Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 38. 11 (23) ноября 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Смотр крестов

(Притча, из Шамиссо.)

Однажды путник, проходя горою,
Увидел пред собой долину красную,
Освещённую вечернею зарёю.

И в солнечных лучах на молодой
Траве он, утомлённый, улёгся,
Моля Всевышнего о покое.

И томный взор его сомкнулся сном,
Но бодрый дух, сбросив прах тела
И всю бренность, носился в краю мечты.

Ему как будто виделся в солнечных лучах
Лик Господень — а в святыне небес
Он зрел Его одежду в дивной красоте.

«О Боже, — сказал он, — Ты о грешном сыне
Печёшься; не вмени ему во зло,
Коль он сознаётся в своей вине.

Ах, знаю я: кто здесь рождён, тому
Нужно с терпеньем земной крест носить;
Но каждому Ты дал различный крест.

Мой слишком тяжёл! — а прибавить
Сил я не могу, — так дай мне другой крест,
Иль придётся мне под этим жизнь сгубить!»

Когда он вопиял так,
Нежданно налетела буря — и умчала
Его с собой насильно в край иной.

И тут ему указала дорогу
Невидимая рука в просторный храм,
В котором всюду лежала тьма крестов.

Там громкий голос обратился к нему:
«Всякая нужда здесь найдёт свою пристань;
Выбирай себе сам один из этих крестов!»

Выбрать себе сам он и не смеет,
Но, впрочем, рад бы выбрать лишь такой,
Который ему легко будет нести.

Но выбор ему не удаётся:
Тот крест слишком тяжёл, этот остроуглый,
А с тем не шагнёшь ни вперёд, ни назад.

Один, видно, отлитый из золота,
Светился и манил его к себе,
Но жаль — он был тяжелее, чем оловянный.

И сколько он тех крестов ни поднимал,
А всё же выбрать из них ему не по душе:
Каждый был неудобен.

И дважды он делал эту пробу,
И снова понапрасну тратил силы
И драгоценное время, невозвратно!

А крест, которого он прежде
Не заметил, — тот оказался лучшим;
Его-то он наконец и выбрал.

Этот крест был очень прост, но казался
Соразмерным его силам, — и потому он просил
Бога, чтобы этот крест достался ему.

Когда же он поближе рассмотрел его
Глазами, то узнал, что избранный крест
Был тот самый, на который он так вопиял!

Он взял его и понёс уже без ропота.

Богдан А. Д.

§ 8. Обзор важнейших политических и церковных событий в Галицком княжестве с середины XII до конца XIII века

Сочинение Антония Петрушевича.

(Продолжение.)

После смерти Даниила в нашем отечестве произошло ещё гораздо более важное событие, и если бы зависть не помешала делу, оно принесло бы великую пользу Юго-Западной Руси, способствуя её возрождению, укреплению и спокойствию соседних земель. Войшелк, сын Миндовга, искренний друг Василька и своего зятя Шварна, с их помощью овладел большей частью Литвы, раздробленной на многие области, и, окрестив многих своих соплеменников, уступил литовский престол Шварну (1266), а сам снова затворился в Угровском монастыре св. Даниила.16 Русь напрасно надеялась, что так прекратятся литовские грабежи и что этот народ, оставаясь теперь под властью одной русской династии, со временем составит одну державу с Галицким княжеством; Провидению было угодно иное: оно отложило этот предначертанный союз Литвы с Русью до позднейшего времени. Властолюбие князя Льва, забывавшего о благе отечества, довело его до коварного убийства любившего Русь Войшелка — из зависти, как говорит летопись (Ипат. лет. 204), за то, что последний отдал Литовскую землю его брату Шварну. Тот, процарствовав в Литве едва два года, умер, по-видимому, в 1268 году; его города Холм и Галич достались князю Льву, а Литва снова стала самостоятельной, признав своим государем свирепого Тройната.

Вскоре после Шварна скончался князь Василько, храбрый и неутомимый в войне, достойный брат Даниила; во Владимире стал княжить его сын Иоанн-Владимир, женатый на Ольге, дочери Романа Михайловича Брянского (1271).17 Лев и Мстислав, помогая польскому государю Болеславу в его войне против князя вроцлавского, участвовали также своими полками в битве Владимира Васильковича с ятвягами, которые теперь стали просить мира у русских князей (1273).

(Продолжение следует.)

