Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Число 39. 18. (30.) Ноября 1853 - Оригинал

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Чего намъ недостаетъ?

(Подражаніе Коляру.)

Все имѣемъ, вѣрьте братія
И друзья мои, что украшаетъ
Умъ и сердце, и что насъ ставляетъ
На высоку степень житія:

Прадѣдовъ языкъ, и красныя
Пѣсни, что народъ нашъ сохраняетъ,
Главы, руки; лишь намъ недостаетъ
Просвѣщенья и согласія!

Дайте тіи намъ, и мысль одну —
А словесность наша будетъ нынѣ,
Кая не бывала въ старину:

Межь нѣмецкой и греческою
Станетъ тая русска въ серединѣ,
И прославитъ Отчину свою!

Богданъ А. Д.

Вышневый кустъ

(Басня.)

Вышневый кустъ росъ во углу,
И недавалъ уже два лѣта
Не только что плодовъ — ни даже цвѣта!
„Что такъ ты невеселъ?“ сказалъ другій ему;
„Что ты стоишь такій и вялый, и безсильный?“
„Ахъ приносилъ бы я плодъ зрѣлый и обильный,
Когда бы дали мнѣ на солнцѣ жити;
Я въ холодѣ, въ тѣни, съ крапивою въ сосѣдствѣ,
Не на своемъ я тутъ посаженъ мѣстцѣ,
Не можно въ той глушѣ менѣ и силъ розвити!“

Дм.

§. 8. Обзоръ важнѣйшихъ политическихъ и церковныхъ произшествій въ Галицкомъ княжествѣ съ половины XII. до конца XIII. вѣка

Сочин. Антоній Петрушевичъ.

Начальное опустошеніе Дорогичина свирѣпымъ Тройденомъ вооружило Русь противо Литвѣ. Озлобленный Левъ просилъ помощи у Татаръ: Ханъ Менгу-Тимуръ прислалъ къ нему воеводу своего съ Татарами, Романа Брянского съ сыномъ Олегомъ и иными Заднѣпровскими князьями, „ибо говоритъ лѣтопись, всѣ князья были въ волѣ въ Татарской.“ (Ипат. Лѣт. 205.) Намѣреніе Львово, истребляти враговъ врагами не осуществилось; союзныи князья поссорившись въ походѣ, и достигши едва Новгородка Литовского, нехотѣли ити далѣе въ Литву; Татары на возвратномъ пути опустошили отечество наше, такъ что современный лѣтописецъ повѣствуя о томъ произшествіи, былъ принужденъ въ предостереженіе потомства замѣтити, что дружба съ невѣрными, не лучше брани (1274.)18

Около сего времени появилось на сѣверозападныхъ предѣлахъ Владимірскаго княжества, новое съ Литовцами родственное племя т. е. Пруссы и Борты, которые сильно тѣснимы Нѣмецкимъ Орденомъ, искали убѣжища у Тройдена, поселившаго ихъ въ городахъ Городнѣ и Слонимѣ: такое близкое сосѣдство ихъ не нравилось Русскимъ князьямъ. — Владиміръ со Львомъ взялъ за то у Тройдена города Слонимъ, Турійскъ и села на рѣцѣ Нѣманѣ, Тройденъ же опустошилъ окрестности новопостроенного Каменца (1276).19 Хотя теперь русскіе князья заключили были миръ съ Тройденомъ, однако гордый Ханъ Татарскій Ногай, недовольный худымъ успѣхомъ могольского оружія въ Литовской земли, прислалъ въ самую поздную осень своихъ пословъ, говоря имъ: „вы постоянно жалуетесь мнѣ на Литву; вотъ я вамъ даю рать и съ нею воеводу Мамшея, пойдите же съ нимъ на враговъ своихъ.“ Владиміръ, Мстиславъ Даниловичъ и Юрій Львовичъ ходили снова безуспѣшно съ Татарами на Литву, и когда послѣдніе опустошали окрестности Новгородка, русскіе князья осаждали Городно: но тѣ и другіе взяли единственно добычу въ окрестностяхъ, потерявъ много людей. Городенскіе Пруссы захватили были даже въ нечаянномъ нападеніи лучшихъ бояръ Галицкихъ и только предложенный честный миръ съ стороны Русскихъ освободилъ ихъ изъ плѣна (1277). Тотъ походъ русскихъ князей съ Татарами не сдѣлалъ кажется великаго урона Литвѣ, ибо съ слѣдующимъ годомъ опустошали Литовцы съ Ятвягами, въ великой силѣ, окрестности польского Люблина. Князь Мазовецкій Конрадъ мстя Ятвягамъ за опустошеніе Польши пограбилъ подъ своимъ городомъ Полтускомъ русскія лодьи съ хлѣбомъ отправившіяся изъ Берестія р. Бугомъ и Наровою въ Ятвязскую землю.20 Владиміръ не получивъ никакого удовлетворенія отъ Кондрата, воевалъ его волости съ сей стороны р. Вислы и принудилъ Мазовецкаго князя просити у него мира (1279).

(Продолженіе слѣдуетъ.)

Чайковскій

Украинская повѣсть.

(Продолженіе.)

Осужденныи, подошедши къ подмосткамъ, низко поклонились Кошевому и всему народу. Никита значительно посмотрѣлъ на своего товарища, закутанного въ кобенякъ, мигнулъ ему усомъ и наконецъ толкнулъ локтемъ подъ бокъ; товарищъ стоялъ, якъ статуя.

„Вотъ, братья...“ началъ было Никита, но сейчасъ замолкъ, его молчаливый товарищъ ровнымъ крокомъ выступилъ на площадку, поклонился народу, снялъ шапку и опустилъ изъ плечей кобенякъ. Народъ съ ужасомъ подался въ сторону: на площадцѣ стояла женщина.

„Урожай на бабъ въ то лѣто!“ замѣтилъ ктось въ толпѣ.

Блѣда, дрожащая стояла сія женщина роспустивши по плечамъ долгіи каштановыи косы, съ легка повела очима надъ площадію и остановилась на Алексѣѣ. Наразъ лице ей розгорѣло, очи заблистали, руки вытягнулись, и рѣшительнымъ голосомъ сказала она: „Волею или неволею я возьму у смерти Алексѣя Поповича; хоть падутъ на мене грѣхи его, я отвѣчу за нихъ Богу. Алексѣю, обними мене, жену твою.“

„Ай, Тетьяна!“ сказалъ въ толпѣ молодый козакъ. — И все утихло.

Въ якой-то торжественной красотѣ стояла передъ Алексѣемъ Тетьяна, сознавши въ душѣ всю цѣну своей заслуги передъ любимымъ человѣкомъ; ей очи блестѣли, лице горѣло; полная, круглая грудь высоко поднималась.

