Число 38. 11. (23.) Ноября 1853 - Оригинал
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
Смотръ крестовъ
(Притча, изъ Хамиссо.)
Однажды путникъ, проходя горою,
Узрѣлъ долину красну предъ собой,
Освѣтлену вечерною зорою.
И въ солнечныхъ лучахъ, на молодой
Травѣ онъ утомленный уложился,
Моля Всевышняго о сопокой.
И томный взоръ его на сонъ склеился,
Но бодрый духъ, скинувши тѣла прахъ
И бренность всю, въ краю мечты носился.
Онъ будьто видѣлъ въ солнечныхъ лучахъ
Лице Господне — а въ небесъ святынѣ
Его одежду въ чудныхъ зрѣлъ красахъ.
„О Боже,“ рекъ онъ, „ты о грѣшномъ сынѣ
Печешься, не вмѣняй во зло ему,
Коль онъ въ своей сознается провинѣ.
„Ахъ знаю я: кто здѣсь рожденъ, тому
Съ терпѣньемъ нужно крестъ земный носити;
Но крестъ розличный далъ ты кождому.
„Мой надто тяжкій! — а я убольшити
Силъ не могу — такъ дай мнѣ крестъ другій,
Или подъ тѣмъ пріидетъ мнѣ вѣкъ сгубити!“
Когда произносилъ онъ вопль такій,
Пришла нежданно буря — и умчала
Его съ собой насильно въ край другій.
И тутъ ему дорогу указала
Невидима рука въ пространный Храмъ,
Въ которомъ тма крестовъ всюда лежала.
Къ нему озвался громкій голосъ тамъ:
„Свою здѣсь пристань нужда вся имѣетъ,
Одинъ съ крестовъ тѣхъ выбирай ты самъ!“
Избрати самъ себѣ онъ и не смѣетъ,
Но впрочемъ лишь такій избрати бъ радъ,
Егоже легко онъ нести успѣетъ.
Но выборъ не идетъ ему во ладъ:
Тотъ надто тяжкій крестъ, сей острогранный,
А съ тѣмъ не ступитъ ни въ передъ ни въ задъ.
Одинъ, изъ золота чей выліянный,
Свѣтился и его къ себѣ манилъ,
Но жаль, онъ тяжшій былъ, якъ оловянный.
И сколько тѣхъ крестовъ ни подносилъ,
А все таки избрати непріятно
Изъ нихъ, бо кождый невыгодный былъ.
И пробу ту дѣлалъ онъ двоекратно,
И дармо силы сновь свои терялъ
И время дорогое, невозвратно!
А крестъ, которого не замѣчалъ
Онъ прежде: тотъ найлучшій оказался,
Того онъ наконецъ себѣ избралъ.
Сей крестъ былъ дуже простый, но казался
Его отвѣтный силамъ, — тожь просилъ
Онъ Бога, чтобъ сей крестъ ему достался.
Когда жь его онъ близше изслѣдилъ
Очима, то узналъ, что крестъ избранный,
Былъ тотъ, противъ коему такъ вопилъ!
Онъ взялъ его и несъ ужь безъ роптаній.
Богданъ А. Д.
§. 8. Обзоръ важнѣйшихъ политическихъ и церковныхъ произшествій въ Галицкомъ княжествѣ съ половины XII. до конца XIII. вѣка
Сочин. Антонъ Петрушевичъ.
(Продолженіе.)
По смерти Даніиловой произошло для отечества нашего еще далеко важнѣйшее событіе и естьли бы зависть не препятствовала дѣлу, принесло бы было оно великія користи для югозападной Руси, пособствуя ея отрожденію, укрѣпленію и спокойствію сусѣдныхъ земель. Войшелгъ сынъ Миндовга искренный другъ Василька и Шварна зятя своего, съ ихъ помощію овладѣлъ большею частью Литвы, раздробленной на многія области и окрестивъ много своихъ соплеменниковъ, отступилъ Литовскій престолъ Шварну (1266.), а самъ снова заключился въ Угровскій Монастырь св. Даніила.16 Русь надѣялась напрасно, что такимъ образомъ прекратятся грабительства Литовскія, и что сей народъ оставаясь теперь подъ владѣніемъ одной русской династіи составитъ со временемъ одну державу съ Галицкимъ княженіемъ; иначе хотѣло Провидѣніе, откладая тотъ предобразованный союзъ Литвы съ Русью къ позднѣйшему времени. Властолюбіе князя Льва забывающого о благѣ отечества довело его ко коварному убійству русилюбиваго Войшелька, изъ зависти какъ говоритъ Лѣтопись (Ипат. Л. 204.) за то, что послѣдный отдалъ землю Литовскую, брату его, Шварну. Тотъ господствовавъ едва два года на Литвѣ, умеръ кажется 1268. года; города его Холмъ и Галичъ достались князю Льву, а Литва сдѣлалась опять самобытною признавая свирѣпаго Тройнату своимъ Государемъ.
Скоро послѣ Шварна скончался князь Василько, храбрый и неутомимый въ войнѣ и достойный братъ Даніиловъ; въ Владимірѣ началъ княжити сынъ его Іоаннъ — Владиміръ женатый на Ользѣ дочерѣ Романа Михайловича Брянскаго (1271.)17 Левъ и Мстиславъ пособствовавъ польскому Государю Болеславу въ войнѣ его противу князя Вратиславскаго, содѣйствовали такоже своими полками въ битвѣ Владиміра Васильковича съ Ятвягами, которыи теперь стали просити мира у русскихъ князей (1273).
(Продолженіе слѣдуетъ.)
Короткая исторія чешско-словацкой литературы (продолженіе)
II.
КОРОТКАЯ ИСТОРІЯ ЧЕШСКО-СЛОВАЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
Первый Періодъ.
(Лѣтописецъ Косма. — Чешское всеучилище. — Риѳмованыи лѣтописи. — Сборники законовъ и Словари. — Поезія XIV. в. — Миличъ. Штитный. —)
Кромѣ Краледворской рукописи, которой отрывки принадлежатъ отъ части такожь къ XII. и XIII. вѣку, и кромѣ нѣкоторыхъ любовныхъ пѣсней и повѣстей, остало съ того времени еще не много словесныхъ произведеній, почти всѣ религійного содержанія; такъ на пр. отрывокъ изъ „Повѣсти о страсти Господней“ стихами, изъ „Легенды о 12. апостолахъ“ и „хвалебная пѣсня во славу чешского патрона, св. Вячеслава.“ Къ тому остала полная чешская Псалтырь, составленна въ набожныхъ пѣсняхъ или въ риѳмованныхъ молитвахъ, подобныхъ молитвамъ каѳолической церкви. Сюда принадлежитъ такожь, по сужденію Линда и Добровского „Плачь влюбленного на берегахъ Молдавы,“ списанный прозою. Первыи лѣтописцы Чехъ Косма и Винкентій, рожденныи въ серединѣ XI. вѣка, писали по латинѣ. Лѣтопись первого сохранилась до нынѣ.
