Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Раздел I: оригинал издания

Исторический очерк: кривичи и дреговичи, Великое княжество Литовское, Люблинская уния, разделы Речи Посполитой и политика империи в крае. С. 5-11. Текст в орфографии издания 1919 года.

Бѣлорусскій народъ происходитъ отъ старыхъ славянскихъ племенъ кривичей, дреговичей и др., начавшихъ жить государственной жизнью еще съ IX вѣка и до второй половины XVI ст. существовавшихъ сначала самостоятельно, а затѣмъ въ соединеніи съ Литвой въ формѣ Великаго Княжества Литовско-Бѣлорусскаго. Названіе княжества „Литовскимъ“ было только номинальнымъ, ибо фактически вся жизнь государства покоилась на бѣлорусскихъ началахъ: государственный языкъ, судъ, законы, школа и прочее — все это было бѣлорусское. Для иллюстрированія достаточно вспомнить, что монументальный памятникъ культурной и государственной мощи бѣлорусскаго духа, такъ называемый „Статутъ Великаго Княжества Литовскаго“ и „Кратко-Литовскій Статутъ“ написаны (первая редакція) на бѣлорусскомъ языкѣ и отражаютъ въ себѣ до мелочей всю жизнь бѣлорусскаго племени. Дальнѣйшій ростъ бѣлорусско-литовскаго государства, казалось, былъ обезпеченъ и славнымъ многовѣковымъ прошлымъ и спокойнымъ государственнымъ разумомъ бѣлорусскаго народа.1 Но во второй половинѣ XVI ст. произошло печальное для Бѣлороссіи и Литвы событіе — произошло федеративное соединеніе Великаго Княжества Литовско-Бѣлорусскаго съ Польшей. Объясняется это нѣсколькими причинами; основной же причиной было желаніе бѣлорусскаго дворянства, вообще демократическаго и мало отличавшагося отъ всей остальной массы народа, пріобрѣсти права польской шляхты, какъ независимаго, полноправнаго сословія и подчинить себѣ, какъ въ Польшѣ, классъ землепашцевъ-крестьянъ.2 Вскорѣ послѣ Люблинской Уніи (1569 г.) поляки объявили рѣшительную войну всему бѣлорусскому; между прочимъ былъ изданъ законъ, согласно которому „писарь земскій повиненъ былъ писать законы по-польски и польскими литэрами.“ Замѣтивъ опасность, народъ началъ активно бороться противъ процесса ополячиванія,3 продолжая сохранять свою національную самобытность до конца XVIII ст., когда Бѣлоруссія, послѣ трехъ раздѣловъ Польши, перешла къ Россіи. Къ сожалѣнію, къ этому времени высшій классъ народа — его помѣстное дворянство, прельщенное пышностью покьскаго двора и тѣми матеріальными благами, которыя онъ представлялъ всѣмъ своимъ поклонникамъ, — въ сильной степени ополячился, хотя и не могъ отдѣлаться отъ бѣлорусской національной стихіи, среди которой онъ жилъ. Продолжая и впредь говорить въ домашнемъ обиходѣ и съ народомъ по-бѣлорусски, живя мѣстными обычаями и приспосабливая все то, что приносило связь съ Польшей, къ мѣстнымъ условіямъ, бѣлорусское дворянство стало считать народный языкъ и національныя особенности — языкомъ и обычаями „хлопскими“, деревенскими и подчеркивать свое шляхетство польское, благородное на томъ основаніи, что въ нихъ высшій классъ живетъ польской культурой. Польша всегда считала и до сихъ поръ считаетъ, по польской терминологіи „Litwa a Białoruś“ (земли, лежащія между Западнымъ Бугомъ, Нѣманомъ, Зап. Двиной, Днѣпромъ и Припятью) „ziemia polska i stare okręgi polskie, do Polski należące.“

Народъ въ широкомъ смыслѣ слова — все то, что теперь принято называть демократіей, во вниманіе тогда не принимался, ибо не былъ участникомъ политической жизни края. Ясно, что такой порядокъ могъ существовать только въ старое время и долженъ былъ рухнуть въ моментъ, когда самъ „народъ“ сдѣлался факторомъ государственнаго строительства.