Алексѣй молчалъ; толпа притаила дыханье.

„Хочешь ли ты, вмѣсто смерти, обручитись со мною?“ спытала Тетьяна; но уже голосъ ей дрожалъ, прежняя блѣдность скоро сгонила съ лица румянецъ.

Алексѣй поглядѣлъ на Тетьяну, подалъ Маринѣ руку — и смѣло взойшелъ на подмостки. Никита плюнулъ и махнулъ обома руками; Тетьяна шатаясь упала на землю.

„Молодецъ! отказался!“ роздавалось въ толпѣ: „характерно, чортъ возьми! и поганая Тетьяна хотѣла его взяти за мужа! хотѣла извести добрую душу! прочь съ бабою! гоните ю палками, коли не хочетъ прогулятись межи небомъ и землею...“

И съ посмѣшками и толчками толпа передавала съ рукъ на руки Тетьяну. На площади поднялся шумъ и говоръ. Уже не видно стало Тетьяны, а толпа все еще волновалась и только замолкла, когда Кошевый взмахнулъ булавою.

„Тише!“ роздавалось въ толпѣ: „Кошевый проситъ слова.“

— „Войсковый Писарь Алексѣй Поповичъ нарушилъ законы нашего товариства,“ сказалъ Кошевый: „то вамъ вѣдомо.“

„Вѣдомо, вѣдомо!“

— „Старшины войсковыи и рада присудили Алексѣя съ его искусителемъ, Мариною, укарати смертію, хоть Алексѣй и вѣрно служилъ войску и въ ніякіи художества не мѣшался, — но законъ велитъ!“

Народъ молчалъ.

— „Что же вы, Паны товарищи, согласны?“

„Ничего дѣлати, коли законъ велитъ,“ печально отвѣчали козаки.

— „Хорошо, хлопцы! знаменитыи лыцари вы есте! законъ прежде всего, а тамъ уже прочее... Зачѣмъ же мы до сихъ поръ беззаконно поступали съ нашимъ войсковымъ писаремъ? даже самъ я, каюсь за грѣхъ мой, я поступилъ беззаконно.“

„Не знаемъ, батьку.“

— „А я такъ знаю. Не должно ли всякому человѣку нашего товариства давати благородное лыцарское прозвище?“

„Должно, должно! якъ же безъ того?...“

— „Самы говорите; а якое достойное лыцарское прозвище дали вы своему собрату Алексѣю Поповичу?“

„Якое? извѣстно якое... Поповичъ.“

— „Съ тѣмъ же прозвищемъ пріѣхалъ онъ изъ Гетманщины; и то не прозвище: мало ли у васъ есть Поповичей, а всѣ они титулуются по лыцарски: вотъ, передъ вами Лапоть, вотъ Чубарый.“

„Ось, и я, Максимъ Поповичъ изъ Чигирина,“ отозвался одинъ козакъ: „а зовутъ мене Недоѣдкомъ, и за то Спаси-Богъ!“

„Тши!...“

— „Не шикайте, братья!“ продолжалъ Кошевый: „не перебивайте хорошой бесѣды свободного козака; козакъ вольный говоритъ толковыи рѣчи. Такъ ось вамъ и Недоѣдокъ, ось Брехунъ, ось Бродяга, а всѣ они суть Поповичи. И якъ мило имъ носити добрыи имена; и посмотрите, якъ весело глядитъ на нихъ солнце, для того, что они законно живутъ на свѣтѣ.“

„Правда, правда.“

— „Самы знаете, братья, что правда; вы народъ розумный — а согрѣшили, не дали имени храброму козаку; за то можетъ быти, Богъ караетъ его и насъ разомъ, отнимая у Сѣчи характерного козака.“

„А можетъ и такъ!...“ сказалъ кто-то въ толпѣ.

„Направду такъ, дѣло ясное!“ почти вскрикнулъ Никита и за нимъ нѣсколько голосовъ.

— „За что же мы оскорбили христіянскую душу?...“ продолжалъ Кошевый: „не дали запорожского имени лыцарю-товарищу? Безъ имени овца — баранъ, говорятъ мудрыи люди... Но якъ же явится на свѣтъ добрый козакъ безъ законного прозвища? Грѣхъ намъ всѣмъ, великій грѣхъ! Готовились въ походъ на Крымъ, а забыли законъ исполнити.“

„Виноваты, батьку! что жь намъ дѣлати?“

— „Дадимъ ему хоть теперь доброе имя, снимемъ грѣхъ съ души.“

„Добре, батьку! добре, дѣльно сказано! Якое жь ему имя дати?...“

— „Вотъ послухайте, братья, моей рады. Вамъ извѣстно, что Алексѣй Поповичъ самъ хотѣлъ умерти за наше войско, просилъ, чтобы его кинути въ море, лишь бы спасти наши головы, — исповѣдалъ передъ Богомъ, моремъ и нами, старшинами-товарищами свои грѣхи, и умилостивилъ Бога своими молитвами и тѣмъ спасъ всѣ наши чайки. Многимъ изъ насъ не стояти бы на площади, не думати бы о Сѣчи и о михайликахъ безъ заступленія Алексѣя.“

„По вѣкъ не забудемъ того!...“ громко закричали козаки.

— „И хорошо дѣлаете. Такъ не назвати ли Алексѣя Поповича, во память избавленія чаекъ, Чайковскимъ? Якъ вы думаете?“

„Ты намъ батько, голова, ты думаешь, и мы думаемъ: да будетъ Чайковскимъ!“

Громкое „ура!“ отозвалось на площади; шапки полетѣли въ гору.

— „И такъ,“ продолжалъ Кошевый, поднимая булаву, отъ чего народныи восклики утихли, „отъ нынѣ никто не смѣетъ подъ смертною карою иначе называти бывшого Алексѣя Поповича, якъ Алексѣемъ Чайковскимъ. Слышите, храбрыи лыцари?“

„Слышимъ, батьку! никто не смѣетъ!“

— „Теперь на прощанье не заспѣвати ли намъ, братья, Алексѣю Чайковскому про Алексѣя поповича Пирятинского? Вотъ бы услышалъ человѣкъ въ послѣдній разъ нашъ козацкій, лыцарскій напѣвъ про свои добрыи дѣла для нашего воинства! Хорошо, братья?“

„Добре, добре!“ кричали козаки: „начинай Данило.“

И Данило кобзарь чистымъ ровнымъ голосомъ затягнулъ:

На Чорному Морѣ, на бѣлому камнѣ,
Ясненькій соколъ жалобно квилитъ, проквиляе.