Въ XIV. столѣтіи возмоглось вліяніе Нѣмцевъ такъ дуже, что противъ нему возбудилось недовольство великой части народа. Король призвалъ къ себѣ нѣмецкихъ дворянъ, на его дворѣ ишло все по нѣмецки, и даже привилей для города Праги съ 1341. написанъ по нѣмецки. Но во владѣніе Карла I. (Царя Карла IV), вознеслась чешская Держава на найвысшій степень славы. Карлъ обможилъ привилеи Нѣмцевъ въ Чехахъ, и уважалъ чешскій языкъ столь высоко, что законно приказалъ учитись его всѣмъ Царевичамъ. Найбольше добра сдѣлалъ онъ для своего любимого города Праги; въ г. 1348. учредилъ онъ тамъ чешское всеучилище, по образу всеучилищъ въ Парижѣ и Болоніи. Вліяніе добродѣтельного сего заведенія дѣйствовало не лишь на Чехи, но и на всю Нѣмечину, ба на всю Европу. Молодежь изъ Нѣмецъ, Швеціи, Польщи, Угорщины стремилась численно къ тому единственному храму просвѣщенія. Для управленія розличныхъ народностей, встрѣчающихъ другъ друга въ семъ одномъ училищѣ, призналъ учредитель его Карлъ I. въ академическомъ сенатѣ одинъ голосъ Чехамъ, а три прочіи чужинцамъ. Въ послѣдствіи выкажемъ, съ якою завистію смотрѣли Чехи на тое рѣшительное преимущество чужинцевъ и якіи произвело оно противодѣйствія.
Въ XIV столѣтіи изъобиловали Чехи риѳмованными сочиненіями, однакожь въ тѣхъ вовсе не было поезіи. Се доказательство, что тогдашнее всеучилище еще не могло причинитись до розвитія истинныхъ поетическихъ дарованій. Съ того времени остала чешская риѳмованная лѣтопись, такъ звана Далемилова хроника, сягающая до 1314. года. Она писана въ то время, когда вліяніе Нѣмцевъ дѣйствовало въ найвысшей степени, для того дышетъ она противъ нимъ ненавистію. Она была черезъ два столѣтія улюбленною книгою чешского народа. Имя сочинителя ей не извѣстно: но ю приписываютъ обыкновенно крилошанину Далемилу Мезерицкому. Такого же рода есть Лѣтопись Пржибика Пулкавы, переведенная по велѣнію Карла I. (яко нѣм. царя IV) изъ латинского. Сюда принадлежитъ и римская Хроника, переведена 1400. г. изъ нѣмецкого Бенешомъ, и друга римская Хроника, переведена съ латинского Лаврентіемъ съ Брезова.
Нѣкоторыи ученыи того вѣка составляли Сборники законовъ, иныи Словари. Изъ первыхъ важныи суть „найстаршіи чешскіи уставы“ Антонія съ Дубы; „гражданскій или феудальный законъ,“ переводъ съ латинского, славное Саксонское зерцало или законы Магдебурга. — Словарей считается въ томъ времени семь, съ которыхъ найизвѣстнѣйшій „Богемаріусъ,“ писанный 1309. г. гексаметрами. Словари тіи были весьма неточны, и вмѣщали иногда такожь енциклопедическіи знанія.
Поезія XIV. в. послѣдовала въ Чехахъ тому же направленію, якое имѣла въ Нѣмечинѣ, и сталась легкимъ произведеніемъ воображенія, посредственнымъ аллегорическимъ твореніемъ, предтечею нынѣшной новели. Того рода суть: Тристрамъ, повѣстка въ 9000 стихахъ пер. съ нѣмецкого; „житіе Александра“ и „Исторія Троянской войны,“ обое съ латинского и больше сказочного якъ исторического вида; Молодый Ткачъ, первотворъ, весьма улюбленный въ своемъ времени. Всѣ прочіи поетическіи творенія сего вѣка суть басни, сатиры, легенды или алегоріи религійно-поучительного содержанія, якъ то уже познати можно съ ихъ заглавій, на пр. девять радостей Маріи, десять заповѣдей, пять источниковъ грѣха и пр. У всѣхъ великій недостатокъ истинной поезіи.
Больше полезного и доброго произведено въ то время въ богословскомъ отношеніи. Священникъ Іоаннъ Миличъ написалъ 1370. г. „Розсужденіе о великомъ паденіи церкви;“ иныи сочиняли книги о истинныхъ христіянскихъ добродѣтеляхъ; чешскій дворянинъ, Штитный, составилъ для своихъ дѣтей „Христіянскую науку;“ къ тому переведено книгу еврейского Рави Самуила „о происхожденіи Мессіи“ и иныи подобныи дѣла. Такожь большая часть Библіи была уже въ XIV. вѣцѣ переведена на чешскій языкъ, хотя еще не составлена въ якій порядокъ. На такихъ то хорошихъ сочиненіяхъ образовался славный Іоаннъ Гуссъ, основатель новой епохи въ чешской словесности.
Чайковскій
Украинская повѣсть.
XIII.
У Запорожцевъ былъ обычай доставляти преступникамъ передъ казнію всѣ возможныи удовольствія. Вкусныи яствія и дорогіи напитки принесено на обѣдъ Алексѣю и Маринѣ; но они не тронули ихъ и сумно сидѣли, иногда поглядали другъ на друга и, съ якоюсь непонятною, предсмертною радостію усмѣхаясь, сжимали другъ друга въ объятіяхъ. Но вотъ, уже солнце клонится къ западу; въ воздусѣ стало холоднѣйше; толпы козаковъ, шумно розговоривая бродили межь куренями, въ дали выигрывала бандурка плясовую пѣсню, роздавался топотъ розгульного тропака, неслись невнятныи слова пѣсни:
Отъ Полтавы до Прилуки
Заломали закаблуки,
Ой лихо! закаблуки!
Дамъ лиха закаблукамъ...
И усиленный тропакъ заглушалъ послѣдніи слова. Съ другой стороны роздавались торжественныи протяжныи звуки, и чистый мужескій голосъ пѣлъ:
На Чорному Морѣ, на бѣлому камнѣ
Ясненькій соколъ жалобно квилитъ проквиляе!...
Козацкій народъ, уставившись кругомъ, слухалъ пѣсню о храбромъ войсковомъ Писарѣ, — и самъ Писарь, сказанный на смерть, задумчиво стоялъ у кратъ, и слушая хвалебную пѣсню, тоскно глядѣлъ на солнце, идущее на западъ. Рѣзвая ласточка высоко носилась въ воздусѣ, весело щебетала, и опускаясь къ землѣ, вилась около тюрмы; недалеко передъ окномъ на старой крышѣ вытягался одинокій стебель якой-сь травки; онъ сквозился, блестѣлъ отъ косвенныхъ лучей солнца и колебимый вечернимъ вѣтеркомъ съ легка наклонялся къ тюрмѣ, будьто прощаясь съ заключенными. Въ очахъ Алексѣя показались слезы.