Вслѣдствіе этого русская власть очутилась передъ неразрѣшимой проблемой: съ одной стороны она сознавала, что населеніе присоединенной Бѣлоруссіи не польское, національно родственное великорусскому народу и что поэтому его нужно поднять изъ презрѣннаго состоянія „хлопа“, „быдла“, находящагося въ подчиненіи ополячившагося помѣщика; съ другой стороны: поднять его — значило противопоставить его какъ національно-государственную силу дворянству, главной и единой опорѣ престола. Поэтому, если русскому правительству нужно было опереться на православное бѣлорусское крестьянство, то это означало измѣну самодержавному режиму и его традиціямъ; если же приходилось опираться на дворянство, то это означало измѣну „православію и русской народности“, измѣну задачамъ національнаго объединенія и явную поддержку ненавистнаго полонизма. Вся законодательная дѣятельность Екатерины II, Павла I, Николая I и т. д. вплоть до послѣднихъ лѣтъ царствованія Николая II была поэтому политикой колебаній, шатаній изъ стороны въ сторону, утвержденія и немедленной затѣмъ отмѣны всякаго рода государственныхъ распоряженій.4 Укрѣпляя свою власть въ Бѣлоруссіи и дѣлая ставку на дворянство, русское правительство пробуждало въ немъ мысль о Польшѣ, давало ему возможность организоваться и выступать противъ себя же съ оружіемъ въ рукахъ (извѣстныя возстанія 31 и 63 годовъ). Подавляя же эти возстанія и воздвигая висѣлицы для „бунтовщиковъ-помѣщиковъ“, русское правительство будоражило крестьянство, подогрѣвало въ немъ злобу къ богатому сословію и, тѣмъ самымъ, способствовало пропагандѣ революціонныхъ ученій. Столь ложное положеніе правительства продолжалось, какъ сказано, вплоть до нашихъ дней. Но этого мало. Неразрѣшимость бѣлорусской проблемы подъ владычествомъ Россіи осложнилось еще и другими не менѣе важными факторами. Одной изъ такихъ причинъ, мѣшавшихъ объединенію Бѣлороссіи съ Россіей, былъ вопросъ религіозный.

Издревле православный народъ, бѣлоруссы еще до федеративнаго соединенія съ Польшей были ареной борьбы православія съ воинствующимъ католицизмомъ. Эта религіозная борьба, окрашенная обычно въ цвѣта національной борьбы между бѣлоруссами и поляками, привела въ самомъ концѣ XVI вѣка къ заключенію Бресткой Уніи (1596 г.), долженствовавшей ослабить религіозную рознь. Ко времени присоединенія Бѣлоруссіи къ Россіи, бѣлорусскій народъ, національно единый, исповѣдывалъ такимъ образомъ три вѣры: православную, уніатскую (греко-римскую) и, на крайнемъ западѣ, католическую. Русская власть, имѣвшая до этихъ поръ дѣло только съ чистымъ православіемъ, не могла разобраться въ этой сложной, запутанной сторонѣ жизни Бѣлоруссіи, пока, наконецъ, указомъ 1840 года попросту не разрубила гордіевъ узелъ, признавъ унію не существующей и объявивъ весь край на положеніи офиціальнаго православія. Само собою разумѣется, что эта мѣра не явилась разумнымъ рѣшеніемъ столѣтней проблемы, загнала болѣзнь внутрь и поселила разъ навсегда въ бѣлорусскомъ народѣ подозрительное отношеніе къ насильственной русской власти.