Краткая история чешско-словацкой литературы (продолжение)

II.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЧЕШСКО-СЛОВАЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Первый период.

(Летописец Козьма. — Пражский университет. — Рифмованные хроники. — Сборники законов и словари. — Поэзия XIV в. — Милич. Штитный. —)

Кроме Краледворской рукописи, отрывки которой отчасти относятся также к XII и XIII векам, и кроме некоторых любовных песен и повестей, от того времени осталось ещё немного словесных произведений, почти все религиозного содержания: например, стихотворный отрывок из «Повести о страстях Господних», из «Легенды о 12 апостолах» и «Хвалебная песнь во славу чешского покровителя св. Вячеслава». Кроме того, сохранилась полная чешская Псалтирь, изложенная в благочестивых песнях, или рифмованных молитвах, подобных молитвам католической церкви. Сюда же, по мнению Линде и Добровского, относится и «Плач влюблённого на берегах Влтавы (Молдавы)», записанный прозой. Первые чешские летописцы, Козьма и Винцентий, родившиеся в середине XI века, писали по-латыни. Летопись первого сохранилась доныне.

В XIV столетии влияние немцев так усилилось, что против него поднялось недовольство значительной части народа. Король призвал к себе немецких дворян, при его дворе всё шло по-немецки, и даже грамота для города Праги 1341 года написана по-немецки. Но в правление Карла I (императора Карла IV) Чешское государство поднялось на высшую ступень славы. Карл ограничил привилегии немцев в Чехии и ценил чешский язык так высоко, что законом повелел всем принцам учиться ему. Больше всего добра он сделал для своего любимого города Праги: в 1348 году он учредил там чешский университет по образцу университетов в Париже и Болонье. Влияние этого благодетельного заведения распространялось не только на Чехию, но и на всю Германию, более того — на всю Европу. Молодёжь из Германии, Швеции, Польши, Венгрии во множестве стремилась в этот единственный храм просвещения. Для управления различными народностями, сходившимися в этом едином училище, его основатель Карл I предоставил в академическом сенате один голос чехам, а три — прочим иноземцам. Впоследствии мы покажем, с какой ревностью смотрели чехи на это решительное преимущество иноземцев и какое противодействие оно вызвало.

В XIV столетии в Чехии было множество рифмованных сочинений, однако поэзии в них не было вовсе. Это доказывает, что тогдашний университет ещё не мог способствовать развитию истинных поэтических дарований. От того времени осталась чешская рифмованная хроника, так называемая Хроника Далимила, доведённая до 1314 года. Она написана в то время, когда влияние немцев было наибольшим, поэтому дышит ненавистью к ним. Два столетия она была любимой книгой чешского народа. Имя её автора неизвестно, но её обыкновенно приписывают канонику Далимилу Мезерицкому. Того же рода хроника Пршибика Пулкавы, переведённая с латыни по повелению Карла I (как немецкого императора — IV). Сюда же относится Римская хроника, переведённая в 1400 году с немецкого Бенешем, и другая Римская хроника, переведённая с латыни Вавринцем из Бржезовой.

Некоторые учёные того века составляли сборники законов, другие — словари. Из первых важны «Древнейшие чешские уставы» Андрея (Антония) из Дубы; «Гражданское, или феодальное, право» — перевод с латыни знаменитого «Саксонского зерцала», или Магдебургского права. — Словарей в то время насчитывается семь, из которых самый известный — «Богемариус», написанный в 1309 году гекзаметрами. Эти словари были весьма неточны и содержали порой и энциклопедические сведения.

Поэзия XIV века в Чехии следовала тому же направлению, что и в Германии, и стала лёгким произведением воображения, посредственным аллегорическим творением, предтечей нынешней новеллы. Таковы: «Тристрам» — повесть в 9000 стихах, переведённая с немецкого; «Александрия» и «История Троянской войны» — обе с латыни и скорее сказочного, чем исторического характера; «Ткадлечек» — оригинальное произведение, весьма любимое в своё время. Все прочие поэтические творения этого века — басни, сатиры, легенды или аллегории религиозно-назидательного содержания, как это видно уже по их заглавиям, например: «Девять радостей Марии», «Десять заповедей», «Пять источников греха» и т. п. Во всех них большой недостаток истинной поэзии.

