Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 39. 18 (30) ноября 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Чего нам недостаёт?

(Подражание Коллару.)

Всё имеем мы, поверьте, братья
И друзья мои, что украшает
Ум и сердце и что возводит нас
На высокую ступень жизни:

Язык прадедов и прекрасные
Песни, что хранит наш народ,
Головы, руки; лишь недостаёт нам
Просвещенья и согласия!

Дайте нам их — и одну мысль, —
И словесность наша станет ныне
Такой, какой не бывало в старину:

Меж немецкой и греческой
Встанет посредине русская
И прославит свою отчизну!

Богдан А. Д.

Вишнёвый куст

(Басня.)

Вишнёвый куст в углу стоял
И уж два лета не давал
Не то что ягод — даже цвета!
«Что ты так невесел? — молвил кто-то. —
Что ты стоишь такой и вялый, и бессильный?»
«Ах, приносил бы я плод зрелый и обильный,
Когда б мне дали жить на солнце;
А я в холоде, в тени, с крапивой по соседству,
Не на своём я здесь посажен месте, —
В такой глуши и сил мне не развить!»

Дм.

§ 8. Обзор важнейших политических и церковных событий в Галицком княжестве с середины XII до конца XIII века

Сочинение Антония Петрушевича.

Первое опустошение Дорогичина свирепым Тройденом вооружило Русь против Литвы. Разгневанный Лев просил помощи у татар: хан Менгу-Тимур прислал к нему своего воеводу с татарами, Романа Брянского с сыном Олегом и других заднепровских князей, «ибо, — говорит летопись, — все князья были в воле татарской» (Ипат. лет. 205). Замысел Льва истреблять врагов руками врагов не осуществился: союзные князья перессорились в походе и, едва дойдя до Новогрудка Литовского, не захотели идти дальше в Литву; татары же на обратном пути опустошили наше отечество, так что современный летописец, повествуя об этом событии, был вынужден в предостережение потомству заметить, что дружба с неверными не лучше вражды (1274).18

Около этого времени у северо-западных пределов Владимирского княжества появилось новое, родственное литовцам племя — пруссы и борты, которые, сильно теснимые Немецким орденом, искали убежища у Тройдена; он поселил их в городах Гродно (Городно) и Слониме; такое близкое их соседство не нравилось русским князьям. — За это Владимир со Львом отняли у Тройдена города Слоним, Турийск и сёла на реке Немане, а Тройден опустошил окрестности новопостроенного Каменца (Каменец) (1276).19 Хотя русские князья и заключили было теперь мир с Тройденом, гордый татарский хан Ногай, недовольный плохим успехом монгольского оружия в Литовской земле, поздней осенью прислал своих послов, велев им сказать: «Вы постоянно жалуетесь мне на Литву; вот я даю вам войско и с ним воеводу Мамшея, идите же с ним на своих врагов». Владимир, Мстислав Данилович и Юрий Львович снова безуспешно ходили с татарами на Литву, и когда последние опустошали окрестности Новогрудка, русские князья осаждали Гродно; но и те и другие взяли лишь добычу в окрестностях, потеряв много людей. Гродненские пруссы при внезапном нападении захватили даже лучших галицких бояр, и только предложенный русскими почётный мир освободил их из плена (1277). Этот поход русских князей с татарами, по-видимому, не нанёс Литве большого урона, ибо уже в следующем году литовцы с ятвягами большой силой опустошали окрестности польского Люблина. Мазовецкий князь Конрад, мстя ятвягам за опустошение Польши, разграбил под своим городом Пултуском русские ладьи с хлебом, отправившиеся из Берестья (Брест) по Бугу и Нареву в Ятвяжскую землю.20 Владимир, не получив от Конрада никакого удовлетворения, повоевал его волости по эту сторону Вислы и вынудил мазовецкого князя просить у него мира (1279).

(Продолжение следует.)

Чайковский

Украинская повесть.

(Продолжение.)

Осуждённые, подойдя к помосту, низко поклонились кошевому и всему народу. Никита многозначительно посмотрел на своего товарища, закутанного в кобеняк, подмигнул ему усом и наконец толкнул его локтем в бок; товарищ стоял, как статуя.

«Вот, братья...» — начал было Никита, но тут же умолк: его молчаливый товарищ ровным шагом вышел на площадку, поклонился народу, снял шапку и сбросил с плеч кобеняк. Народ в ужасе отшатнулся: на площадке стояла женщина.

«Урожай на баб в это лето!» — заметил кто-то в толпе.

Бледная, дрожащая стояла эта женщина, распустив по плечам длинные каштановые косы; она слегка обвела глазами площадь и остановила взгляд на Алексее. Вдруг её лицо вспыхнуло, глаза заблестели, руки протянулись, и решительным голосом она сказала: «Волей или неволей я возьму у смерти Алексея Поповича; пусть падут на меня его грехи — я отвечу за них перед Богом. Алексей, обними меня, жену твою».

«Ай да Татьяна!» — сказал в толпе молодой казак. — И всё стихло.

В какой-то торжественной красоте стояла перед Алексеем Татьяна, сознавая в душе всю цену своей заслуги перед любимым человеком; глаза её блестели, лицо горело, полная круглая грудь высоко вздымалась.

Алексей молчал; толпа затаила дыхание.