Наконецъ, третьимъ самымъ важнымъ препятствіемъ къ утвержденію въ Бѣлоруссіи россійской государственности было отличіе этой обширной области въ политическомъ, бытовомъ и національномъ отношеніи. За шесть вѣковъ самостоятельной государственной жизни, столь высокоразвитой, что она вліяла на жизнь Московскаго Государства и Кіевскихъ княженій, и за два вѣка, которые прожилъ бѣлорусскій народъ вмѣстѣ съ Польшей, сдѣлали жизнь Бѣлоруссіи настолько своеобразной и настолько отличной отъ Россіи, что русская власть естественно чувствовала себя здѣсь чужой и чуждой. Старое политическое устройство Бѣлоруссіи (см. Конституцію Великаго Бѣлорусско-Литовскаго Княжества), особыя учрежденія, построенныя на выборномъ началѣ (старыя земскія должности), свои самобытные законы (знаменитый Литовскій Статутъ), свой судъ (Литовскій Трибуналъ) и т. д., — все это необычайно сильно отличалось отъ порядковъ и характера Москвы и Петербурга. Отсутствіе общинныхъ началъ въ землевладѣніи, широко развитая система аренды, особыя формы землепользованія, необыкновенно сильно развитая торговля, созданная главнымъ образомъ евреями, которыхъ не знала центральная Россія, торговля, приноровленная къ собственнымъ столѣтнимъ экономическимъ базамъ („Великій Путь изъ Варягъ въ Грэки“ проходилъ какъ разъ черезъ всю Бѣлоруссію), — все это обособляло край, дѣлало жизнь его полной своего внутренняго содержанія. Наконецъ, свой особый языкъ, — языкъ крестьянской многомилліонной массы, свои обычаи, вѣрованія, обряды, весь комплексъ историческихъ привычекъ и вкусовъ, все то, что составляетъ національное лицо народа, его національную сущность и что не могло быть задавлено ни жестокими гоненіями польской шляхты, ни драконовскими мѣропріятіями русскихъ самодержавныхъ царей, — все это окончательно выдѣляло Бѣлоруссію изъ ряда обыкновенныхъ провинцій Россійской Имперіи, дѣлало ее инороднымъ тѣломъ въ государствѣ, постоянно раздражало власть, напрягало ея вниманіе и пугало.

Централистическая Россія не могла примириться съ такимъ явленіемъ и все время стремилась нивеллировать всѣ особенности Бѣлоруссіи, подвести ее подъ общій ранжиръ. Началась историческая борьба между народомъ и властью, какая велась царизмомъ одновременно на Украинѣ, въ Польшѣ, Финляндіи, Кавказѣ и т. д. Край находился въ состояніи постояннаго внутренняго напряженія — политическаго, національнаго и религіознаго; шла глухая затаенная борьба: Бѣлоруссія стала къ Петербургу въ пассивную незамѣтную для посторонняго глаза оппозицію, какъ страна, поставленная подъ усиленную политическую охрану.

Польша и всѣ ея политическія группы, какъ у себя дома, такъ и въ особенности за границей, учитывая столь трагическое положеніе русской власти на Бѣлоруссіи, пользовались этимъ въ своихъ эгоистическихъ цѣляхъ. Указывая на неестественность жизни края, крича объ насиліяхъ, какія творило россійское правительство по отношенію къ нимъ, полякамъ, а также и къ народу, его языку, религіи и т. д., они поднимали возстанія, волновали народъ, будоражили европейскіе дворы и прессу — всюду съ пѣной у рта заявляя, что Бѣлоруссія есть „край польскій“, что русская власть тамъ абсолютно чужда и враждебна народу, что она никогда не устроитъ жизни этого народа и что поэтому Бѣлорусь, какъ и вся Польша, должна быть освобождена изъ-подъ ига россійскаго самодержавія. Крики эти начались вскорѣ послѣ раздѣловъ Польши, продолжались въ эпоху Наполеона и царствованіе Николая I, но въ особенности ярко проявились въ 60-хъ годахъ прошлаго столѣтія. Французскія и бельгійскія газеты въ тѣ года („Le Norde“, „La Presse“ и др.) были полны статей, посвященныхъ доказательству, что Бѣлорусь и Литва есть „kresy polskie,“ и призывавшія Европу ко вмѣшательству въ польско-русскія дѣла. Со стороны Россіи въ этой бѣшенной политикѣ приняли найболѣе активное участіе славянофилы всѣхъ толковъ и оттѣнковъ, въ свою очередь кричавшіе до потери сознанія, что „Бѣлоруссія есть край русскій, русскій!!!“ Разница между односторонними утвержденіями была только та, что поляки, какъ менѣе обязанные и болѣе либеральные, допускали возсоединеніе Бѣлоруссіи съ Польшей, какъ автономной провинціи, — русская же сторона, сознававшая свою фактическую силу, не допускала такого вольнодумства и устами „Московскихъ Вѣдомостей“ (Катковъ) требовала лишь крѣпкаго кулака, въ цѣляхъ окончательнаго уравненія края съ центромъ Россіи. Славянофилы изъ Аксаковскаго „Дня“, хотя и признавали, что Бѣлорусь не есть Великороссія, тѣмъ не менѣе не дѣлали изъ этого никакихъ практическихъ выводовъ. Было, впрочемъ, на сторонѣ россійскихъ защитниковъ Бѣлоруссіи отъ поползновеній Польши достаточно просвѣщенное мнѣніе (наприм., проф. Безсоновъ),5 которое не только открыто заявляло, что „Бѣлоруссія есть край самобытный, особенный“, но склонялось къ мысли о культурной автономіи бѣлорусскаго народа, въ цѣляхъ поддержанія и развитія мѣстныхъ особенностей. Къ сожалѣнію, эта группа, искавшая разумнаго выхода изъ тяжелаго положенія, была заподозрѣна въ пресловутомъ сепаратизмѣ, соглашеніи съ „мятежными поляками“ и, вслѣдствіе цензурныхъ условій, не могла развить въ должныхъ размѣрахъ свою точку зрѣнія.