Больше полезного и доброго было создано в то время в богословской области. Священник Ян Милич в 1370 году написал «Рассуждение о великом упадке церкви»; другие сочиняли книги об истинных христианских добродетелях; чешский дворянин Штитный составил для своих детей «Христианское учение»; кроме того, была переведена книга еврейского раввина Самуила «О пришествии Мессии» и другие подобные труды. Также большая часть Библии уже в XIV веке была переведена на чешский язык, хотя ещё и не сведена в какой-либо порядок. На таких-то добрых сочинениях и образовался славный Ян Гус, основатель новой эпохи в чешской словесности.

Чайковский

Украинская повесть.

XIII.

У запорожцев был обычай доставлять преступникам перед казнью всевозможные удовольствия. Алексею и Марине принесли на обед вкусные яства и дорогие напитки; но они к ним не притронулись и сидели печальные, порой поглядывая друг на друга и с какой-то непонятной предсмертной радостью улыбаясь, сжимали друг друга в объятиях. Но вот солнце уже клонится к закату; в воздухе похолодало; толпы казаков, шумно разговаривая, бродили между куренями, вдали бандура наигрывала плясовую, раздавался топот разгульного тропака, доносились невнятные слова песни:

От Полтавы до Прилук
Поломали каблуки,
Ой беда! каблуки!
Задам жару каблукам...

И усилившийся тропак заглушал последние слова. С другой стороны раздавались торжественные протяжные звуки, и чистый мужской голос пел:

На Чёрном море, на белом камне
Ясный сокол жалобно кличет-причитает!...

Казацкий народ, обступив певца, слушал песню о храбром войсковом писаре, — а сам писарь, осуждённый на смерть, задумчиво стоял у решётки и, слушая хвалебную песню, тоскливо смотрел на солнце, уходившее на запад. Резвая ласточка высоко носилась в воздухе, весело щебетала и, опускаясь к земле, вилась около темницы; невдалеке перед окном на старой крыше тянулся вверх одинокий стебелёк какой-то травки; он просвечивал, блестел в косых лучах солнца и, колеблемый вечерним ветерком, слегка наклонялся к темнице, словно прощаясь с узниками. На глазах у Алексея показались слёзы.

«О, не смотри так тоскливо, мой милый! — говорила Марина, ломая белые ручки. — Твоя тоска разрывает мне сердце! Я, неразумная, довела тебя до смерти... я знаю, о чём ты думаешь».

— «Перестань, Марина! Перестань тревожиться; не знаешь ты моих тяжких дум».

«Знаю, знаю! Ты думаешь: прощай, ясное солнце, завтра уже не я буду глядеть на тебя! Завтра в это время весёлая ласточка будет петь и летать, как и сегодня, и спокойно уснёт вечером в своём гнёздышке, и эта хилая травка завтра ещё будет колебаться на Божьем свете, и какой-нибудь залётный жучок навестит её, одинокую, а меня уже не будет! Не станет молодого удальца; одним добрым казаком на свете станет меньше, а вороной конь напрасно будет ждать верного казака — не придёт больше его казак! Другой сядет на коня! Закроются, думаешь ты, мои ясные очи! Хищный ворон вырвет чуб с моей буйной головы и совьёт из него гнездо для своих детей!...» Рыдания прервали слова Марины.

— «Бог с тобой, ласточка моя! Какие чёрные мысли пришли тебе в голову? Видит Бог, я этого не думал...»

«Знаю, ты думал: к чему привела наша любовь?... Что из неё вышло, кроме печали и несчастья?... Алексей, ненаглядный мой сокол! Разве я этого хотела? Я несла тебе мою чистую любовь, моё непорочное сердце, а принесла — смерть!... Завтра мы умрём, так возьми же сегодня мою чистую любовь... и с этой любовью мы унесёмся туда — высоко, — и будем жить с нею так, как не жили на этом свете, — весело, счастливо! — Так отчего же ты тоскуешь, мой милый?» — сказала Марина, с тихим упрёком глядя Алексею в глаза.