«Хочешь ли ты вместо смерти обручиться со мной?» — спросила Татьяна; но голос её уже дрожал, прежняя бледность скоро согнала с лица румянец.

Алексей посмотрел на Татьяну, подал руку Марине — и смело взошёл на помост. Никита плюнул и махнул обеими руками; Татьяна, шатаясь, упала на землю.

«Молодец! Отказался! — раздавалось в толпе. — С характером, чёрт возьми! И поганая Татьяна хотела взять его в мужья! Хотела погубить добрую душу! Долой бабу! Гоните её палками, если не хочет прогуляться между небом и землёй...»

И с насмешками и толчками толпа передавала Татьяну с рук на руки. На площади поднялись шум и говор. Татьяны уже не стало видно, а толпа всё ещё волновалась и затихла лишь тогда, когда кошевой взмахнул булавой.

«Тише! — раздавалось в толпе. — Кошевой просит слова».

— «Войсковой писарь Алексей Попович нарушил законы нашего товарищества, — сказал кошевой, — это вам ведомо».

«Ведомо, ведомо!»

— «Войсковая старшина и рада приговорили Алексея вместе с его искусительницей Мариной к смертной казни, хоть Алексей и верно служил войску и ни в какие тёмные дела не мешался, — но закон велит!»

Народ молчал.

— «Что же вы, панове товарищи, согласны?»

«Ничего не поделаешь, коли закон велит», — печально отвечали казаки.

— «Хорошо, хлопцы! Знаменитые вы рыцари! Закон прежде всего, а там уже всё прочее... Почему же мы до сих пор беззаконно поступали с нашим войсковым писарем? Даже я сам, каюсь в своём грехе, поступил беззаконно».

«Не знаем, батька».

— «А я вот знаю. Не следует ли давать каждому человеку нашего товарищества благородное рыцарское прозвище?»

«Следует, следует! Как же без этого?...»

— «Сами говорите; а какое достойное рыцарское прозвище дали вы своему собрату Алексею Поповичу?»

«Какое? Известно какое... Попович».

— «С этим прозвищем он и приехал из Гетманщины; да это и не прозвище: мало ли у вас Поповичей, а все они титулуются по-рыцарски: вот перед вами Лапоть, вот Чубарый».

«Вот и я, Максим Попович из Чигирина, — отозвался один казак, — а зовут меня Недоедком, и спаси за то Бог!»

«Тсс!...»

— «Не шикайте, братья! — продолжал кошевой. — Не перебивайте доброй речи вольного казака: вольный казак говорит толковые речи. Так вот вам и Недоедок, вот Брехун, вот Бродяга, а все они — Поповичи. И как приятно им носить добрые имена; и посмотрите, как весело глядит на них солнце, — оттого что они законно живут на свете».

«Правда, правда».

— «Сами знаете, братья, что это правда; вы народ разумный — а согрешили: не дали имени храброму казаку; за это, может быть, Бог и карает его и нас вместе, отнимая у Сечи казака с характером».

«А может, и так!...» — сказал кто-то в толпе.

«Так и есть, дело ясное!» — почти вскрикнул Никита, а за ним несколько голосов.

— «За что же мы обидели христианскую душу?... — продолжал кошевой. — Не дали запорожского имени рыцарю-товарищу? Без имени и овца — баран, говорят мудрые люди... Но как же явится на свет добрый казак без законного прозвища? Грех нам всем, великий грех! Готовились в поход на Крым, а закон исполнить забыли».

«Виноваты, батька! Что же нам делать?»

— «Дадим ему хоть теперь доброе имя, снимем грех с души».

«Добро, батька! Добро, дельно сказано! Какое же имя ему дать?...»

— «Вот послушайте, братья, моего совета. Вам известно, что Алексей Попович сам хотел умереть за наше войско, просил бросить его в море, лишь бы спасти наши головы, — исповедал перед Богом, морем и нами, старшиной-товарищами, свои грехи и умилостивил Бога своими молитвами и тем спас все наши чайки. Многим из нас не стоять бы сейчас на площади, не думать бы о Сечи и о челнах, не будь заступничества Алексея».

«Вовек того не забудем!...» — громко закричали казаки.

— «И хорошо делаете. Так не назвать ли Алексея Поповича в память о спасении чаек Чайковским? Как вы думаете?»

«Ты наш батька, голова, ты думаешь — и мы думаем: да будет Чайковским!»

Громкое «ура!» отозвалось на площади; шапки полетели вверх.

— «Итак, — продолжал кошевой, поднимая булаву, отчего крики народа утихли, — отныне никто не смеет под страхом смертной казни называть бывшего Алексея Поповича иначе, чем Алексеем Чайковским. Слышите, храбрые рыцари?»

«Слышим, батька! Никто не смеет!»

— «А теперь на прощанье не спеть ли нам, братья, Алексею Чайковскому про Алексея поповича Пирятинского? Вот бы услышал человек в последний раз наш казацкий, рыцарский напев о своих добрых делах для нашего воинства! Хорошо, братья?»

«Добро, добро! — кричали казаки. — Начинай, Данило».

И Данило-кобзарь чистым ровным голосом затянул:

На Чёрном море, на белом камне
Ясный сокол жалобно кличет, причитает.

Мало-помалу окружающие подхватывали песню, и под конец вся площадь слилась в один звучный, дикий, но стройный хор. Песня заметно разжалобила запорожцев...

