могла развить в должных размерах свою точку зрения.

Вообще эпоха освобождения крестьян в России, польского восстания 63 года и резкого подъема политической мысли русского общества, является временем наиболее яркой постановки белорусского вопроса и разрешении его в «панрусском» и в «панпольском» смысле. Эта же эпоха свидетельствует о полном банкротстве как первого, так и второго решения, и выступления на арену нового фактора — самого белорусского народа, разрешившего загадку о своей сущности и заявившего, что земля, которую он населяет, есть край ни польский, ни русский, но что это есть «Беларусь».

Примечания

1. См. капитальные труды по истории Литовско-Белорусского княжества проф. Любавского «История Великого княжества Литовского», Москва, проф. И. Лаппо «Литовско-русский повет и его сеймик». Тарту (Юрьев).

2. Взаимоотношения, возникшие между Польшей и Великим княжеством Литовским толкуются в литературе разно. Польская школа рассматривает Люблинский договор, как унию; русские исследователи видят в нем федерацию. В последнее время вторая точка зрения является господствующей. См. проф. бар. Нольде: «Очерки по истории кодификации Западн. свода законов». С. П. Б. 1911 г.

3. Борьба эта шла главным образом под флагом борьбы за православие. Блестящие страницы из истории белорусских православных братств — свидетели этой героической борьбы.

4. См. П. Батюшков «Белоруссия и Литва» С. П. Б. Компилятивный труд, имевший целью поддержание православия и русской народности в западном крае. Невольное признание патриотического автора о двойственной политике русского правительства весьма характерно.

5. Своеобразный взгляд свой на белорусский вопрос проф. Н. Безсонов изложил в пространном введении к своему «Сборнику белорусских песен». Впоследствии профессор Харьковского университета по кафедре филологии, Н. Безсонов был в 50 годах председателем Виленской археологической комиссии и знал белорусов лучше многих русских, бывавших там в роли гостей.