— «Не о себе тоскую я; ах, я вспомнил Пирятин, мою старушку-мать! Может быть, в это самое время она узнала от Герцика о моих почестях, помолодела, думая вскоре увидеть меня... И, может быть, она смотрит там, далеко, в Пирятине, на это самое солнце и просит Бога, чтобы оно поскорее скрылось за гору, поскорее вывело новый день, да чтобы и тот поскорее прошёл и настало радостное время нашей встречи! И теперь, когда я, глядя на солнце, прощаюсь с ним, она, может быть, в замковой церкви перед образом Богоматери стоит на коленях, радостно плачет и благодарит Её... Чует ли твоё сердце, добрая матушка, что ты больше не увидишь сына, что он, бежав, как негодный человек, из Пирятина, не простившись с тобой, оставил тебя беспомощной в старости и завтра умрёт позорной смертью?... Вот о чём я думал, моя милая... А смерти я не боюсь: за гробом — жизнь вечная!... Там не плачут, не вздыхают...»

«Так не разлучимся же мы с тобой! — весело сказала Марина. — Мы будем жить вместе вечно, вечно! Не правда ли? Наши души будут летать на светлом облачке, опустятся на море и поплывут с волны на волну далеко-далеко, и никто им не скажет: куда вы? зачем вы? Мы будем свободнее небесных птиц, весело слетим на могилу, где будут покоиться наши кости; я разрастусь над твоей могилой кустом калины, широко раскину веточки, чтобы люди не топтали твой прах, чтобы солнце его не пекло; тёмной ночью вспомню нашу здешнюю жизнь, наше горе — и тихо заплачу, но едва взойдёт солнце, утру слёзы, чтобы никто их не видел, весело зашевелюсь, засмеюсь мелкими листочками и благоуханными цветами; молодой казак сорвёт веточку моих цветов и подарит своей милой; милая вплетёт мой цветок себе в косы — и сильнее полюбит казака; я сумею навеять, нашептать ей чары любви: я любила на свете... любила тебя, мой чернобровый казак, тебя, моя радость!...»

«Ого! Какие весёленькие!» — сказал, входя, Никита.

«А отчего же нам печалиться?» — спросила Марина.

«Разве вас упрашивать?»

«Нет; но мы здесь вместе, и умрём вместе, и всегда будем вместе...»

Никита покачал головой.

— «Как же нам не радоваться, брат Никита! — сказал Алексей. — Попали в беду, а тут видишь, как все нас любят, все навещают, приходят утешать...»

«Гм! Вот оно что! Хитро сказано, по-шляхетски, с политикой. Зачем людям мешать? Вам, я думаю, веселее без третьего... А то немило, что Алексей дурно думает о Никите, а Никита вот и теперь обещал вашим сторожам сорок михайликов вина, а мёду — сколько в горло влезет, чтобы пустили повидать вас, пару неразумных Алексеев... Господи прости, что бабу называю мужским именем!... На Никиту сердятся, а Никита целый день поил стариков, говорил с попом да с грамотными людьми, каким бы способом спасти пана писаря. Бог вам судья, братец!...»

«Что же они говорили?» — спросила Марина.

«У! Какая прыткая! Довела до беды доброго казака, да и не кается! Что говорили? Ничего не говорили. Вот уже и плакать собирается!»

— «Оставь её, Никита, — сказал Алексей, — грех обижать женщину. Что? Видно, нет надежды?»

«Да я только так, я знаю их натуру; с тобой другой разговор пойдёт. Говорить-то они говорили много, а толку мало; всё равно что кашу из топора варить: хоть полдня кипит, и шумит, и пенится, — сними котелок с огня, хлебни ложкой — чистая вода, а топор сам по себе остался... Поил я до обеда стариков-характерников; ничего не скажешь, старосветские люди, старые головы, крепкие души, а к обеду сдались, свалились с ног; я тогда за советом то к одному, то к другому: молчат, ни звука из уст, лежат, как осетры! Сам виноват, подумал я, перелил материалу. После обеда собрал я с десяток грамотеев, поставил перед ними целое ведро горилки и говорю: вы, братья, народ разумный, не нам, дуракам, чета, вы часто в бумаги заглядываете и знаете, что там к чему поставлено и что за чем руку тянет; дайте совет и помощь в таком деле: как оно будет?... «А будет так, как Бог даст», — отвечали они. — Разумно сказано! Сразу видно птицу по полёту, — прибавил я. Выпили они по два, по три михайлика, а всё молчат; смотрю — пьют уже по десятому; я вспомнил бедняг-характерников, что до сих пор храпят под валом, и сказал: а что же, панове, какой будет совет? Как решите дело? — «Вот что я тебе скажу, Никита, — начал один, — а что я скажу, так и будет: вся Сечь знает, что я умнейший человек». — «Где тебе быть умнейшим? Я умнейший», — сказал другой. — «Вы дураки; я умнейший!» — закричал третий, четвёртый, — и так подняли между собой грамотеи спор, крик, ругань, как ваши торговки на базаре в Гетманщине. Не успел я оглядеться, прислушаться, а они уже друг друга за чубы; переругались, надавали друг другу тумаков, словно петухи весной, и пошли в курень судиться; пропала только моя горилка!... А тут уже вечереет, так я пошёл к пану-отцу. Пан-отец меня выслушал и говорит: «Дело, брат, важное, не уйти Алексею от смерти!» — Неужто, батюшка, никак нельзя спасти? — спросил я. — «Нельзя, — сказал пан-отец, — такой закон на Сечи. Правда, если найдётся женщина, которая захотела бы прямо из-под топора или верёвки повести преступника в церковь и обвенчаться с ним, то его простят; но кто захочет опозорить себя? Да и откуда на Сечи возьмётся женщина? Люди в старину нарочно сделали такой закон: знали, что женщине неоткуда взяться». — Вот и всё тут, брат Алексей!... Беда!»