— «Жаль доброго казака!» — сказал будто сам себе кошевой, когда казаки окончили песню и стояли в печальном раздумье.

«Жаль, жаль! — отозвалось со всех сторон в народе. — Жаль, а делать нечего, коли по закону...»

— «Ещё, хлопцы, я прошу у вас совета: войсковой писарь Алексей Чайковский хочет жениться на дочери лубенского полковника Ивана. Полковник Иван на старости лет одурел и было призадумался; но его дочь знает, что такое запорожский рыцарь, бросила отца и пришла на Сечь просить у товарищества благословения!... Согласны вы на это?»

Казаки в недоумении молчали.

— «Знаю, братья, — продолжал кошевой, — вам жаль лишиться такой характерной души, как Алексей Чайковский, но надо отплатить ему за заслугу. Он обещает всегда помогать нам на войне и пришлёт своих детей служить на славное Запорожье».

Казаки любили Алексея и уважали его за личную храбрость и непреклонный характер, а потому с радостью согласились на его свадьбу.

«Ох и пёс же наш кошевой! — кричал Никита, размашисто толкая товарищей. — Вот это штуку выкинул!»

«Штука! — говорил народ. — И справедливо, и законно, и весело!...»

«А для чего же я привёз татарина?» — печально спросил седой казак.

— «Чтобы казнить Алексея Поповича, — строго ответил кошевой. — Найди его и вели казнить».

«Да, найди его, Дмитро! — кричали казаки. — Вели казнить! Вот штука! Ей-богу, штука!»

«Смерть Алексею Поповичу, а многая лета Алексею Чайковскому!» — гремела толпа, ломая помост и торжественно уводя Алексея и Марину к церкви Покрова.

«Бейте для потехи поганого татарина!»

Помост рухнул, и долго ещё было видно между досками тело татарина, одетое в красную рубаху, когда народ отошёл и окружил церковь, в которой венчали Алексея Чайковского с Мариной.

После венчания новобрачных сразу же проводили за ворота Сечи: там старшина простилась с Чайковским; кошевой подарил ему пару добрых коней и порядочный мешок дукатов, посоветовал ехать на зимовник старого Касьяна и там ждать вестей от полковника и обещал приехать к ним на свадьбу в Гетманщину и быть сватом.

Алексей и Марина были в величайшем восторге; мы не беремся описывать их радость: есть в жизни минуты, есть чувства, которые не поддаются никакому описанию, хоть они и доступны почти каждому. Кто из нас не понимает в полной мере красоты и величия солнца — и кто из прославленных живописцев изобразил его, хотя многие изображали, изображают и будут изображать?

XV.

Когда кошевой и старшина уехали, Алексей с Мариной, упав на колени, помолились Богу, обнялись и поехали на зимовник старого Касьяна. И вот они уже в чистой степи; Сечь уже скрылась из виду; кругом зелёная пустыня — только земля и небо; серебристой волной, словно море, лоснится по земле степной бурьян, когда ветер слегка его всколыхнёт; на небе горит одинокое солнце. Тихо, пусто... но нашим путникам степь не казалась пустыней: их души были полны внутренней жизни, сердца бились близко друг подле друга, им улыбался Божий мир, и они улыбались, глядя на него, и дружно пожимали друг другу руки, как будто стараясь убедить себя, что это не сон, а действительное происшествие. Счастье было слишком велико, слишком неожиданно...

На далёком горизонте показалась чёрная точка; она, казалось, не росла, не уменьшалась, не двигалась в стороны.

— «Уж не враг ли это?» — сказал Алексей.

«Куст или камень», — ответила Марина.

— «Сколько я помню, тут не бывало ни куста, ни камня! Впрочем, посмотрим», — добавил Алексей, остановил коня, поднёс к глазам нагайку и, прищурив левый глаз, долго смотрел правым поверх нагайки.

«Ну что?» — спросила Марина, когда Алексей, опуская нагайку, с сомнением пожал плечами.

— «Не разберу, что бы это было, но наверняка что-то живое: когда приложу нагайку, оно понемногу сходит в сторону с нагайки. Почему же оно и к нам не едет, и от нас не уходит?»

«Может быть, орёл терзает зайца».

— «Похоже на то; подъедем ближе — увидим».

Чем ближе подъезжали они к незнакомому предмету, тем больше увеличивалась точка, тем яснее обозначался его облик, и вскоре уже легко можно было различить стоящего коня, а возле него, сзади, человека, склонившегося на коленях над чем-то. Человек был в одних шароварах и рубахе; куртка и черкеска лежали в стороне на траве; засучив рукава по локоть, он, казалось, что-то связывал или развязывал и был так занят, что не слышал, как его конь, увидев проезжающих, чутко насторожил уши, вытянул шею и заржал вполголоса: он обернулся лишь тогда, когда Алексей был от него в двух шагах.

— «Никита!» — закричал Алексей.

«Да, Никита! Хорошо тебе кричать!

Посмотри, вот твоя работа». С этими словами он встал, держа в руках окровавленный нож, и указал им на лежащую мёртвую женщину.

— «Бедная Татьяна! Неужто ты её зарезал, Никита?...»