„О, не гляди такъ тоскно, мой милый!“ говорила Марина, заламывая бѣлыи рученьки: „твоя тоска розрываетъ менѣ сердце! Я, нерозумная, довела тебе до смерти... знаю, что ты думаешь.“
— „Перестань, Марино! перестань смущатись; не знаешь ты моихъ тяжкихъ думъ.“
„Знаю, знаю! Прощай, ты думаешь: ясное солнце, завтра не я уже буду глядѣти на тебе! Завтра въ то время веселая ласточка станетъ пѣти и летати, якъ и нынѣ, и спокойно уснетъ вечеромъ въ своемъ гнѣздочку, и тая хилая травка завтра будетъ еще колебатись на Божіемъ свѣтѣ, и якій-нибудь залетный жучокъ посѣтитъ ю одинокую, а мене уже не будетъ! Нестанетъ молодого удальца; будетъ меньше на свѣтѣ однимъ добрымъ козакомъ, а надармо вороный конь станетъ ждати на вѣрного козака — не пріидетъ больше его козакъ! Другій сядетъ на коня! Закрыются, ты думаешь, мои свѣтлыи очи! Сорветъ хищный воронъ чубъ съ моей буйной головы и совьетъ изъ него гнѣздо для своихъ дѣтей!...“ Рыданія перервали слова Марины.
— „Богъ съ тобою, моя ласточко! Якіи чорныи мысли пришли на тебе? Видитъ Богъ, я не думалъ того...“
„Знаю, ты думалъ, къ чему довела любовь наша?... Что изъ ней выйшло, кромѣ печали и несчастья?... Алексѣю, мой ненаглядный соколе! Чей я хотѣла того? Я несла тебѣ мою чистую любовь, мое непорочное сердце, а принесла — смерть!... Завтра умремъ, такъ возьми нынѣ мою чистую любовь... и съ тою любовью понесемся тамъ — высоко, — и будемъ жити съ нею, якъ не жили на семъ свѣтѣ, — весело, счастливо! — Такъ чего же ты тоскуешь, мой милый?“ сказала Марина, съ тихимъ упрекомъ смотря въ очи Алексѣю.
— „Не за себе тоскую я; ахъ, я вспомнулъ Пирятинъ, мою старуху-матерь! можетъ быти, въ то самое время она узнала отъ Герцика о моихъ почестьяхъ, помолодѣла, думая скоро увидѣти мене... И можетъ быти, она глядитъ, тамъ далеко, въ Пирятинѣ, на то самое солнце и проситъ Бога, чтобы сокрылось оно чѣмъ скорше за гору, выводило скорше другій день, та чтобы и тотъ проходилъ скоро и пришло радостное время нашего свиданія! И теперь, коли я, глядя на солнце, прощаюсь съ нимъ, можетъ быти, она въ замковской церквѣ, передъ образомъ Богоматери, лежитъ на колѣнахъ, радостно плачетъ и благодаритъ Ю... Чуетъ ли твое сердце, добрая Мати, что ты не увидишь больше сына, что онъ, убѣгая, якъ поганый человѣкъ изъ Пирятина, не попращавшись съ тобою, оставилъ безпомощно на старости, и завтра умретъ позорно?... Вотъ, что думалъ я, моя милая... А смерти я не боюсь, за гробомъ жизнь вѣчная!... Тамъ не плачутъ, не вздыхаютъ...“
„Такъ не розлучимся съ собою!“ весело сказала Марина: „мы станемъ жити разомъ вѣчно, вѣчно! не правда ли? Наши души будутъ летати на свѣтломъ облачку, сядутъ на море и поплывутъ съ волны на волну далеко — далеко, и никто имъ не скажетъ: куда вы? зачѣмъ вы? Мы будемъ свободнѣйшіи отъ небесныхъ птицъ, весело слетимъ на могилу, где будутъ покоитись наши кости; я розростусь надъ твоею могилою кустомъ калины, роскину вѣточки широко, чтобы твой прахъ не топтали люди, не пекло солнце; темною ночью вспомню нашу здѣшнюю жизнь, наше горе — и тихо заплачу, но едва взойдетъ солнце, отру слезы, да никто не видитъ ихъ, весело зашевелюсь, засмѣюсь дробными листочками и благовонными цвѣтками; молодый козакъ сорветъ вѣточку моихъ цвѣтовъ подаритъ ихъ своей милой; милая вплететъ мой цвѣтокъ себѣ межи косы — и больше полюбитъ козака; я съумѣю навѣяти, нашептати ей чары любви, — я любила на свѣтѣ... любила тебе, мой чернобровый козаче, тебе моя радость!...“
„Ого! якіи веселенькіи!“ сказалъ, входячи Никита.
„А чего же намъ печалитися?“ спытала Марина.
„Чей васъ просити?“
„Нѣтъ; но мы тутъ разомъ, и умремъ разомъ и будемъ всегда разомъ...“
Никита покачалъ головою.
— „Якъ намъ не радоватися, брате Никито!“ сказалъ Алексѣй: „попались въ бѣду; а тутъ якъ всѣ насъ любятъ, всѣ навѣщаютъ, приходятъ утѣшати...“
„Гмъ! Ось что! хитро сказано, по шляхоцки, изъ политики. На что людямъ перешкажати? Вамъ, я думаю, веселѣйше безъ третого... А то немило, что Алексѣй лихо думаетъ о Никитѣ, а Никита ось и теперь обѣщалъ вашимъ сторожамъ сорокъ михайликовъ вина, а меду сколько въ горло влѣзетъ, чтобы пустили увидѣти васъ, пару немудрыхъ Алексѣевъ... Господи прости, что бабу нарекаю мужескимъ именемъ!... На Никиту сердятся, а Никита цѣлый день поилъ стариковъ, говорилъ съ попомъ та съ письменными людьми якимъ бы средствіемъ спасти Пана Писаря. Богъ вамъ судья, братику!...“
„Чтоже они говорили?“ спытала Марина.