— «Беда, Никита! Видно, на то воля Божья! А всё же спаси тебя Бог. Господь вознаградит тебя за твоё старание».

«Так я выйду за Алексея! — почти вскрикнула Марина. — Я скажу перед всем народом, что....»

«Опять за своё. Что ты скажешь? Сама заварила кашу, да хочешь и расхлебать... Не до поросят свинье, когда её палят... Молчала бы лучше да Богу молилась... Прощай, Алексей!»

— «Куда ты?»

«Так тоскливо, брат, хоть в воду бросайся, тоскливо! Целый день поил дураков, а сам ни капли в рот не брал; напьюсь с досады...»

— «Не уходи, Никита, потолкуй с нами».

«С вами теперь толковать — лучше воду в ступе толочь: только устанешь; да и вам вдвоём веселее; наговоритесь, пока есть время».

— «Куда же ты?»

«Поеду с горя к Варке в корчму!..»

— «Какое у тебя горе?»

«Грех спрашивать, брат Алексей! Разве мне тебя не жаль? Чёрт вас знает, за что я вас полюбил, сам в толк не возьму! Тебя ещё понятно: ты человек с характером, а то и её полюбил... кто-нибудь подслушает — смеяться станет, а ей-богу, полюбил! Будь она казаком, я бы её и полюбил, — а она баба, но ейбогу, баба с характером! — Вот как вспомню о вас, об обоих, — точно три дня не ел... Прощайте! Тяжко на душе; может, успокоюсь, когда... когда похороню вас...» Никита махнул рукой и вышел.

XIV.

Только Бог святой знает,
Что кошевой думает, гадает.
Укр. песня.

Наступило утро, тихое, светлое, радостное; на востоке показалось солнце, и навстречу ему из широкой степи взлетели жаворонки, высоко взвились под чистое небо, запели звонкую приветственную песню; в садах отозвались кукушки, засвистела иволга; белый аист, дремавший над гнездом на крыше хаты, закинул голову на спину и, громко клекоча, слегка приподнял её и опустил до самого гнезда, словно приветствуя этим наступающий день; затем расправил свои широкие белые крылья, поднял их вверх и плавно оторвался от крыши вольными кругами, поднимаясь всё выше и выше и с любовью поглядывая на землю, на своих детей, протянувших к нему из гнезда шейки. Весел был Божий мир, а на Сечи безрадостно встречали светлое утро. Печально, тоскливо сходился народ на площадь; по площади расхаживал рыжий плосконосый татарин в красной рубахе с короткими рукавами, в красной шапке; лицо татарина было бледно, измучено, но жилистые руки поигрывали топором. Порой татарин дышал на блестящую сталь и внимательно смотрел, как с неё сбегает лёгкое облачко, навеянное дыханием, или осторожно трогал пальцем лезвие, причём на узких губах мусульманина быстро мелькала мгновенная злая усмешка. Казаки с презрением отворачивались от татарина и даже сбрасывали на землю жупаны, которых он случайно касался.

Перед темницей вилась и щебетала вчерашняя ласточка, как и вчера, тихо колебалась на крыше одинокая травка; в темнице Алексей и Марина стояли на коленях перед иконой и молча слушали наставления священника.