«По словам видно гетманца! Честный запорожец такого не скажет. Никита режет турка, режет татарина и всякую нехристь, а баб резать не станет: это ты убил её своими быстрыми глазами, да чёрными бровями, да сладкими речами!... Глупа была покойница, — а подумаешь — так и я дурак».

— «Бог с тобой!...»

«Бог со мной, всегда со мной, потому что я христианский рыцарь, а всё-таки моя правда: худо я сделал, что поехал к Варке в корчму: задумал-то разумно, а вышло худо — думал тебя спасти, Алексей, а погубил добрую бабу!.. Я, видишь ли, как услышал от пан-отца, что есть способ избавить тебя от смерти, отвёл в сторону Татьяну и рассказал ей, в какой ты беде; гляжу — побледнела она, бедная, как полотно, верно, душой почуяла близкий конец. Вижу я, что разжалобил Татьяну, и стал её просить: спаси, ах, спаси войскового писаря, коли меня любишь; из-за тебя, говорю, пропал старый писарь, — так пусть же благодаря тебе молодой поживёт на свете! Как бросится она мне на шею, как станет меня целовать и говорит: „Я тебя теперь так люблю, Никита, как никогда не любила; я пойду на Сечь, вырву Алексея из рук смерти!...“ — и опять кинулась целовать, мне даже как-то не по себе стало, что девка так меня любит, а будет твоей женой... Я пил всю ночь, прикинулся пьяным, оставил в корчме крымское золото и споил с ног и своего товарища Бурулку, и Варку, и её племянниц, а за полночь поехал домой; подождал немного Татьяну в долине недалеко от оврага; она вскоре приехала ко мне на Бурулкином коне и в его кобеняке; мы поскакали и рано утром были на площади у помоста, где разгуливал неверный татарин, похваляясь отрубить твою крещёную голову... Что было потом, ты сам знаешь... Эх, бедняжка! Видишь, как её вытянуло! Жаль... весёлая была Татьяна!»

— «Зачем же ты теперь здесь? Что ты с ней сделал?»

«А что же? Разве грех помочь христианской душе? Покойница хоть и была баба, но всё-таки христианка. Видит Бог, как жаль мне стало, когда хлопцы выгнали её из Сечи, хоть и я смеялся над ней и толкал её для виду, как собаку. Хорошо ещё, что на Сечи среди молодых казаков было много знакомых покойницы, — они её и защитили: окружили, будто толкая, а сами всё дальше и дальше выводили из Сечи, а то старики забили бы её до смерти. Сначала бедная Татьяна шла пошатываясь, немного спотыкалась, вертя головой, словно человек, только что вынырнувший из воды, а потом ничего, оправилась и привыкла. Вывели мы её за ворота Сечи и сказали: „Беги теперь на все четыре стороны, теперь ты вольна“. Для виду никому нельзя было её провожать, да к тому же все торопились на площадь узнать, что там делается. А когда я увидел, что дело пошло хорошо и тебя повели венчаться с Мариной, то и подумал: теперь Чайковскому и чёрт не брат; он счастлив, и счастлива его жена; теперь меня никто не видит — поеду за Татьяной; сел на коня, помчался по свежему следу, как собака за зайцем, — и нашёл её тут!...»

— «Мёртвую?...»

«Какое там мёртвую? Лучше бы мёртвой застал, а то сидит на траве, задумалась и смотрит на медный дукат, что висел у неё на шее вместе с крестиком. Здравствуй, Татьяна! — сказал я. — Ждёшь меня? — „Здравствуй, Никита, — ответила она, — и не думала ждать!“ — Зачем же ты тут сидишь, глупая баба? — „Бежала, Никита, — говорит она, — устала, очень устала, села отдохнуть. А ты зачем сюда ездишь, глупый казак?“ — Вольному казаку никто не запретит ездить куда ему хочется. Я приехал тебя проведать, уточка моя, и привёз тебе хорошую весточку: наш Алексей жив, здоров и тебе кланяется. —

„Так это вы, — закричала она, — отняли его у кошевого? Ай да молодцы запорожцы! Рассказывай же скорее, как это было“. И откуда взялась сила у покойницы! Прежде сидела ни жива ни мертва, а тут быстро вскочила на ноги, схватила коня за поводья и кричит: „Рассказывай!“ Я рассказал ей всё как было; оставил, говорю, их в церкви... Гляжу — выпустила Татьяна поводья из рук, побледнела, опустила руки, вытянулась и смотрит на меня так страшно, будто съесть хочет, а сама смеётся... Что с тобой? — спросил я. „А! Старый дурень! — сказала она. — Ты мне такие вести носишь?... Мой милый, мой Алексей с другой, а ты зачем тут?.. Слушай песню:

Ты думаешь, дурень,
Что я тебя люблю,
А я тебя, дурня,
Лишь словами голублю!...

Понимаешь, Никита?... Я думала, он умер... Жаль было, душа болела, только я радовалась, что он не достался ни ей, ни мне!... А теперь, ох! свадьба!... свечи, гроб!... Слышишь? Поют:

Жук гудёт —
Свадьба будет...