Вообще эпоха освобожденія крестьянъ въ Россіи, польскаго возстанія 63 года и рѣзкаго подъема политической мысли русскаго общества, является временемъ найболѣе яркой постановки бѣлорусскаго вопроса и разрѣшеніи его въ „панрусскомъ“ и въ „панпольскомъ“ смыслѣ. Эта же эпоха свидѣтельствуетъ о полномъ банкротствѣ какъ перваго, такъ и второго рѣшенія, и выступлеенія на арену новаго фактора — самого бѣлорусскаго народа, разрѣшившаго загадку о своей сущности и заявившаго, что земля, которую онъ населяетъ, есть край ни польскій, ни русскій, но что это есть „Беларусь“.

Примечания

1. См. капитальные труды по исторіи Литовско-Бѣлорусскаго Княжества проф. Любавскаго „Исторія Великаго Княжества Литовскаго“, Москва, проф. И. Лаппо „Литовско-русскій повѣтъ и его сеймикъ“. Юрьевъ.

2. Взаимоотношенія, возникшія между Польшей и Великимъ Княжествомъ Литовскимъ толкуются въ литературѣ разно. Польская школа разсматриваетъ Люблинскій договоръ, какъ унію; русскіе изслѣдователи видятъ въ немъ федерацію. Въ послѣднее время вторая точка зрѣнія является господствующей. См. проф. бар. Нольде: „Очерки по исторіи кодификаціи Западн. Свода Законовъ“. С. П. Б. 1911 г.

3. Борьба эта шла главнымъ образомъ подъ флагомъ борьбы за православіе. Блестящія страницы изъ исторіи бѣлорусскихъ православныхъ братствъ — свидѣтели этой героической борьбы.

4. См. П. Батюшковъ „Бѣлоруссія и Литва“ С. П. Б. Компилятивный трудъ, имѣвшій цѣлью поддержаніе православія и русской народности въ западномъ краѣ. Невольное признаніе патріотическаго автора о двойственной политикѣ русскаго правительства весьма характерно.

5. Своеобразный взглядъ свой на бѣлорусскій вопросъ проф. Н. Безсоновъ изложилъ въ пространномъ введеніи къ своему „Сборнику бѣлорусскихъ пѣсенъ“. Впослѣдствіи профессоръ Харьковскаго университета по кафедрѣ филологіи, Н. Безсоновъ былъ въ 50 годахъ предсѣдателемъ Виленской Археологической Комиссіи и зналъ бѣлоруссовъ лучше многихъ русскихъ, бывавшихъ тамъ въ роли гостей.