„У! яка быстра! довела до бѣды доброго козака та и не кается! Что говорили? Ничего неговорили. Ось, уже и плакати сбирается!“
— „Оставь ю, Никита;“ сказалъ Алексѣй, „грѣхъ оскорбляти женщину. Что? видно? нѣтъ надежды?“
„Та я только такъ, я знаю ихъ натуру; съ тобою другая рѣчь пойдетъ. Говорити то они говорили много, а толку мало; все ровно, что кашу варити изъ топора: хоть полъ дня кипитъ и шумитъ и пѣнится; сними съ огня котелокъ, хлебни ложкою — чистая вода, а топоръ самъ по себѣ остался... Поилъ я до обѣда стариковъ характерниковъ; ничего сказати, старосвѣтскіи люди, стародавніи головы, твердыи души, а до обѣда поддались, изъ ногъ повалились, я тогда за совѣтомъ къ одному, къ другому: молчатъ, ни пары изъ устъ, лежатъ якъ осетры! Самъ виноватъ, подумалъ я, переліялъ матеріялу. По обѣдѣ собралъ съ десятокъ письменныхъ душъ, поставилъ передъ ними цѣлое ведро горѣлки и говорю: вы, братья, народъ розумный, не пара намъ дуракамъ, вы часто въ письмо глядите и знаете, что тамъ до чего поставлено и что за чѣмъ руку тягнетъ, дайте совѣтъ и помощь въ такомъ дѣлѣ, якъ оно будетъ?... „А будетъ такъ, якъ Богъ дастъ,“ отвѣчали они. — Розумно сказано! сейчасъ видно птицу по лету, додалъ я. Выпили они по два, по три михайлики, а все молчатъ; смотрю: пьютъ уже по десятому, я вспомнулъ сердечныхъ характерниковъ, что до сихъ поръ храпятъ подъ валомъ, и сказалъ: а что же, Панове, якій будетъ совѣтъ? якъ розрѣшите дѣло? — „Ось, что я тебѣ скажу, Никита,“ началъ одинъ: „а что я скажу, такъ и будетъ; вся Сѣчь знаетъ, что я найрозумнѣйшій человѣкъ.“ — „Куда ты найрозумнѣйшій? Я найрозумнѣйшій;“ сказалъ другій. — „Вы дураки; я найрозумнѣйшій;“ вскричалъ третій, четвертый — и такъ подняли межь собою письменныи души споръ, крики, сварню, якъ ваши перекупки на базарѣ въ Гетманщинѣ. Не успѣлъ оглядѣтись, подслухатись, а они уже одинъ другого за чубы; посварились, накулаковались, мовь пѣтухи весною, и пойшли до куреня позыватися; пропала только моя горѣлка!... А тутъ уже вечерѣетъ, такъ я пошелъ до Панъ-Отца. Панъ-Отецъ мене выслухалъ и говоритъ: „дѣло, брате, важное, не выскочити Алексѣю отъ смерти!“ — Будьто, батьку, ніякъ не можно спасти? спыталъ я. — „Неможно,“ сказалъ Панъ-Отецъ: „такій законъ на Сѣчи. Правда, коли найдется женщина, которая захотѣла бы изъ подъ топора или мотузка прямо вести преступника въ церковь и съ нимъ свѣнчатися, то его простятъ; но кто захочетъ опозорити себе? та и где возьмется на Сѣчи женщина? Люди въ старину нарочно сдѣлали такій законъ; знали, что женщинѣ ни откуда взятись.“ — Ось и все тутъ, брате Алексѣю!... лихо!“
— „Лихо, Никита! Видно на то воля Божія! А все таки спаси-Богъ тебѣ. Господь тебѣ заплатитъ за твое стараніе.“
„Такъ, я выйду за Алексѣя!“ почти вскричала Марина: „я скажу передъ всѣмъ народомъ, что....“
„Опять свое. Что ты скажешь? Сама заварила кашу, та хочешь и росхлебати... Не до поросятъ свинѣ, когда ю смалятъ... Молчала бы лучше, та Богу молилась... Прощай, Алексѣю!“
— „Куда ты?“
„Такъ скучно, брате, хотя въ воду кинься, скучно! цѣлый день поилъ дураковъ, а самъ ни капли въ ротъ не бралъ; напьюсь съ досады...“
— „Не ходи, Никита, потолкуй съ нами.“
„Съ вами теперь толковати, лучше воду толчи: только утомишься; и вамъ веселѣйше въ двоемъ; наговоритесь, пока есть время.“
— „Куда жь ты?“
„Поѣду съ горя до Варки въ корчму!..“
— „Что тебѣ за горе?“
„Грѣхъ пытати, брате Алексѣю! Развѣ менѣ не жаль тебе? Чортъ васъ знаетъ, за что я полюбилъ васъ, самъ не доберу толку! Еще тебе, знаю, ты человѣкъ съ характеромъ, а то и ю полюбилъ... кто нибудь подслушаетъ, смѣятись станетъ, а ей Богу полюбилъ! Будь она козакъ, и я бы ю полюбилъ — а она баба, но ейБогу, характерная баба! — Тожь якъ вспомню про васъ, про обоихъ, точно станетъ, якъ бы три дни не ѣлъ... Прощайте! Тяжко душѣ; чей успокоюсь, якъ... якъ похороню васъ...“ Никита махнулъ рукою и выйшелъ.
XIV.
Только Богъ святый знае,
Що Кошевый думае, гадае.
Укр. пѣс.
Встало утро, тихое, свѣтлое, радостное; на востоцѣ показалось солнце, и на встрѣчу ему повзлетали жаворонки съ широкой степи, взвились широко подъ чистое небо, запѣли звонкую привѣтственную пѣсню; въ садахъ отозвались кукулки, засвистала иволга; бѣлый бузько, дремавшій надъ гнѣздомъ на кровлѣ хаты, закинулъ на спину голову и, громко клекотая, съ легка приподнялъ ю и опустилъ до самого гнѣзда, будьто привѣтствуя тѣмъ наступающій день, потомъ роспустилъ свои широкіи бѣлыи крыла, поднялъ ихъ въ гору, и плавно отдѣлился отъ крыши вольными кругами, поднимаясь все высше и высше, съ любовью поглядая на землю, на дѣтей своихъ, протягнувшихъ къ нему изъ гнѣзда шейки. Былъ веселый Божій міръ, а въ Сѣчи не радостно встрѣчали свѣтлое утро. Сумно, тоскливо сходился народъ на площадь; на площади прохоживался рижій пласконосый Татаринъ, въ червоной сорочцѣ, съ короткими рукавами, въ червоной шапцѣ; лице Татарина было блѣдо, измученно, но жилистыи руки играли топоромъ. Иногда Татаринъ дышалъ на свѣтлую сталь и внимательно смотрѣлъ, якъ сбѣгало съ ней легкое облачко, навѣянное дыханьемъ, или осторожно трогалъ пальцемъ остріе, при чемъ мгновенный, злый усмѣхъ быстро мелькалъ на узкихъ губахъ мусульманина. Козаки съ презрѣніемъ отвертались отъ Татарина, даже скидали на землю жупаны, до которыхъ онъ случайно дотрогался.
Передъ тюрмою вилась и щебетала вчерашняя ласточка, якъ и вчера тихо колебалась на крышѣ одинокая травка; въ тюрмѣ Алексѣй и Марина лежали на колѣнахъ передъ иконою и молча слухали наставленій священника.
Но вотъ, роздался на площади глухій громъ литавръ.