Слышишь?.. Пойдём, пойдём!...“ Тут она залилась слезами, а я догадался, что кругом дурак; что она тебя, Алексей, любила, а меня только словами голубила, и стало мне так горько — не оттого, что я её любил, как там паны любятся в Польше, а с досады, что баба, да ещё молодая, меня извела. Турок не извёл, татарин не извёл, а баба извела!... Проспится — так перекрестишься!... Немного поплакав, Татьяна заговорила со мной, но я уже ничего не понял: то кланялась тебе, то целовала крестик и медный дукат на шее, а глядя на дукат, вспоминала свою мать, просила у неё благословения, потом запела свадебную песню, — вдруг остановилась, будто кто ей рот рукой зажал, и повалилась на землю! Я к ней — не дышит, глаза открыты и не двигаются... Что делать? — подумал я. Вот в прошлом году в походе точь-в-точь такое случилось с моим гнедым: совсем издыхал конь, уже и ноги откидывал; посоветовали тогда люди пустить ему степную кровь — он и ожил. Вот и теперь взял я нож, пустил Татьяне степную кровь; как пошла девичья кровь как следует, гляжу — вздохнула Татьяна, повела глазами, посмотрела на меня и шепчет: „Прощай, Никита, кланяйся Алексею... и сними с моей шеи и отдай ему тот медный дукат; в нём, говорят, много силы, он...“ — и не договорила... Богу душу отдала. Я уж и тру её суконкой, и горилку лью в рот — ничего не помогает, холодная как лёд...»

— «Бедная Татьяна! — сказал Алексей. — Царство ей небесное; добрая была душа! Что же ты, Никита, станешь делать?»

«Вырою саблей яму, прочитаю молитву и похороню бедняжку».

— «И я помогу тебе».

«А куда вы едете?» — спросил Никита.

— «На зимовник Касьяна».

«Вот что я тебе скажу: езжай ты со своей женой своей дорогой; путь тебе ещё далёкий: дай Бог добраться засветло, не загнав коней; а если простоишь со мной ещё час-другой, то придётся заночевать в поле; казаку-то в поле ночевать — здоровья набираться, но ты не один, с тобой такая птица, что вечером и росы боится. Езжай, брат Алексей, а я один похороню Таньку, у тебя теперь есть о ком заботиться... Прощай, Алексей, и возьми дукат, что тебе оставила Танька».

— «Бог с ним! Кем она мне была? Да никем. Зачем же я возьму дукат?»

«Отдай его мне, Никита, — сказала Марина. — Она мне родная, она любила моего Алексея, я буду носить её подарок... Ты отдашь его мне, Алексей?»

— «Бери, коли тебе хочется, золото моё!» — говорил Алексей, надевая Марине на шею шнурок с медной татарской монетой и глядя в её глаза, полные слёз.

«А теперь ступайте, — говорил Никита, — не пристало вам быть подле мёртвой. — Прощайте! Да хранит вас Бог и защищает от напастей святая Покровская церковь...»

Алексей и Марина попрощались с Никитой и быстро поскакали по степи, будто убегая от страшного зрелища смерти. Никита вынул из ножен саблю, перекрестился и начал копать могилу, напевая вполголоса:

«Ветер веет, трава шумит,
В степи лежит казак убит:
Не для него ветер веет,
Не для него солнце греет;
На голову, покрытую
Зелёной ракитою,
Уж сел ворон, шумно крячет,
А верный конь у ног плачет.
„Не кушанье, не мёд готовь,
Мне, матушка, гроб копай новый,
В нём три доски сосновые,
Четвёртая кленовая!...“»

(Продолжение следует.)

Корреспонденция из Коломыйского округа

Из Коломыйского округа.

Es ist die grösste Ungerechtigkeit, wenn man Gesinnungen, die, vom anderen Standpunkte aus betrachtet, auch gut, und unserem Gegner heilig sind, mit Hass und Spötteleien angreift. Goethe («Величайшая несправедливость — нападать с ненавистью и насмешками на убеждения, которые, если взглянуть на них с другой точки зрения, тоже хороши, а для нашего противника священны». Гёте).

Мы уже сказали, каково истинное желание г. И. Лозинского, мы похвалили его добрую волю, мы даже признались, что было время, когда и нас увлекали мечты о простонародно-учёном языке, но мы указали (отчасти словами самого г. И. Л.) непрактичность этой противоречащей самой себе мечты и, различив язык научный и простонародный, воздали последнему вместе с учёным Шафариком подобающую честь, ограничив его простонародной литературой, — и тем самым мы со своей стороны отдали честь и его защитнику, г. И. Лозинскому.