Мало по малу окружающіи принимали участіе въ пѣсни, и подъ конецъ вся площадь слилась въ одинъ звучный, дикій, но стройный хоръ. Пѣсня видимо розжалобила Запорожцевъ...

— „Жалко доброго козака!“ сказалъ будьто самъ себѣ Кошевый, когда козаки окончили пѣсню и стояли въ печальномъ роздуміи.

„Жалко, жалко!“ со всѣхъ сторонъ отозвалось въ народѣ: „жалко, а дѣлати нѣчего, когда законно...“

— „Еще, хлопцы, я прошу у васъ одной рады: войсковый Писарь, Алексѣй Чайковскій хочетъ женитись съ дочерію Лубенского Полковника Ивана. Полковникъ Иванъ одурѣлъ на старости и было призадумался; но его дочка знаетъ, что такое Запорожскій лыцарь, кинула отца и пришла на Сѣчь просити у товариства благословенія!... Согласны вы на то?“

Козаки въ недоумѣніи молчали.

— „Знаю, братья,“ продолжалъ Кошевый: „вамъ жалко лишитись характерной души, якъ Алексѣй Чайковскій, но надобно ему заплатити за заслугу. Онъ обѣщается всегда помагати намъ на войнѣ и дѣтей своихъ пришлетъ служити на славное Запорожье.“

Козаки любили Алексѣя и уважали за личную храбрость и непреклонный характеръ, и для того съ радостію согласились на его сватьбу.

„Ой такъ, собака нашъ Кошевый!“ кричалъ Никита, розмашисто толкая товарищей: „доказалъ штуку!“

„Штука!“ говорилъ народъ: „и справедливо, и законно, и весело!...“

„А для чего жь я привезъ Татарина?“ спыталъ печально сѣдый козакъ.

— „Чтобы казнити Алексѣя Поповича,“ отвѣчалъ строго Кошевый: „найди его и прикажи казнити.“

„Да, найди его Дмитро,“ кричали козаки: „прикажи казнити! ось штука! ей Богу штука!“

„Смерть Алексѣю Поповичу а многая лѣта Алексѣю Чайковскому!“ гремѣла толпа, ломая подмостки и торжественно уводя Алексѣя и Марину къ церкви Покрова.

„Бійте для потѣхи поганого Татарина!“

Подмостки рухнули, и долго еще было видно межи досками тѣло Татарина одѣтое въ червоную сорочку, когда народъ отойшелъ и окружилъ церковь, въ которой вѣнчали Алексѣя Чайковского съ Мариною.

Послѣ вѣнца сейчасъ выпровадили новобранцевъ за ворота Сѣчи: тамъ старшины простились съ Чайковскимъ; Кошевый подарилъ ему пару добрыхъ коней и порядочный мѣшокъ дукатовъ, совѣтовалъ ѣхати на зимовникъ старого Касьяна и тамъ ждати вѣстей отъ полковника, обѣщался пріѣхати къ нимъ на сватьбу въ Гетманщину и быти старостою.

Алексѣй и Марина были въ найбольшемъ восхищеніи; мы не беремся радость ихъ описывати: суть минуты въ жизни, суть чувства, которы не подлежатъ ніякому описанію, хоть они доступны майже всякому. Кто изъ насъ не понимаетъ въ полнѣ красоты и величія солнца, и кто изъ прославленныхъ живописцевъ изъобразилъ его, хотя многіи изъображали, изъображаютъ и будутъ изъображати?

XV.

Когда поѣхалъ Кошевый и старшины, Алексѣй съ Мариною, упавши на колѣна помолились Богу, обнялись, и поѣхали на зимовникъ старого Касьяна. И вотъ, они уже въ чистой степи; Сѣчь уже скрылась изъ виду; кругомъ зеленая пустыня — только земля и небо; по землѣ серебристою волною, будьто море, лоснится степовый бурянъ, когда вѣтеръ съ легка его заволнуетъ; на небѣ горитъ одинокое солнце. Тихо, пусто... но нашимъ путешественникамъ степь не казалась пустынею, ихъ души были полны внутренной жизни, сердца близко бились другъ подлѣ друга, имъ усмѣхался Божій міръ, и они усмѣхались глядя на него и пожимали себѣ дружно руки, якъ бы стараясь увѣрити себе, что се не сонъ, а истинное произшествіе. Счастье было надто великое, надто неожиданное...

На далекомъ небосклонѣ показалась черная точка; она, казалось, не росла, не умалялась, не двигалась въ стороны.

— „Уже не ворогъ ли то?“ сказалъ Алексѣй.

„Кустъ или камень,“ отвѣчала Марина.

— „Сколько я помню, тутъ не бывало ни куста ни каменя! Въ прочемъ, посмотримъ,“ додалъ Алексѣй, остановилъ коня, поднесъ къ очамъ нагайку, и прижмуривши лѣвое око, долго смотрѣлъ правымъ черезъ нагайку.

„А что?“ спытала Марина, когда Алексѣй, опуская нагайку, сомнительно пожалъ плечами.

— „Не ростолкую, что бы то было, а вѣрно что живое; когда приложу нагайку, сходитъ немного въ сторону съ нагайки. Для чего жь оно ни ѣдетъ къ намъ, ни уходитъ отъ насъ?“

„Можетъ быти, орелъ теребитъ заяца.“

— „Похожо на то; пріѣдемъ ближе, увидимъ.“

Чѣмъ больше подъѣзжали они къ незнакомому предмету, тѣмъ больше точка увеличалась, яснѣйше обозначался образъ предмета, и вскорѣ легко можно было розличити стоящого коня и возлѣ него въ заду человѣка, припавшого надъ чѣмъ-то на колѣна. Человѣкъ былъ въ однихъ шараварахъ и сорочцѣ; куртка и черкеска лежали въ сторонѣ на травѣ; засучивши рукавы по локоть, казалось, онъ что-то связывалъ или розвязывалъ и такъ былъ занятъ, что не слышалъ, когда его конь, увидѣвши проѣзжающихъ, чутко выпрямилъ уши, вытягнулъ шею и заржалъ въ полъ голоса: онъ ажь тогда обернулъ свою голову, когда Алексѣй былъ отъ него на два кроки.

— „Никита!“ закричалъ Алексѣй.

„Да, Никита! Хорошо тебѣ выкрикивати!

Посмотри, ось твоя робота.“ При томъ онъ всталъ, держа въ рукахъ окровавленный ножъ и показалъ имъ на лежащую мертвую женщину.