„Пора, дѣти!“ поважно сказалъ священникъ: „готовы ли вы?“ Заключенныи взглянули другъ на друга, выйшли изъ тюрмы за священникомъ; четыре вооруженныи козаки ишли за ними. Кругомъ безчувственно глядѣли суровыи лица Запорожцевъ; порою съ сожалѣніемъ кивалъ въ толпѣ черный чубъ, порою сплывала по сѣдымъ усамъ старика блестящая слеза; но старикъ сейчасъ же отеръ ю и гнѣвался на себе, что былъ столь мягкосердеченъ.
Передъ церковью Покрова, Алексѣй и Марина пали на землю, молясь со слезами, потомъ встали, отерли слезы и бодро, смѣло подошли къ подмосткамъ (руштованью), на которыхъ стоялъ страшный Татаринъ, съ топоромъ въ рукахъ, въ червоной сорочцѣ.
„Христіянскіи души!“ замѣчали въ толпѣ.
— „Характерныи души!“ говорили другіи.
Площадь была набита народомъ: никуда было яблоку упасти, якъ говорилъ Никита. Противъ подмостковъ, где былъ катъ-Татаринъ, стоялъ на возвышеніи Кошевый, окруженный старшинами; въ толпѣ народа, у самыхъ подмостковъ, былъ Никита. Глядя на Никиту, можно было подумати, что онъ для бодрости въ такомъ печальномъ случаѣ отъ досвѣта былъ пьяный. Его очи страшно сверкали, иногда наклоняясь къ своему товарищу, закутаному въ кобенякъ (плащъ съ капишономъ), таинственно шепталъ, громко кашлялъ и самодовольно опускалъ руки въ кишени своихъ широкихъ шараваръ.
(Продолженіе слѣдуетъ.)
Допись съ Коломыйского
Съ Коломыйского.
Discite sapientiam, quae mater est justitiae.
„Изъ плыткого думанія и доходженія родятся ошибочныи мнѣнія,“ сказалъ г. I. Лозиньскій, и осудилъ плыткодумцами всѣхъ, которы только не соглашаются съ его мнѣніемъ. Однакожь о сколько остерегался онъ же самъ того плыткого думанья и доходженья, оказываетъ все то, что написалъ онъ доселѣ въ 64, 65, 78 — 82 ч. „Вѣстника“ и 36 ч. „Зори Галицкой.“ Самое явнѣйшее доказательство плыткого думанья есть безсомнительно противорѣчіе себѣ самому. И воистину, едва можно найти у которого нибудь изъ нашихъ писателей, розсуждавшихъ когда либо о русскомъ языцѣ или русской литературѣ, столь много противорѣчій, сколько встрѣчается въ реченныхъ статьяхъ г. I. Лозиньского, не вспоминая уже о его прежнихъ противорѣчіяхъ! Не намѣряя, мимо его возванія, подробно розбирати всякое сказанное нимъ изреченіе, мы укажемъ только главнѣйшіи погрѣшенія и противорѣчія, возродившіися изъ плыткого думанья.
И такъ: разъ говоритъ онъ, что не повстаетъ на удаваньеся въ потребѣ до церковного или иного (безсомнительно польского и „найблизшого намъ россійского“) нарѣчія, и, якъ то явственно изъ многихъ употребленныхъ нимъ, нашему народу непонятныхъ, словъ старорусскихъ (по его ошибочному мнѣнію болгарскихъ), самъ иногда весьма неумѣренно зачерпываетъ изъ тѣхъ
жерелъ,
Съ которыхъ Россіянинъ языкъ свой произвелъ;
другій разъ гнѣвается на „Зорю,“ что и она беретъ
„... отъ старыхъ оно,
Чѣмъ передъ свѣтомъ прославились,
А именно: тіи слова,
Въ которыхъ наша жизнь и сила.“
и утверждая (г. Лозиньскій не Зоря), что народъ нашъ слова тіи (корени словъ, не слова самыи) имѣетъ, безусловно отвергаетъ всѣми Русинами принятое правило, дополняти недостатки нашего языка старорущиною. Разъ желаетъ онъ, чтобы языкомъ науковымъ былъ исключительно языкъ нашего простонародія и не хочетъ видѣти ніякого розличія межь книжнымъ науковымъ а розговорнымъ простонароднымъ языкомъ; другій разъ, заглубившись въ практическіи изслѣдованія признаетъ потребу книжного, розличного отъ простой бесѣды, языка, и приводячи примѣръ изъ исторіи розвитія польского языка, утверждаетъ, что и польскій языкъ, ставшися книжнымъ, „былъ заразъ розличнымъ отъ бесѣды на Шлезску и Великой Польщѣ звычайной“ (простонародной), соизволяетъ такожь и у насъ розвиватися такому розличному книжному языку, однакожь „безъ нашего свѣдѣнія и намѣренія.“ Разъ сердится онъ на дописывателя „изъ Будина,“ что тотже упрекаетъ „Вѣстникъ“ за кованье новыхъ, угорскимъ Русинамъ непонятныхъ, словъ, и такимъ дѣломъ самъ не похваляетъ словокованіе; въ другій разъ доказываетъ потребу кованья новыхъ словъ стишками Горація; онъ самъ доказываетъ иногда правду своихъ словъ стишками Горація, а въ иномъ мѣстцѣ упрекаетъ другихъ, что приводятъ въ такихъ же случаяхъ стишки Рикерта. Разъ нарекаетъ онъ на писателей нашихъ, которы употребляя сокращенныи формы (украинского нарѣчія), якъ: боюсь, колибъ, домой, дѣлать и пр. испорчиваютъ по его мнѣнію „гармонію, мелодію, тактъ, словомъ цѣлый характеръ народного языка;“ другій разъ радуется тому, что нашему языку прибываютъ новыи формы на пр. боюсь. Онъ упрекаетъ „Ладу“ за то, что она употребляетъ нѣкоторыи чужестранныи слова, якъ: карманъ, гофмейстерина, жилетъ, жеманство, кофейный и пр. (съ которыхъ въ „Зорѣ“ нѣтъ ни одного), а самъ, пишучи будьто языкомъ простонародія, пользуется многими, тому