Но что же, спрашиваем мы, дал нам со своей стороны г. Лозинский? — Поношения и прозвание: «перебежчиков, неблагодарных, выродившихся сынов народа!...» Правда, г. И. Л. оправдывается в 36-м номере «Зори», что он «не задевал при этом ничьей личности» и бросил свои порицания только «на те публичные сочинения (т. е. одну книжку), в которых наш язык назван простым, грубым, языком черни и пр., а его ревнители — мрачными исступлёнными, низкими невеждами и пр.»; но это не давало ему права порицать и те публичные издания (т. е. два наших периодических издания), в которых подобные выражения доселе вовсе не встречались; не давало ему права обругать и высмеять всё то, что само по себе есть добро, а сердцам многих дорого и свято! — Мы не намерены вступаться здесь за того писателя, который поистине не совсем пристойно произнёс вышеприведённые слова в своём серьёзном историческом сочинении; писатель этот — человек со своим умом, он, наверное, сумеет сам за себя ответить. Мы скажем в его защиту лишь несколько таких слов, каких не позволили бы ему сказать собственная скромность и иные обстоятельства, а именно: что он муж, многозаслуженный на поприще литературы не только нашей малорусской, но и польской и великорусской, известный как глубоко сведущий историк в учёном мире как в Австрии, так и за границей, человек преклонных лет, который много говорил и трудился на пользу малорусского народа, прославлял его историю и очищал её от грязи зависти и предрассудков ещё тогда, когда небольшая в сравнении с поприщем его славы просвещённая часть Австрийской Руси ничего ещё не знала ни о г. И. Лозинском, ни о «Зоре» и «Вестнике», ни об Андрее Ивановиче К. Спрашиваем: позволительно ли обращать на такого человека, даже если бы он однажды и оступился, почётное прозвание «перебежчика, неблагодарного, выродившегося сына народа»? — того народа, которому он посвящал всю свою юность и зрелые годы, которому и ныне посвящает все трудовые дни и бессонные ночи своей старости? Заслужил ли бы он это прозвание даже тогда, если бы написал «Историю Галицкого княжества» на польском, немецком, французском, арабском или даже китайском языке? О господин Иосиф Лозинский! Если уж у вас и было великое отвращение к тому языку, на котором наш заслуженный историк писал свой труд о древней Галицкой Руси, если уж вы позволили себе без всякого критического разбора назвать его «Историю» «не историей, а лишь материалами для истории», если уж вы позволили себе назвать несколько нелепых его выражений, в простой вашей манере порицания, «неслыханной бесчестностью, ослеплённой самонадеянностью», — то вы никогда не имели права называть (не его сочинения, ибо сочинения — не «сыны народа», а) доброго и для сердец многих драгоценного человека, честного старика, брата по матери Руси, «перебежчиком, неблагодарным, выродившимся сыном народа»! И на солнце есть тёмные пятна, но никто не дерзнёт из-за этого роптать на всё солнце; и первостепенные гении не раз ошибаются, но ни у кого не хватало духу предрекать им ещё при жизни, что о делах их и «слух погибнет»! — Вот послушаем, как в подобном случае, когда одно мнение учёного Добровского под критикой глубокомысленного Шафарика оказалось неверным, отозвался этот последний о старшем, чем он, всеславянском историке и филологе: «С ним (Добровским) случилось здесь в преклонной старости то, что обычно случается к вечеру со всеми великими и высокими предметами: они отбрасывают за собой длинную и большую тень». Так говорить — значит говорить снисходительно, не задевая чести других заслуженных людей, каким является также — со мной скажет вся Австрийская Русь — наш Денис Зубрицкий!

Но г. Лозинский не удовольствовался тем, чтобы посрамить «публичные сочинения», написанные на ином, ненавистном ему, славянском языке: он обругал также и те наши «публичные издания», которые правописанием, слогом и вообще всем строем языка весьма незначительно отличаются от превозносимых им же самим произведений нашей малорусской литературы, — те издания, которые никогда не позволяли себе никаких поношений в адрес нашего простонародного языка. — Уже в начале своей корреспонденции, помещённой в 64 и 65-м номерах «Вестника», говоря о «неблагодарных сынах народа», он указывает на них, приводя имена: «Иванович, Гаврилович, Федорович, Онуфриевич и т. д.» — и высмеивает добрый обычай наших предков, сохранённый нашим простонародьем до сих пор, по которому благодарный сын присоединял к своему крестному имени также имя своего отца с окончанием на «-вич» или «-ов»; этот обычай, злоупотребление которым со стороны украинской шляхты справедливо высмеял когда-то славный повествователь Гоголь, ныне заново введённый некоторыми галицкими русинами и ставший, как всякое доброе наследие, дорогим и священным для сердец многих, не заключает в себе самом ничего дурного, и его обновители вовсе не заслуживают гоголевских или ещё каких худших насмешек. Г. Лозинский с остроумной насмешкой пророчествует далее, что «придёт время, когда и московско-болгарская (эпоха) не удержится, когда, может быть, и „Зоря“ начнёт светить иначе, и модная „Лада“ убежит к богам, и об иных подобных изданиях слух погибнет»; а в 65-м номере «Вестника», выставляя единственным образцом язык «Вестника», государственных законов, распоряжений и пр. (язык книжный, а не простонародный, как он думал), спрашивает с негодованием: «Разве, например, „Зоря“ и „Лада“ непременно нуждаются в каком-то ином языке?» — а приведя тут же слова из одного примечания в «Истории Галицкого княжества», которую, однако, не цитирует, обращается непосредственно затем к каким-то «самонадеянным паничам» и «отчитывает» их за насмешку, наверняка исходящую не от них, следующим желчным обращением: «А вы, самонадеянные панычи, ищите себе языка тоненького, мягонького, изнеженного, куцего, какой пришёлся бы вам по вкусу, но на наш народный язык не клевещите!...» Из приведённых здесь слов г. Лозинского явствует, что «перебежчиком, выродившимся сыном народа» оказывается не только сам сочинитель тех «публичных сочинений, в которых наш язык назван простым, грубым и пр.», но и все наши братья, которые употребляют ныне отчество с окончанием на «-вич», и те «самонадеянные панычи», под которыми никак нельзя представить себе седовласого старика, нашего историка. Г. Лозинский не назвал их лиц — это правда; но нужно ли тут ещё называть лица, когда поимённо обруганы произведения этих же известных лиц? «Зоря» и «Лада» — это те два издания, которые в упомянутой корреспонденции г. Лозинского противопоставлены «Вестнику». Как этот последний удостоился от него всяческих похвал и всякого признания — должно быть, за то, что не пишет по забытой всеми «Грамматике» Иосифа Лозинского, — так два первых наделены от него всей немилостью и всяческим опровержением за тот же самый вопиющий литературный грех! Мы не берёмся говорить за «Ладу», насколько она отличалась от «Зори Галицкой» не только своим слогом, но и весьма частым употреблением иностранных слов, знают сами их читатели; однако её, как третье русское периодическое издание, как юную подружку и, по радушному выражению Духновича, «кормилицу русских девиц», было бессердечно с бранью отсылать к богам за то, что она писала не слово в слово так, как «Вестник», тем более что она сама обещала исправить некоторые грехи. Не намерены мы вступаться здесь и за «Зорю», которая как своим многоценным содержанием, так и своим русско-славянским народолюбием и правильностью русского слога сама лучше всего защищает себя от подобной вражды: мы вступаемся лишь за тех «самонадеянных панычей» г. Лозинского, которые будто бы «клевещут на наш народный язык». Если, как и справедливо, исключить из числа этих панычей нашего многолетнего, заслуженного историка, который один в пылу негодования против некоторых хулителей старорусского языка («мёртвой бабуси»), по обыкновению пристрастных поборников противоречивого призрака простонародно-научной речи, сказал несколько горьких слов и против необразованного языка нашего народа, — если, говорим, исключить из этих панычей седовласого историка, то мы больше не встретим ни в одной изданной у нас книжке или выходящем доныне периодическом издании подобных поношений народного языка. А если это действительно так, то брошенное в тех «самонадеянных панычей» (т. е. молодых, трудолюбивых, одарённых людей, из которых по большей части состоит наша пишущая интеллигенция) обвинение в клевете на наш народный язык есть обвинение в «ложно выдуманных пороках и заблуждениях», есть клевета по определению самого же г. И. Лозинского!