— „Бѣдная Тетьянна! чей ты ю зарѣзалъ Никита?...“

„По словамъ видно Гетманца! справедливый Запорожецъ не скажетъ того. Никита рѣжетъ Турка, рѣжетъ Татарина, и всякую нехристь, а бабъ не станетъ рѣзати: ты убилъ ю своими быстрыми очами, та черными бровами, та солодкою бесѣдою!... Дурна была покойница, — а подумаешь — то и я дуракъ.“

— „Богъ съ тобою!...“

„Богъ со мною, всегда со мною, для того, что я христіянскій лыцарь, а все таки моя правда: дурно я сдѣлалъ, что поѣхалъ до Варки въ корчму: думалъ то розумно, а выйшло дурное — думалъ тебе спасти, Алексѣю, а погубилъ добрую бабу!.. Я, видишь, якъ услышалъ отъ Панъ-Отца, что есть способъ тебе вызволити отъ смерти, отвелъ на сторону Тетьянну и розсказалъ ей, въ якомъ ты несчастіи находишься; гляжу, она поблѣднѣла, бѣдная, якъ полотно, вѣрно душею почула близкій конецъ. Я вижу, что розжалобилъ Тетьянну и сталъ просити ю: спаси, ахъ, спаси войскового Писаря, коли мене любишь; черезъ тебе, говорю, пропалъ старый Писарь, — такъ, да черезъ тебе молодый поживетъ на свѣтѣ! Якъ кинется она мнѣ на шею, якъ стала цѣловати мене и говоритъ: „я тебе теперь такъ люблю, Никита, якъ никогда не любила; я пойду на Сѣчь, вырву Алексѣя изъ рукъ смерти!...“ и опять кинулась цѣловати, мнѣ даже стало якось неспокойно, что дѣвка такъ мене любитъ, а будетъ твоею женою... Я пилъ всю ночь, прикинулся пьянымъ, оставилъ въ корчмѣ Крымское золото, и споилъ съ ногъ и своего товарища Бурулку и Варку и ей сестренницъ, а по полуночи поѣхалъ домой; я подождалъ немного въ долинѣ недалеко оврага на Тетьянну; она вскорѣ пріѣхала ко мнѣ на Бурулкиномъ кони и въ его кобенякѣ; мы поскакали и раненько были на площади у подмостковъ, где гулялъ невѣрный Татаринъ, нахваляясь на твою крещеную голову... Что было потомъ, ты самъ знаешь... Гей! бѣдняжка! видишь, якъ ю вытягнуло! Жаль... весела была Тотьянна!“

— „Зачѣмъ же теперь ты здѣсь? что ты сдѣлалъ съ нею?“

„А что жь? чей грѣхъ помочи христіянской души? Покойница хоть была баба, но все таки христіянка. Видитъ Богъ, якъ жаль мнѣ стало, когда выгнали ю хлопцы изъ Сѣчи, хоть и я смѣялся надъ нею и толкалъ изъ политики якъ собаку. Хорошо еще, что на Сѣчи было много знакомыхъ покойницѣ межь молодыми козаками, тіи ю и защитили: окружили, будьто толкая, а самы все дальше и дальше выводили изъ Сѣчи, бо бы старики затолкали ю были на смерть. Съ начала бѣдная Тетьянна шла пошатываясь, спотыкалась немного, ворочая головою, будьто человѣкъ, только-что вынырнувшій изъ воды, а потомъ ничего, обошлась, та привыкла. Вывели мы ю за ворота Сѣчи, и сказали: „убѣгай теперь на всѣ четыре стороны, теперь твоя воля.“ Изъ политики никому неможно было провожати ю, и притомъ всѣ торопились на площадь, узнати, что тамъ дѣлается. А когда я увидѣлъ, что дѣло пошло хорошо, и тебе повели вѣнчати съ Мариною, то и подумалъ: теперь Чайковскому и чортъ не братъ; онъ счастливъ и счастлива его баба; теперь мене никто не видитъ, поѣду за Тетьянною; сѣлъ на коня, махнулъ по свѣжему слѣду, якъ собака за заяцемъ — и найшелъ ю тутъ!...“

— „Мертвую?...“

„Якъ бы мертвую? лучше бы мертву засталъ, а то сидитъ на травѣ, задумалась и смотритъ на мѣдный дукатъ, что висѣлъ у ней на шеѣ разомъ съ крестикомъ. Здравствуй, Тетьянна! сказалъ я: ждешь мене? — „Здравствуй, Никита,“ отвѣчала она, „и не думала ждати!“ — Зачѣмъ же сидишь тутъ, дурная баба? — „Бѣжала, Никита,“ говоритъ она, „утомилась, дуже утомилась, сѣла отдохнути. А ты, зачѣмъ туга ѣздишь, дурный козакъ?“ — Вольному козаку никто не запретитъ ѣздити куда ему хочется. Я пріѣхалъ тебе провѣдати, моя уточко, и привезъ тебѣ хорошую вѣсточку: нашъ Алексѣй живъ, здоровъ и тебѣ кланяется. —

„То жь то вы“ закричала она: „отняли его у Кошевого? Ай, молодцы Запорожцы! розскажи же скорше, якъ то было.“ И где взялась сила у покойницы! прежде ни жива ни мертва сидѣла, а теперь быстро вскочила на ноги, схватила за поводы коня и кричитъ: „розсказывай!“ Я розсказалъ ей все якъ было; оставилъ, говорю, ихъ въ церквѣ... Гляжу, выпустила Тетьянна изъ рукъ поводы, поблѣднѣла, опустила руки, вытягнулась, и смотритъ на мене такъ страшно, будьто съѣсти хочетъ, а сама смѣется... Что съ тобою? спыталъ я. „А! старый дурень!“ сказала она: „ты, мнѣ такіи вѣсти носишь?... Мой милый, мой Алексѣй съ другою, а ты зачѣмъ тутъ?.. Слухай пѣсню:

Ты думаешь дурню,
Что я тебе люблю,
А я тебе дурню,
Словами голублю!...

Понимаешь, Никита?... Я думала, онъ умеръ... Жаль было, душа болѣла, только я радовалась, что ни ей, ни мнѣ не достался!... А теперь, охъ! сватьба!... свѣчи, гробъ!... Слышишь! поютъ:

Жукъ гудетъ
Сватьба будетъ...