же народу непонятными словами, якъ: манія, мелодія, тактъ, епока, дипломатичный и пр., не подавая даже для простого народа ніякого словъ тѣхъ изъясненія или словарца, якъ то въ нѣкоторомъ отношеніи похвалительно дѣлала „Лада,“ котора переводила таковыи слова на польское, къ сожалѣнію, на польское, бо наши женщины лучше знаютъ нынѣ польскій языкъ, якъ свой матерній русскій. Г. Лозиньскій узнаетъ потребу приводити для изъображенія житья верховинцевъ слова изъ ихъ (подкарпатского) нарѣчія, для представленія житья Козаковъ, хорошіи слова украинского нарѣчія (въ которомъ есть и ходить, дѣлать, и собой, домой, и смѣеться, береться, и боюсь, пужаюсь и пр.), ба, для описанія частей корабля, искуства плавбы, для бесѣды моряковъ совѣтуетъ онъ удаватись къ Русинамъ ажь надъ Черное Море; а не пріишелъ тамже логически на тую мысль, или лучше не сказалъ того откровенно, что для науковыхъ предметовъ и въ сочиненіяхъ, опредѣленныхъ для просвѣщенныхъ людей, нужно употребляти слова, соотвѣтны такъ предмету якъ и читателямъ; хотя въ прочемъ отъ части въ полунауковой диссертаціи своей самъ такіи слова употребляетъ. Г. Лозиньскій предлагаетъ нынѣшнимъ Русинамъ тотъ русскій языкъ, которымъ говорили на дворахъ не только русскихъ князей, но такожь польскихъ королей, думая, будь то оба точнѣсенько подобны нашему народному; и въ томъ есть противорѣчіе, бо, если судити о дворскомъ языцѣ нашихъ князей и польскихъ королей изъ его письменныхъ памятниковъ, то русскій языкъ тѣхъ дворовъ розличался другъ отъ друга стократно больше, нежели розличается языкъ Будинского дописывателя или нашего историка Петрушевича отъ языка дописи г. Лозиньского. Къ тому можемъ г. Лозиньского увѣрити, что онъ самъ ни однимъ изъ тѣхъ дворскихъ языковъ не пишетъ и во истину не радъ бы даже писати. Г. Лозиньскій взываетъ всѣхъ австрійскихъ Русиновъ, чтобы такъ писали, якъ пишетъ „Вѣстникъ;“ а самъ иногда ни слога ни даже правописи его не наблюдаетъ, якъ то явственно изъ подлинной дописи его помѣщенной въ 36 ч. „Зори Галицкой.“ Тамъ пишетъ онъ: вИтИкалъемъ, смИсленныи, назИваютъ, мИсли, формИ, вИроднИхъ, правомИслячого и пр., когда напротивъ въ „Вѣстнику“ въ такихъ случаяхъ стоитъ майже всегда правильно Ы; Г. I. Л. пишетъ вИпоВнилъемъ, доВжность, доВжныя, когда всѣ русскіи писатели и такожь „Вѣстникъ“ приняли въ тѣхъ случаяхъ вмѣсто народного В книжное Л, яко и самъ г. Лозиньскій въ противорѣчіе той своей безправильности не пишетъ никогда ходиВъ, держаВъ, но ходиЛъ, держаЛъ; онъ пишетъ разъ ошибочно: вИжшИ цѣнятъ, другій разъ правильно: лучшЕ было, разъ писателЕЙ, другій разъ писателЪВъ, разъ чуджу, другій разъ (въ 64 ч. „Вѣстника“) отчуждило (вмѣсто правильного отчудило); онъ пишетъ: говорѢти, якъ народъ говорѢтъ, но такъ народъ не говорИтъ! Онъ пополнилъ даже яко грамматикъ велику грамматическую ошибку, яку не найти уже ни въ одной русской книжцѣ, онъ написалъ: въ каждИмъ россійскИмъ словарѣся находятъ. Правда, г. Лозиньскій сознается, что нѣтъ у него той зарозумѣлости, дабы свой языкъ (и розумѣется свою правопись) за найлучшій представлялъ, „бо при уломности людской, и начинаючойся розвивати словесности нашой никто совершенностевъ похвалитися не возможе;“ однакожь г. Лозиньскій имѣетъ славу русского грамматика, г. Лозиньскій выступилъ съ найстрожшимъ судомъ противъ языку другихъ нашихъ писателей, онъ роспочалъ на ново, уконченную уже почти, борьбу за азбуку, онъ рѣшился вести ю со всѣми нашими извѣстными языкословами, бо выступилъ противъ ихъ основному мнѣнію, онъ навпередъ упоминалъ своихъ литературныхъ противниковъ, чтобы не писали пустое, упоминалъ словами: verba volant, ast scripta manent; не свободно ли съ другой стороны и намъ желати отъ него, чтобы къ азбучной борьбѣ той приступалъ вооруженный лучшимъ знаніемъ языка, чтобы не надѣвалъ на себе пестрого одѣнья безконечныхъ противорѣчій, чтобы или сотворилъ себѣ, яко нѣкій реформаторъ, кую нибудь свою собственную, но на логическихъ правилахъ основанную, правопись, или употребляя словенскую правопись „Вѣстника,“ наблюдалъ ю точнѣйше и не дѣлалъ касательно ней и касательно грамматики такіи ошибки, якіи подчеркиваются въ письменныхъ заданіяхъ ученикамъ въ самыхъ найнизшихъ школахъ. Если не вымагаемъ того отъ тѣхъ ч. нашихъ братей, которы по недостатку времени или способности, не пріучились еще донынѣ наблюдати съ точностію правила принятой всѣми словенской орѳографіи: то необходимо требуемъ сіе отъ извѣстного грамматика, который предпринялъ учити всю австрійскую Русь, якъ ей писати подобаетъ. Въ противномъ же случаѣ пытаемъ, кто удостоитъ такъ противорѣчащого себѣ учителя уваженіемъ, и кто за достойно почтитъ съ такъ безсильнымъ литературнымъ противникомъ сражатися?