И после столь явных доказательств оклеветания наших публичных изданий, или, лучше сказать, их сочинителей, сотрудников и в некоторой степени даже их любителей и покупателей (ибо кто любит и поддерживает выродившихся сынов, тот и сам недалёк от того, чтобы стать выродком), после такого поношения всех наших похвальных литературных трудов, дозволенных и поддерживаемых высоким правительством, желаемых здравым смыслом и целью высшего народного просвещения, после такого неприязненного нападения на друзей-литераторов, после разделения единодушных братьев на болгар и не-болгар, на москалей и не-москалей, на перебежчиков и не-перебежчиков, на выродков и не-выродков, на волков и овец, — после всего этого г. Лозинский отпирается от брани, обвиняет в клевете того, кто первым посмел её у него указать, и даже уверяет нас с решимостью невинно гонимого мученика, что он, «защищая народное дело, готов терпеть за него и поношения» (от нас, также защищающих народное дело)! О господин Лозинский! Вы мерили других такой несправедливой меркой, вы судили других так строго, так беспощадно, а сердитесь на то, что люди осмелились говорить о вашем суждении, что обруганные вами братья сказали слово в свою защиту!

Но спросим ещё: чего хотел добиться г. Лозинский этим пристрастным выступлением против нас? Думал ли он, что своим «порицанием» отвратит старика-историка от противного ему мнения, как несмышлёное дитя от опасной забавы с огнём, — или нас от той природной, глубоко укоренённой любви к священному языку наших предков? Брань и «порицание» кажутся нам в этом случае самым ненадёжным средством! — Г. Лозинский утверждает, что, «пиша критику, имел право на порицание»; но это доказывает, насколько низкое понятие о критике он тогда имел. Лучшее понятие о критике и о разделении её на практике на два рода выразил, по нашему мнению, наш любимец, великий Гёте, слова которого приводим здесь в поучение всем русским критикам: «Есть критика разрушительная и критика созидательная. Первая очень легка: стоит лишь мысленно установить какую-нибудь мерку, какой-нибудь образец, как бы ограниченны они ни были, а затем смело уверять, что лежащее перед нами произведение искусства (сказанное здесь о произведении искусства так же относится и к мнениям других) не соответствует им, а потому ничего не стоит, дело решено, и можно без дальнейших рассуждений объявить свои требования неудовлетворёнными; и так освобождаешь себя от всякой благодарности по отношению к художнику. — Созидательная критика значительно труднее; она спрашивает: что поставил себе целью автор? Разумна и осмысленна ли эта цель, и насколько удалось её осуществить? Если на эти вопросы ответить с пониманием и любовью, то мы поможем автору, который в первых своих трудах наверняка уже сделал шаги вперёд и поднялся навстречу нашей критике». — Какой из этих двух родов критики избрал г. Лозинский в своей статье, помещённой в 64 и 65-м номерах «Вестника», явствует из всего сказанного нами выше.