Слышишь?.. пойдемъ, пойдемъ!...“ Тутъ она залилась слезами, а я догадался, что кругомъ дуракъ; что она тебе, Алексѣю, любила, а мене голубила словами, и такъ горько стало, не для того, чтобы я любилъ ю, якъ тамъ Паны любятся въ Польщѣ, а съ досады, что баба, та еще молодая, извела мене. Турокъ не извелъ, Татаринъ не извелъ, а извела баба!... Проспится, такъ перекристишься!... Немного поплакавши Тетьянна заговорила со мною, но я ничего уже не понялъ: то кланялась тебѣ, то цѣловала крестикъ и мѣдный дукатъ на шеѣ, но глядя на дукатъ, вспоминала свою матерь, просила у ней благословенія, потомъ запѣла свадебную пѣсню, — на разъ остановилась, будьто кто ей ротъ заперъ рукою, и повалилась на землю! я къ ней — не дышетъ, очи отверты и не двигаются... Что будешь дѣлати? подумалъ я, ось въ прошломъ году въ походѣ совсѣмъ такое случилось съ моимъ гнѣдымъ, совсѣмъ издыхалъ конь и ноги откидалъ; посовѣтовали тогда люди пустити степную кровь — онъ и ожилъ. И теперь взялъ я ножъ, пустилъ Тетьяннѣ степную кровь якъ пойшла кровь дѣвичиская порядочно, гляжу, вздохнула Тетьянна, повела очима, посмотрѣла на мене и шепчетъ: „Прощай, Никита, кланяйся Алексѣю... и сними съ моей шеи и отдай ему тотъ мѣдный дукатъ; въ немъ, говорятъ, много силы, онъ...“ и не договорила... Богу душу отдала. Я уже и тру ю суконкою и горѣлку лью въ ротъ, ничто не помагаетъ, холодная якъ ледъ...“

— „Бѣдная Тетьянна!“ сказалъ Алексѣй: „царство ей небесное; добрая была душа! Что же ты, Никита станешь дѣлати?“

„Вырыю саблею яму, смовлю молитву, и похороню небогу.“

— „И я помогу тебѣ.“

„А куда вы ѣдете?“ спыталъ Никита.

— „На зимовникъ Касьяна.“

„Ось, что я тебѣ скажу: ѣдь ты съ женою своею дорогою; дорога тебѣ еще далекая: дай Боже за свѣтла добратись не заморивши коней; а якъ со мною еще простоишь часъ, другій, то прійдется заночевати въ полѣ; козаку то въ полѣ ночевати — здоровья набывати, но ты не одинъ, съ тобою такая птица, что въ вечеръ и росы боится. Ѣдь брате Алексѣю, а я одинъ похороню Таньку, у тебе есть теперь о чемъ заботитись... Прощай Алексѣю, и возьми дукатъ, что тебѣ оставила Танька.“

— „Богъ съ нимъ! Что она мнѣ была? таки ничего. Зачѣмъ же я возьму дукатъ?“

„Отдай его мнѣ Никита,“ сказала Марина: „она мнѣ родная, она любила моего Алексѣя, я буду носити ей подарокъ... Ты мнѣ отдашь его, Алексѣю?“

— „Бери, коли тебѣ хочется, мое золото!“ говорилъ Алексѣй, надѣвая на шею Марины снурокъ съ мѣдною татарскою монетою, и глядя ей въ очи, полныи слезъ.

„А теперь ступайте,“ говорилъ Никита: „не пристало вамъ быти подлѣ мертвого. — Прощайте! да хранитъ васъ Богъ, и защищаетъ отъ напастей святая церковь Покрово...“

Алексѣй и Марина попращались съ Никитою и быстро поскакали по степи, будьто убѣгая отъ страшного зрѣлища смерти. Никита добылъ изъ ноженъ саблю, перекрестился и началъ копати могилу, напѣвая въ полъ голоса:

„Вѣтеръ вѣетъ, трава шумитъ,
Въ степи лежитъ козакъ убитъ:
Не для него вѣтеръ вѣетъ,
Не для него солнце грѣетъ;
На голову, покрытую
Зеленою ракитою,
Ужь сѣлъ воронъ, шумно крячетъ,
А вѣрный конь у ногъ плачетъ.
„Не кушанье, не медъ готовъ,
Мнѣ, мамонько тробъ копай новъ,
Въ немъ три доски сосновыи,
Четвертая кленовая!...“

(Прод. слѣд.)

Допись съ Коломыйского

Съ Коломыйского.

Es ist die grösste Ungerechtigkeit, wenn man Gesinnungen, die, vom anderen Standpunkte aus betrachtet, auch gut, und unserem Gegner heilig sind, mit Hass und Spötteleien angreift. Goethe.

Мы уже сказали, яково есть властивое желаніе г. I. Лозиньского, мы похвалили добрую его волю, мы даже сознались, что было время, когда и насъ пѣняли мечтанія о простонародно-ученомъ языцѣ, но мы указали (отъ части словами самого г. I. Л.) непрактичность того противорѣчащого себѣ мечтанія, и розличивши языкъ науковый отъ простонародного, воздали тому послѣдному съ ученымъ Шафарикомъ принадлежную честь въ обмеженіи его на простонародной литературѣ, — и такимъ дѣломъ отдали мы съ нашей стороны честь его защитнику, г. I. Лозиньскому.