Закѣмъ приступимъ къ дальшему розбиранію дописи г. I. Лозиньского, въ 36 ч. „Зори“ помѣщенной, хочемъ застановитись надъ тѣмъ, чего властиво г. Лозиньскій желаетъ? Помимо противорѣчій, на якіи мы въ извѣстныхъ дописяхъ его указали, можемъ однакожь съ приблизительнымъ правдоподобіемъ заключити, что онъ не желаетъ для насъ такого книжного языка, якимъ пользуется всякій образованный народъ въ свѣтѣ, т. е. такого, который своимъ высшимъ слогомъ и науковыми словы розличается отъ простонародной бесѣды; то явственно такожь изъ его словъ: „намѣреніе и стремленіе мое есть писати чисто народнымъ“ (т. е. не смѣшеннымъ со старорусскими или иного новословенского — съ изъятіемъ польского — нарѣчія словами) „русскимъ языкомъ, и по той воли,“ додаетъ онъ, „изволѣтъ мя судити.“ Мы выскажемъ яснѣйше его желаніе: онъ хочетъ, чтобы о всѣхъ предметахъ, будь науковыхъ, будь ненауковыхъ, будь практическихъ, будь отвлеченныхъ (абстракційныхъ, якимъ по строгому сужденію есть всякая наука, Wissenschaft), писати простонароднымъ языкомъ: онъ хочетъ, чтобы такимъ дѣломъ въ науковыхъ нашихъ подвигахъ имѣлъ самое большее участіе и добрый нашъ, но бѣдный черезъ свою темноту народъ, или чтобы учители его подавали ему полными горстями свѣтло высшей науки въ простой его бесѣдѣ, и вознесли его сей же часъ на тую просвѣщенія степень, на якой нынѣ самы стоятъ. Добрая то воля, похвалительное намѣреніе! И мы, когда были молодшими, имѣли туже самую мысль, и мы такъ само мечтали, и мы бывали въ той Аркадіи! Такъ говорило тогда юношеское наше сердце, а практического розуму еще мы не совѣтовались. Мы думали: „Христосъ и Апостолы проповѣдали найвысшую мудрость простыми словами,“ и не застановлялись, что Апостолы писали найобразованнѣйшимъ книжнымъ греческимъ языкомъ. Мы видѣли въ простонародной нашей бесѣдѣ верхъ всего совершенства: и ю похваляли такожь нѣкоторыи ученыи, именно польскіи, якъ „Бандке, Мицкевичъ, Мацеевскій, Раковецкій“ (и М. Грабовскій и Бѣловскій, знавшіи языкъ нашъ народный изъ прекрасныхъ украинскихъ пѣсень, или изъ средновѣчной польской его епохи, или наконецъ только по наслуху): они захваляли намъ по многорозличнымъ своимъ видамъ и намѣреніямъ тое, по мнѣнію нѣкоторыхъ изъ нихъ, поднарѣчіе польского языка: и многіи съ насъ вѣрили имъ, или лучше вѣрили себѣ и своимъ силамъ. Искренніи любители малорусского народа стали писати съ перва только пѣсеньки, сказочки, повѣстки, и простонародный языкъ доставлялъ имъ къ тому довольно выраженій. Они не думали тогда еще много о высшихъ наукахъ, — и найлучшій знатокъ всѣхъ словенскихъ нарѣчій, глубокоученый Шафарикъ, похвалялъ тіи подвиги нашихъ и украинскихъ писателей слѣдующими, многоважными словы: „Въ новѣйшемъ времени начали нѣкоторыи любители матерняго нарѣчія сочиняти и выдавати пѣсни, повѣсти и иныи забавныи творенія въ простой, чистой, милодышущей малорущинѣ, что яко особенность, въ томъ своемъ обмеженіи, единству литературы невредящая, всегда свою хвалу имѣетъ.“ (Slov. Narodopis v Praze. 1842. str. 28). „Въ томъ обмеженіи,“ сказалъ патріархъ словенской литературы, великій Шафарикъ, — и мы сперва словъ его непонимали; мы думали еще въ 1848 г., что даже и для науковыхъ предметовъ и для высшихъ понятій довольно будетъ того одного милодышущого, простонародного языка, и съ цѣлымъ жаромъ русскихъ народолюбцевъ приступили мы къ переводу науковыхъ сочиненій, писанныхъ въ которомъ изъ образованныхъ языковъ, преимущественно въ нѣмецкомъ. — И чтоже? ото явилось, что въ простонародныхъ нарѣчіяхъ нашихъ недостаетъ словъ для высшихъ понятій, для наукъ; что въ нихъ суть только корени, зароды, а нѣтъ розвитыхъ, полнорѣчивыхъ словъ, которыми бы ясно и полно высказати можно отвлеченныи мысли; нѣтъ строго науковыхъ выраженій (терминовъ); бо и откуду могли бы они у народа взятись, коли онъ столько вѣковъ пребывалъ безъ тѣхъ наукъ, коли столько вѣковъ языкъ его не образовали ученыи, коли онъ позабылъ умную бесѣду нашихъ Предковъ! И тогда поняли мы Шафариково: „въ томъ своемъ обмеженіи!“ Мы стали роздумывати надъ собою, стали роздумывати, якъ бы тотъ недостатокъ нашъ заполнити: по теоріи были розличныи межь нами голосы и мнѣнія, но въ практицѣ рѣшились всѣ безъ изъятія удаватись о помощь къ старословенщинѣ, или лучше къ старорусскому, Прадѣдовъ нашихъ образованному, языку, отъ которого уже давнѣйше заимствовали мы глубокоумную, на самыхъ неопровержимыхъ началахъ основанную, правопись. Съ того времени отдались мы съ большимъ прилѣжаніемъ изъученію церковного языка, познали близше тотъ драгоцѣнный скарбъ, влюбились цѣлымъ сердцемъ въ тую священную и единственную спадщину нашихъ любезныхъ Предковъ, и выбирая изъ того неисчерпаемого жерела преизъобильныи, многорѣчивыи слова, приноровляя тіиже къ духу малорусского, и исправивши по его правильнымъ видамъ нѣкоторыи испорченныи формы нашего народного необразованного языка, мы заполнили отъ части и безпрестанно заполняемъ наши недостатки, украшаемъ языкъ нашъ и возношаемъ его на ровную степень съ другими, дѣлаемъ его книжнымъ, и дѣлаемъ то со свѣдѣніемъ, съ намѣреніемъ! Съ кождымъ днемъ видимъ мы передъ собою, якъ наша нынѣшняя литература, розвиваясь на народной почвѣ и насыщаясь здоровыми соками литературы нашихъ Предковъ, стремитъ безпрестанно къ тому, чтобы съ сею послѣдною составити одно цѣлое, крѣпкое, самымъ Богомъ предназначенное, единство. И высокое Правительство, велѣвши преподавати въ высшихъ классахъ русскихъ гимназій „св. Псалмы, Слово о полку Игоревѣ, Нестора,“ подпомагаетъ тѣжже само розвитію такого наукового языка, и выдавая ежевременно школьныи учебники, составленныи въ книжномъ малорусскомъ языцѣ, похваляетъ и укрѣпляетъ то наше литературное стремленіе.
Вотъ вамъ въ короткихъ очеркахъ роскрыто начальное розвиваніе нашего книжного языка, который употребляютъ, съ малозначными отмѣнами въ правописи или нѣкоторыхъ грамматическихъ формахъ, всѣ наши малорусскіи писатели, всѣ наши временописи, и „безъ свѣдѣнія и намѣренія“ даже самъ г. I. Лозиньскій.
А однакожь г. I. Лозиньскій выступилъ непріязно противъ тому нашему литературному стремленію, и вмѣсто, чтобы, якъ намѣрялъ онъ, критиковати (т. е. розумно розбирати) его основаніе, и съ честію говорити о противномъ другихъ, заслуженныхъ людей, мнѣніи, обругалъ онъ всѣхъ не много инакше отъ него пишучихъ русскихъ литератовъ, о чемъ, понеже нынѣшнее письмо мое пространствомъ своимъ вышло уже за предѣлы обыкновенной временописной дописи, изволитъ менѣ ч. Редакція сказати нѣсколько словъ въ будущемъ.
Андрей Ивановичъ К.
Извѣстія науковыя
— Въ Будинѣ печатается современно стараніемъ многозаслуженного о нашу литературу Пряшевского Крилошанина, А. Духновича, русскій „Молитвенникъ съ тропарями и пѣснями;“ иныи тамже вышедшіи книги, якъ: „Хлѣбъ души“ (два изданія) и „Литургическій катихисисъ“ цѣлкомъ роскуплены, такъ что не найти одного ексемпляра въ книжныхъ лавкахъ угорской Руси.
— Сочинитель „Цвѣтного Кошичка,“ г. С. Яновичъ, преподаетъ въ Пряшевской гимназіи русскій языкъ.