Что касается наших двух вопросов, предложенных на разрешение г. Лозинскому, то признаём со всей справедливостью, что он разрешил их полностью; и только слова, заключённые в скобки после его признания, что из каждой сотни слов в его корреспонденции около 90 таких, которые находятся в любом российском словаре, а около 80 таких, которые употреблял Нестор и старинные русские писатели, — только, говорим, заключённые там же его слова «(если правда?)» мешают нашему лучшему о нём мнению. Как малорусский грамматик, как литератор, изучавший, по собственному его признанию, «церковный и российский язык двадцать с лишним лет ещё до 1846 года», г. Лозинский поставил там скептический вопрос «(если правда?)» совсем не к месту.

Однако, задумавшись над его откровенным ответом, из которого явствует, что, несмотря на то что в нашем письменном языке много слов, сходных со словами старорусского и «ближайшего к нам российского» языка, наш язык нельзя назвать «московско-болгарским», но всегда только малорусским, — задумавшись над этим, — сколь же недостойным и противоречивым покажется нам то порицание и поношение какой-то «московско-болгарской эпохи» нашей литературы со стороны того же самого г. Лозинского!

Но, Господи, прости ему, он не ведал, что творил!......

Андрей Иванович К.

Научные известия

По желанию и при содействии одного ревностнейшего покровителя и любителя нашей литературы в типографии Ставропигийского института во Львове одновременно печатаются «Сборник русских стихотворений» и повесть «Змей Ногайский», известная нашим почтенным читателям по 25–29-м номерам «Зори Галицкой». — Одновременно сообщаем, что «Галицко-русская матица» перепечатывает из «Зори» исторические статьи нашего учёного Петрушевича.

— В чешской хрестоматии для IV класса гимназии помещены также переводы литературных произведений некоторых наших русинов, а именно: «Первое сражение галичан с уграми» из «Истории Галицкого княжества» Д. Зубрицкого, «Город Галич» и «Торговля подкарпатских русинов» из путешествия по Угорской и Галицкой Руси Я. Головацкого, «Гуцулы» И. Вагилевича и «Малые народности Галиции и Буковины» В. Ковальского.

— Полуофициальные «Словацкие новины», выходящие под редакцией д-ра Лихарда в Вене, которые до сих пор печатались большей частью так называемым швабахером, т. е. немецкими буквами, с 1 января 1854 г. станут употреблять исключительно латинские буквы с чешским правописанием. Редакция этих же «Новин» замечает, что «употребляет книжный (письменный) язык, на котором пишут мораване и чехи», а он отличается от простонародного словацкого языка гораздо больше, чем книжный малорусский язык от речи нашего простонародья. Добавим ещё замечание, что высокое правительство, несмотря на усилия некоторых защитников простонародной словацкой речи, повелело переводить для чехов, мораван и словаков все законы и распоряжения на один книжный чешский язык.

Далее следует номер 39 «Церковных поучений».

Примечания

  1. (99) См. Троицкую летопись у Карамзина, «История государства Российского», т. IV, прим. 150. В описании этого похода Волынской летописью упоминается южная часть Литвы под именем Полесья (Ипат. лет. 206) — так до сих пор называется южная часть прежних воеводств Минского и Брестско-Литовского, с делением на Волынское и Литовское Полесье.

    К тексту
  2. (100) Таким образом, южная часть древних воеводств Минского и Трокского стала позднее заселяться литовцами, уходившими от меча Немецкого ордена, тем более что эта часть Русской земли из-за частых стычек Руси с Литвой была мало заселена. Русские князья Владимир и Лев, по-видимому, опасаясь такой колонизации Русской земли литовцами, «взяли их [города], а были земли не подседали» (Ипат. лет. 206). О первоначальном русском населении упомянутых краёв свидетельствуют русские названия тамошних городов и деревень. Память о пруссах сохранилась доныне в названии городка Пружаны (Pruzany; ср. «Прузи», Ипат. лет. 207) в Гродненском уезде. Впрочем, русско-славянская земля, граничившая с областью, населённой собственно литовцами, называлась также Чёрной Русью и охватывала прежнее Новогрудское воеводство с частью Трокского (около Гродно) и Минского; хотя некоторые географы употребляли название Чёрной Руси и для древней Московской Руси.

    К тексту
  3. (101) Ипат. лет. 207: «Господин князь Владимир! — говорили ятвяжские послы, прося хлеба у князя Владимира Волынского. — Приехали мы к тебе от всех ятвягов, надеясь на Бога и на твоё здоровье; господин, не умори нас голодом, а прокорми нас себе; пошли, господин, к нам своё жито продавать, а мы охотно купим: чего захочешь — воску ли, бобров ли, чёрных ли куниц, серебра ли — мы охотно дадим». Часто приводя выписки из русских летописей, я хотел бы также обратить внимание наших полурусских грамотеев на русский язык XIII столетия, особенно на некоторые его слова и формы, которые кажутся им странными и получили от них ложное название слов и форм московских, российских... Делаемые ими упрёки русскому языку и заслуженным русским писателям несут на себе резкий отпечаток грубого невежества и пристрастия. Не умея отличать русский язык от его многочисленных наречий, они не знают даже того, что когда именем на «-ский» нужно обозначить язык известного народа или изделия его мастерства, то это имя производится от имени народа, а не от имени земли, в которой живёт народ, потому что говорит и действует народ, а не земля. Поэтому не следует говорить: язык «российский», «франкийский», «данийский» и т. п., а язык «русский» (от «руссы», или «Русь»), «французский» (от «француз»), «датский» (от «датчанин»).

    К тексту