Но что же, пытаемъ, далъ намъ съ своей стороны г. Лозиньскій? — поруганія и имя: „перекинчиковъ, невдячныхъ, выродныхъ сыновъ народа!...“ Правда, г. I. Л. извиняетъ себе въ 36 ч. „Зори,“ что онъ „не вытыкалъ при томъ случаѣ ничіей особы,“ и кинулъ свои порицанія только „на тіи письма публичныи (т. е. одну книжку), въ которыхъ названъ нашъ языкъ простымъ, грубымъ, языкъ черни и пр., а плекатели его мрачныи изступленники, низкіи невѣжды и пр.“, но се не подавало ему права порицати и тіи письма публичныи (с. е. двѣ наши временописи), въ которыхъ подобныи выраженія доселѣ вовсе не находились; не подавало ему права обругати, высмѣяти все тое, что само по себѣ добро есть, а сердцамъ многихъ дорого и свято! — Мы не намѣряемъ вступатись тутъ за оного Писателя, который воистину не совсѣмъ прилично сказалъ вышеприведеныи слова въ поважномъ своемъ историческомъ сочиненіи; Писатель сей есть человѣкъ со своимъ умомъ, онъ, навѣрно будетъ въ состояніи самъ за себе отвѣчати. Мы только скажемъ въ защищеніе его нѣсколько такихъ словъ, якіи бы сказати собственная его скромность и другіи обстоятельства ему не соизволили, именно то: что онъ мужъ многозаслуженый на полѣ литературы не только нашей малорусской, но и польской и великорусской, извѣстный яко глубокосвѣдущій историкъ ученому свѣту такъ въ Австріи якъ и за границею, вѣковый человѣкъ, который говорилъ и трудился много въ пользу малорусского народа, и прославлялъ и очищалъ изъ калу зависти и предразсудковъ его исторію еще тогда, коли, не велика въ сравненіи съ поприщемъ его славы, просвѣщенная часть Австрійской Руси о г. I. Лозиньскомъ, о Зорѣ и Вѣстнику, и о Андреѣ Ивановичу К. еще ничего и не знала. Пытаемъ, свободно ли на такого человѣка, если бы онъ разъ и поткнулся, обратити почестное имя „перекинчика, невдячного, выродного сына народа“? — того народа, для которого онъ посвящалъ всю жизнь юнушескую и мужескій вѣкъ, для которого и нынѣ посвящаетъ всѣ дни трудивыи, ночи безсонныи старческихъ лѣтъ своихъ? Заслужилъ ли онъ на то имя и тогди, кобы написалъ былъ Исторію Галичского Княжества въ польскомъ, нѣмецкомъ, французскомъ, арабскомъ или даже хинскомъ языцѣ? О Гне Іосифъ Лозиньскій! если уже у васъ и было великое отвращеніе къ тому языку, на которомъ заслуженый историкъ нашъ писалъ дѣло свое о древней Галичской Руси, если уже свободно вамъ было безъ ніякихъ критическихъ розбираній назвати его Исторію „не Исторіею а только матеріалами для Исторіи,“ если уже свободно вамъ было назвати нѣсколько нелѣпыхъ его выраженій въ простомъ вашемъ способѣ картанья „нечуваною безчельностію, заслѣпленною зарозумѣлостію:“ то никогда не имѣли вы права нарицати (не письма его, бо письма не „сыны народа,“ но) доброго, и сердцамъ многихъ драгоцѣнного человѣка, честного старика, брата по матери Руси, „перекинчикомъ, невдячнымъ, выроднымъ сыномъ народа“! И солнце имѣетъ свои туманныи пятна, но никто не дерзнетъ за то противъ всему солнцу роптати; и первостепенныи геніи не разъ погрѣшаютъ, но никто не имѣлъ сердца предвѣщати имъ за жива, что о дѣлахъ ихъ и „слухъ загине!“ — Ото послухаемъ, якъ при подобномъ случаѣ, где одно мнѣніе ученого Добровского оказалось подъ критикою глубоумного Шафарика невѣрнымъ, якъ сказалъ сей послѣдній о старшемъ отъ себе историку и филологу всесловенскомъ: „ему (Добровскому) случилось тутъ въ преклонной старости то, что всѣмъ великимъ и вознесеннымъ предметамъ къ вечеру звычайно приключается; что долгу и велику тѣнь по за собе кидаютъ.“ Такъ говорити, значитъ говорити со снизхожденіемъ, съ ненарушеніемъ чести другихъ заслуженныхъ людей, якимъ есть такожь — со мною скажетъ вся Русь Австрійская — нашъ Денисъ Зубрицкій!

Но г. Лозиньскій не удоволился тѣмъ, чтобы посрамити „письма публичныи,“ писанныи въ иномъ, ненавистномъ ему, словенскомъ языцѣ: онъ обругалъ такожь тіи наши „публичныи письма,“ которы правописею, слогомъ, и во обще цѣлымъ складомъ языка весьма малозначно розличаются отъ захваляемыхъ нимъ же самымъ твореній нашей малорусской литературы, тіи письма, которы никогда не допускались напротивъ нашего простонародного языка якихъ либо поруганій. — Уже въ началѣ своея дописи, помѣщенной въ 64 и 65 ч. „Вѣстника,“ говоря о „невдячныхъ сынахъ народа“ указуетъ на нихъ приводячи имена: „Ивановичъ, Гавриловичъ, Федоровичъ, Онуфріевичъ а т. д.“, и высмѣваетъ добрый обычай нашихъ Предковъ, сохраненный нашимъ простонародіемъ донынѣ, по которому благодарный сынъ принималъ къ своему крестному имени такожь имя своего отца съ законченіемъ на вичъ или овъ; тотъ обычай, егоже злоупотребленіе со стороны украинской шляхты справедливо высмѣялъ когда-то славный повѣстеписатель Гоголь, введеный нынѣ на ново нѣкоторыми галицкими Русинами, ставшися дорогимъ и священнымъ, якъ всякое доброе наслѣдіе, для сердецъ многихъ, не имѣетъ самъ по себѣ ничего злого, и обновители его не заслугуютъ вовсе Гоголевыхъ или — якихъ горшихъ поруганій. Г. Лозиньскій прорекаетъ съ остроумною насмѣшкою дальше, что „прійде часъ, же и московско-болгарска (епока) не удержится, же може и Зоря иначе свѣтити начне, и модна Лада межи боги утѣкне, и о иныхъ подобныхъ письмахъ слухъ загине“: а въ 65 ч. „Вѣстника,“ представляя за единственный образецъ (книжный, не якъ онъ думалъ, простонародный) языкъ Вѣстника, законовъ державныхъ, роспоряженій и пр. пытаетъ съ негодованіемъ: „чижь н. п. Зоря и Лада конче потребуе якогось иншого языка?“, а приводячи сей же часъ слова изъ одного примѣчанія въ Исторіи Гал. Кн., которую однакожь не цитуетъ, обращается безпосредственно потомъ къ якимъ-то „зарозумѣлымъ паничикамъ,“ и „картаетъ“ ихъ за то вѣрно не отъ нихъ походящее насмѣваніе слѣдующею желчи полною апострофою: „а вы зарозумѣлыи паничики глядайтеси языка тоненького, мягонького, пѣщеного, кусого, якій бы вамъ до смаку припалъ, но на нашъ народный языкъ не клеветайте!...“ Изъ приведеныхъ тутъ словъ г. Лозиньского явственно, что „перекинчикомъ, выроднымъ сыномъ народа,“ не есть самъ сочинитель тѣхъ „публичныхъ писмъ, въ которыхъ языкъ нашъ названъ простымъ, грубымъ и пр.“, но и всѣ наши братія, которы употребляютъ нынѣ имя по отцу съ законченіемъ на вичъ, и тіи „зарозумѣлыи паничики,“ подъ которыми вовсе не можно себѣ представляти сѣдоглавого старика, нашего Историка. Г. Лозиньскій не именовалъ ихъ особы, то правда; но нужно ли тутъ еще именовати особы, когда поименно обруганы извѣстныхъ же особъ произведенія? „Зоря“ и „Лада“ то два письма, которы поставлены въ реченной дописи г. Лозиньского въ противоположность съ „Вѣстникомъ.“ Якъ сей послѣдній удостоился отъ него всякихъ похвалъ, всякой признательности чей можетъ за то, что не пишетъ по забытой всѣми „Грамматицѣ“ Іосифа Лозиньского, такъ двѣ первыи надѣлены отъ него всею неласкою, всѣмъ опроверженіемъ за тотъ же самъ вопіющій грѣхъ литерацкій! Не беремъ на себе говорити за „Ладою,“ котора о сколько розлична была отъ „Зори Галицкой“ не только своимъ слогомъ но и весьма частымъ употребленіемъ словъ чужестранныхъ, знаютъ самы ихъ Читатели, котору однакожь, яко третью русскую временопись, яко юную подружку и по радушному выраженію Духновича „кормилицу дѣвицъ русскихъ,“ безсердечно было отсылати съ руганіемъ межи боги за то что не писала слово въ слово такъ само якъ Вѣстникъ, тѣмъ больше, что она сама прирекла нѣкоторыи грѣхи исправити. Не намѣряемъ такожь вступатися тутъ за „Зорю,“ котора такъ своимъ многоцѣннымъ содержаніемъ, якъ своимъ русско-словенскимъ народолюбіемъ и правильностію русского слога сама себе найлучше противъ подобнымъ враждамъ защищаетъ: мы вступаемся только за тѣхъ „зарозумѣлыхъ паничиковъ“ г. Лозиньского, которы будьто „на нашъ народный языкъ клеветаютъ.“ Если, якъ справедливо, исключимъ отъ тѣхъ паничиковъ нашего многолѣтного, заслуженого Историка, который одинъ въ жарѣ обуренія противъ нѣкоторыхъ ругателей старорусского языка („мертвой бабусѣ,“) ex regula пристрастныхъ поборниковъ противорѣчного фантома простонародно-науковой бесѣды, сказалъ нѣсколько горькихъ словъ и противъ необразованному нашего народа языку, если, кажемъ, исключимъ отъ тѣхъ паничиковъ сѣдоглавого Историка; то не встрѣтимъ больше въ ніякой у насъ изданной книжцѣ или выходящей донынѣ временописи подобныи руганія на языкъ народный. Если же такъ есть воистину, то киненное на тѣхъ „зарозумѣлыхъ паничиковъ“ (т. е. молодыхъ, трудолюбивыхъ, ударованныхъ людей, съ которыхъ большею частію состоитъ наша пишучая интелигенція) обвиненіе о клевету на нашъ языкъ народный, есть обвиненіемъ о „ложно выдуманныи вады и блуды,“ есть клеветою по дефиниціи самого же г. I. Лозиньского!