— Въ Познанѣ вышло сими днями достоважное сочиненіе славного польского историка Лелевеля: „Народы въ словенскихъ земляхъ передъ началомъ Польщи.“
— Славная угорская родина Зринскихъ (Зринихъ) имѣла межь своими членами такожь одного словенского поета. Въ цѣсарской Вѣденьской библіотецѣ нашелъ тамошній архиварь г. Кукулевичъ рукописную поему подъ заглавіемъ: „Сирена адріянского моря,“ составленну гр. Петромъ Зринскимъ.
— Оставшіи, доселѣ неизданныи сочиненія умершого недавно въ Парижѣ астронома Араго, закупили два книгопродавцы за 100.000 зр.
— Англійскіи литераты пользуются дуже великими пѣняжными доходами; такъ, извѣстному писателю Бозу-Дейкенсу принесла найновѣйшая его повѣстка 200,000 р. срб.
Седмичныя извѣстія
— Дня 20 с. м. яко въ день св. Михаила, возносили Львовскіи Русины во всѣхъ церквахъ искренніи молитвы къ Небесамъ за многолѣтствіе и благоденствіе нашего Преосвященнѣйшого Архипастыря, Митрополита и Примаса всея Галичины, Михаила, благодаря Всевышняго, что соизволилъ Ему доспѣти такъ многолѣтного вѣка и сохраняетъ Его во здравіи и крѣпкихъ силахъ для блага св. Церкви и нашего Отечества. Якъ ежегодно, такъ и нынѣ не преминули прилѣжныи питомцы здѣшняго сѣменища поздравити въ тотъ священный день своего Архипастыря доброжелательнымъ стихомъ, который отличается содержаніемъ и красотою слога.
— Съ достовѣрныхъ жерелъ узнали мы, что Его высочество, архикнязь Кароль Людвикъ пріѣдетъ до Львова въ первыхъ дняхъ Декабря с. г. Здѣшніи жители ожидаютъ прибытія Его съ радостію и найлучшими надеждами.
— Число ежегодно умершихъ жителей въ Англіи стоитъ къ числу живыхъ въ такомъ отношеніи якъ 1 : 46 (т. е. изъ 46 людей умираетъ въ году одинъ); во Франціи якъ 1 : 20; въ Россіи якъ 1 : 27. Такимъ дѣломъ найменьше людей умираетъ въ одномъ году въ Англіи, что тѣмъ удивительнѣйше есть, якоже тамъ находится премного мѣстъ фабричныхъ, где обыкновенно люди не живутъ долго. Но тотъ недостатокъ вознаграждается въ Англіи значительнымъ числомъ заможного сословія земледѣлцевъ, якого не найти нынѣ въ ніякой иной державѣ, и отъ того слѣдуетъ, что число умершихъ бываетъ тамъ сравнительно меньше, якъ въ иныхъ краяхъ, где земледѣлцы не имѣютъ такъ доброго быта.
— Курсъ грошей на бирзѣ Вѣденьской дня 19 Нов. Ажіо ц. червонцевъ 21½, серебра 15½.
Слѣдуетъ число 38 „Поученій Церковныхъ.“
Примечания
(97) Ипат. Лѣт. 204. подъ 1268. г. Покореніе Литвы Войшельгомъ относитъ Перва Новгородская Лѣт. стр. 58. къ 1265 году. Подъ тиже годомъ древній Лѣтописецъ (съ 1254 — 1379) напечатанный въ СП. 1774 стр. 14. пишетъ о Войшелгѣ, что, онъ услышавъ объ убіеніи своего отца (1263 г.) „сня съ себе ризы иноческія и на третій годъ обѣщася паки положити ихъ на себе, и никако же не измѣни устава и правила иноческаго. И совокупи воинство много, и пріятели и друзи отца своего великого князя Миндовга, и иде на поганую Литву и Чюдь и поплѣни вся тамо сущая. И стояше тамо лѣто все, и многихъ крести и церкви и монастыри вздвиже. Иніи же оттуду убѣжаша въ Псковъ и съ женами и съ дѣтьми и крестишася божественнымъ крещеніемъ. Онъ же сія управивъ добрѣ, и воеводу большаго Андрея Даниловича (не было-ли Андрей имя крестное Шварна) постави имъ тамо великимъ княземъ.“ „Тогоже года (пишетъ Софійская Первая Лѣт. стр. 192) вбѣгоша въ Псковъ Литва съ триста мужь и съ женами и съ дѣтьми и крести ихъ князь Святославъ съ Пьсковскими и со Псковичи.“ Псковская Лѣт. стр. 180. подъ тиже годомъ говоритъ: „Взя Войшелгъ землю Литовскую; и прибѣже Домонтъ (Тимоѳей) въ Плесковъ и крестися.“ Такъ важную роль игралъ Войшелгъ въ распространеніи Христіанства по греческому обряду на Литвѣ; слѣдовательно Войшелгъ крестилъ первый Литовцевъ, которыхъ Ягайло почти перекрещивалъ по другому латинскому обряду. Войшелгъ (говоритъ Карамзинъ) имѣетъ право на благодарность Россіянъ, хотѣвъ, по усердію къ Вѣрѣ Христовой и любви къ нимъ, чтобы кровь св. Владиміра, браками Даніила и Шварна соединенная съ кровію славнаго Миндовга, царствовала на Литвѣ.
К тексту(98) Зиморовичъ (Triplex Leopol.) ошибается говоря, что Василько скончался монахомъ въ Святогеоргіевскомъ Монастырѣ въ Львовѣ, ибо по словамъ современной Волынской Лѣтописи (Ипат. Лѣт. 204) умеръ и былъ похороненъ Василько въ Владимірѣ „во церкви святѣй Богородицы въ пискупьи Володимерской.“ Съ честью упоминаетъ о Василькѣ Сербскій историкъ и Архіепископъ Даніилъ, сочинившій Родословъ въ началѣ XIV. вѣка. „Въ Рушкую землю (пишетъ онъ) многократно посылаше (Краль Стефанъ Храпавый сконч. 1270 г.) слы своя съ многочисленными дары къ божественнымъ церквамъ, и елико милостыны къ нищимъ. Въ той бо землѣ Рушцѣй имѣ любовнаго пріятеля, кнеза Василія, и тому должну честь вздаваше, глаголы сладкія возсилая ему.“ см. Раича Истор. Сербовъ кн. VII. гл. IX. стр. 424. У Василька кромѣ Іоанна — Владиміра (Ипат. Лѣт. 222) былъ еще кажется другій сынъ именемъ Василій (Wazul filius Wazulae), о которомъ упоминается въ буллѣ Папы Григорія XII съ 1272. года, вмѣстѣ съ Львомъ и Мстиславомъ Даниловичами, какъ о князяхъ русскихъ. см. Bullarium Franciscanorum — Romae 1756. T. III. p. 181.
К тексту