И послѣ столь явныхъ доказательствъ оклеветанья нашихъ публичныхъ письмъ, или лучше ихъ сочинителей, сутрудниковъ и въ нѣкоторой степени даже любителей ихъ и покупщиковъ (кто бо выродныхъ сыновъ любитъ и вспиряетъ, тотъ и самъ недалекій отъ того, статися выродкомъ), послѣ такого обруганія всѣхъ нашихъ похвалительныхъ литературныхъ подвиговъ, соизволеныхъ и подкрѣпляемыхъ в. Правительствомъ, желаемыхъ здоровымъ розумомъ и цѣлію высшого народного просвѣщенія, послѣ такого неприязненного нападенія на друзей литератовъ, послѣ роздѣленія согласныхъ братей на Болгаръ, и не-Болгаръ, на Москалей и не-Москалей, на перекинчиковъ и не-перекинчиковъ, на выродныхъ и не-выродныхъ, на волки и овцы, послѣ того всего — г. Лозиньскій выпирается обруганія, закидаетъ клевету тому, кто первый посмѣлъ на ню у него указати, и даже увѣряетъ насъ съ рѣшимостію невинно преслѣдованного мученника, что онъ, „боронячи народной справы, готовъ за ню и поруганія (отъ насъ, боронящихъ такожь народную справу) терпѣти!“ О Гне Лозиньскій! вы чѣрили[?] для другихъ такъ несправедливою мѣркою, вы осуждали другихъ такъ строго, такъ безпощадно, а озлобляетесь за то, что люди дерзнули говорити о томъ вашемъ сужденіи, что обруганныи вами братья изрекли слово въ свое защищеніе!

Но пытаемъ еще, чего хотѣлъ г. Лозиньскій тѣмъ пристрастнымъ противъ насъ выступленіемъ осягнути? Думалъ ли онъ, что своимъ „картаньемъ“ отведетъ старика-историка, якъ тую несвѣдущую дѣтину отъ небеспечной съ огнемъ забавки, отъ противного ему мнѣнія, — или насъ отъ той природной, глубоковкорененной любви къ священному Предковъ нашихъ языку? Обруганіе и „картанье“ кажется намъ въ томъ случаѣ найневѣрнѣйшимъ средствомъ! — Г. Лозиньскій утверждаетъ, что „пишучи критику, имѣлъ право до картанья;“ но то доказываетъ, якъ низкое понятіе имѣлъ онъ тогда о критицѣ. Найлучшее понятіе о критицѣ, и о роздѣленіи ей въ практицѣ на два роды, изъявилъ, по нашему мнѣнію, любимецъ нашъ, великій Гете, которого слова приводимъ тутъ въ поученіе для всѣхъ русскихъ критиковъ: „Es giebt eine zerstörende Kritik und eine productive. Jene ist sehr leicht, denn man darf sich nur irgend einen Masstab, irgend ein Musterbild, so bornirt sie auch seien, in Gedanken aufstellen, sodann aber kühnlich versichern: vorliegendes Kunstwerk (что тутъ сказано о искусственномъ дѣлѣ, тоже само розумѣется и о мнѣніи другихъ) passe nicht dazu, tauge deswegen nichts, die Sache sei abgethan, und man dürfe ohne Weiteres seine Forderung als unbefriedigt erklären; und so befreit man sich von aller Dankbarkeit gegen den Künstler. — Die productive Kritik ist um ein gutes Theil schwerer, sie fragt: Was hat sich der Autor vorgesetzt? Ist dieser Vorsatz vernünftig und verständig, und in wiefern ist es gelungen, ihn auszuführen? Werden diese Fragen einsichtig und liebevoll beantwortet, so helfen wir dem Verfasser nach, welcher bei seinen ersten Arbeiten gewiss schon Vortschritte gethan und sich unserer Kritik entgegen gehoben hat.“ — Который съ тѣхъ двохъ родовъ критики избралъ г. Лозиньскій въ статьи своей, въ 64 и 65 ч. „Вѣстника“ помѣщенной, явственно изъ всего вышесказанного нами.

Что касается нашихъ двохъ вопросовъ, предложенныхъ къ рѣшенію г. Лозиньскому, то признаемъ со всею справедливостію, что они розрѣшены нимъ въ полнѣ, и только слова, заключенныи послѣ признанія его, что межи кождою сотнею словъ въ его дописи есть около 90 такихъ, которы въ кождомъ россійскомъ словарѣ находятся, а около 80 такихъ, которы употреблялъ Несторъ и старинныи русскіи писатели; только, кажемъ, заключенныи тамже слова его: „(сли правда?),“ мѣшаютъ намъ лучшее наше о немъ понятіе. Яко малорусскій грамматикъ, яко литератъ, учившійся, по собственному его вызнанію, „церковного и россійского языка двадцять нѣсколько лѣтъ еще передъ 1846 годомъ,“ г. Лозиньскій не на своемъ мѣстцѣ поставилъ тамъ скептическій вопросъ „(сли правда?).“

Однакожь, застановившися надъ его откровеннымъ отвѣтомъ; изъ которого явствуетъ, что мимо того, же въ нашемъ письменномъ языцѣ есть много словъ, сходныхъ со словами старорусского и „найблизшого намъ россійского“ языка, не можно языкъ нашъ назвати „московско-болгарскимъ,“ но всегда малорусскимъ, — застановившись надъ тѣмъ, — якъ же то недостойно и противорѣчно окажется намъ ово порицаніе и обруганіе якой-то „московско-болгарской епоки“ нашей литературы тѣмъ же самымъ г. Лозиньскимъ!

Но, Господи! прости ему, онъ не вѣдалъ, что творилъ!......

Андрей Ивановичъ К.

Извѣстія науковыя

На желаніе и съ помощію одного ревнѣйшого Покровителя и Любителя нашей литературы печатается современно въ типографіи Став. Инст. во Львовѣ „Сборникъ русскихъ стихотвореній,“ и „Змѣй Ногайскій“ повѣсть, извѣстная нашимъ почт. Читателямъ изъ 25-29 ч. „Зори Галицкой.“ — Современно доносимъ, что „Матица галицко-русская“ перепечатываетъ изъ „Зори“ историческіи статьи нашего ученого Петрушевича.

— Въ чешской Читанцѣ для IV класса гим. находятся такожь переводы словесныхъ произведеній нѣкоторыхъ нашихъ Русиновъ, именно: „Первое сраженіе Галичанъ съ Уграми,“ изъ Ист. Гал. Кн. Д. Зубрицкого, „Городъ Галичъ“ и „Торговля подкарпатскихъ Русиновъ,“ изъ путешествія по угорской и галицкой Руси Я. Головацкого, „Гуцулы,“ И. Вагилевича, и „Поменьшіи народности галицкіи и буковинскіи,“ В. Ковальского.

— Полурядовыя „Словяцкіи Новины,“ выходящія подъ редакціею дра Лихарда въ Вѣдни, которы до сихъ поръ печатались въ большей части такъ званымъ швабахомъ, т. е. нѣмецкими буквами, начнутъ отъ 1 Января 1854 г. употребляти исключительно латинскіи буквы съ чешскою правописію. Редакція тѣхъ же Новинъ замѣчаетъ, что „употребляетъ книжный (письменный) языкъ, которымъ пишутъ Моравляне и Чехи,“ а который розличается отъ простонародного словяцкого языка далеко больше, нежели книжный малорусскій языкъ отъ бесѣды нашего простонародія. Мы дѣлаемъ еще то замѣчаніе, что в. Правительство, не смотря на усилія нѣкоторыхъ защитниковъ простонародной словяцкой бесѣды, приказало переводити для Чеховъ, Моравлянъ и Словяковъ, всѣ законы и роспоряженія на одинъ книжный чешскій языкъ.

Слѣдуетъ число 39 „Поученій Церковныхъ.“

Примечания

  1. (99) См. Троицкая Лѣт. у Карам. И. Г. Р. Т. IV. пр. 150. Въ описаніи того похода Волынскою лѣтописью, упоминается южная часть Литвы подъ именемъ Полѣсья (Ипат. Лѣт. 206.), какъ до сихъ поръ еще южная часть прежняго Воеводства Минскаго и Брестолитовскаго именуется, съ раздѣленіемъ на Волынское и Литовское Полѣсье.

    К тексту
  2. (100) Такимъ образомъ южная страна древняго воеводства Минскаго и Троцкаго, стала быти позднѣе населяема Литовцами уходящими предъ мечемъ Нѣмецкаго Ордена, тѣмъ болѣе, что тая часть земли русской для частыхъ стычокъ Руси и Литвы, была мало заселенна. Русскія князья Владиміръ и Левъ кажется опасаясь такового колонизованія русской земли Литовцами, взяста ѣ, а быша землѣ не подсѣдалѣ. Ипат. Л. 206. О первоначальномъ русскомъ народонаселеніи упомянутыхъ странъ свидѣтельствуютъ русскія названія тамошнихъ городовъ и деревень. Память Пруссовъ сохранилась до нынѣ въ названіи городка Пружаны (Pruzany ср. Прузи Ипат. Лѣт. 207.) въ повѣтѣ Городенскомъ. Впрочемъ русскословенская земля смежная съ областью населенной настоящими Литовцами называлась такожь Черною Русью, обнимая въ себѣ прежное воеводство Литовско-Новгородское съ частью Троцкого (около Городна) и Минскаго; хотя названіе Черной Руси употреблялось нѣкоторыми географами и для древной Московской Руси.

    К тексту
  3. (101) Ипат. Лѣт. 207. „Господине княже Володимере! (говорили Ятвязскіе послы прося хлѣба у кн. Владиміра Волынскаго) пріѣхали есмя къ тобѣ ото всихъ Ятвязь, надѣючесь на Богъ и на твое здоровіе; господине, не помори насъ, но перекорми ны собѣ; пошли, господине, къ намъ жито свое продаять, а мы ради купимъ: чего восхочешь, воску ль, бобровъ ли, черныхъ ли куны, серебра ль мы ради дамы.“ Приводя часто выписки изъ русскихъ Лѣтописей, желалъ бы я такожь обратити вниманіе нашихъ полурусскихъ грамотѣевъ на русскій языкъ XIII. столѣтія, особенно на нѣкоторія слова и формы его, которыя кажутся имъ быти странныя, получивъ отъ нихъ ложное названіе словъ и формъ московскихъ, россійскихъ... Дѣлаемые ними упреки русскому языку и заслуженнымъ русскимъ писателямъ, носятъ на себѣ рѣзкій отпечатокъ грубого невѣжества и пристрастія. Незная различати языкъ русскій отъ его многочисленныхъ нарѣчій, не вѣдаютъ они даже о томъ, что когда именемъ кончащимся на скій надобно означати языкъ извѣстнаго народа или издѣлія его искуства, тогда имя тое производится отъ имени народа, а не отъ имени земли, въ которой живетъ народъ, потому что говоритъ и дѣйствуетъ народъ а не земля. Такимъ образомъ не слѣдуетъ говорити: языкъ Россійскій, Франційскій, Данійскій и т. п., а языкъ Русскій (отъ Руссы или Русь), Французскій (отъ Французъ), Датскій (отъ Датчанинъ).

    К тексту