Но вот на площади раздался глухой гром литавр.

«Пора, дети! — торжественно сказал священник. — Готовы ли вы?» Узники взглянули друг на друга и вышли из темницы за священником; за ними шли четверо вооружённых казаков. Вокруг бесстрастно смотрели суровые лица запорожцев; порой в толпе с сожалением кивал чёрный чуб, порой по седым усам старика скатывалась блестящая слеза; но старик тотчас же утирал её и сердился на себя за то, что был так мягкосердечен.

Перед Покровской церковью Алексей и Марина пали на землю, со слезами молясь, затем встали, утёрли слёзы и бодро, смело подошли к помосту (рештованию), на котором стоял страшный татарин с топором в руках, в красной рубахе.

«Христианские души!» — замечали в толпе.

— «Души с характером!» — говорили другие.

Площадь была битком набита народом: яблоку негде было упасть, как говорил Никита. Напротив помоста, где стоял палач-татарин, на возвышении стоял кошевой, окружённый старшиной; в толпе народа, у самого помоста, был Никита. Глядя на Никиту, можно было подумать, что он для бодрости в таком печальном случае с рассвета был пьян. Глаза его страшно сверкали; порой, наклоняясь к своему товарищу, закутанному в кобеняк (плащ с капюшоном), он таинственно шептал, громко кашлял и самодовольно засовывал руки в карманы своих широких шаровар.

(Продолжение следует.)

Корреспонденция из Коломыйского округа

Из Коломыйского округа.

Discite sapientiam, quae mater est justitiae («Учитесь мудрости, матери справедливости»).

«Из поверхностного мышления и рассуждения рождаются ошибочные мнения», — сказал г. И. Лозинский и окрестил поверхностными мыслителями всех, кто только не согласен с его мнением. Однако насколько он сам остерегался этого поверхностного мышления и рассуждения, показывает всё, что он написал до сих пор в 64, 65, 78–82-м номерах «Вестника» и в 36-м номере «Зори Галицкой». Самое явное доказательство поверхностного мышления — это, бесспорно, противоречие самому себе. И поистине, едва ли у кого-нибудь из наших писателей, когда-либо рассуждавших о русском языке или русской литературе, найдётся столько противоречий, сколько их встречается в названных статьях г. И. Лозинского, не говоря уже о его прежних противоречиях! Не намереваясь, несмотря на его призыв, подробно разбирать каждое его высказывание, мы укажем лишь главнейшие погрешности и противоречия, порождённые поверхностным мышлением.

Итак: то он говорит, что не восстаёт против обращения в случае нужды к церковному или иному (несомненно, польскому и «ближайшему к нам русскому») наречию, и, как явствует из многих употреблённых им, непонятных нашему народу старорусских (по его ошибочному мнению — болгарских) слов, сам порой весьма неумеренно черпает из тех

источников,
Из которых россиянин произвёл свой язык;

то в другой раз гневается на «Зорю» за то, что и она берёт

«...от предков то,
Чем пред светом они прославились,
А именно — те слова,
В которых наша жизнь и сила»,

и, утверждая (г. Лозинский, а не «Зоря»), что наш народ эти слова (корни слов, а не сами слова) имеет, безусловно отвергает принятое всеми русинами правило пополнять недостатки нашего языка старорусским. То он желает, чтобы научным языком был исключительно язык нашего простонародья, и не хочет видеть никакого различия между книжным научным и разговорным простонародным языком; то, углубившись в практические исследования, признаёт нужду в книжном языке, отличном от простой речи, и, приводя пример из истории развития польского языка, утверждает, что и польский язык, став книжным, «сразу же отличался от обычной речи в Силезии и Великой Польше» (простонародной), — и допускает, чтобы и у нас развивался такой особый книжный язык, однако «без нашего ведома и намерения». То он сердится на корреспондента «из Буды» за то, что тот упрекает «Вестник» в ковании новых, непонятных угорским русинам слов, и, таким образом, сам не одобряет словотворчества; то в другой раз доказывает необходимость ковать новые слова стишками Горация; сам он порой доказывает правоту своих слов стишками Горация, а в другом месте упрекает других за то, что они в таких же случаях приводят стишки Рюккерта. То он сетует на наших писателей, которые, употребляя сокращённые формы (украинского наречия), как «боюсь», «колиб», «домой», «делать» и т. п., портят, по его мнению, «гармонию, мелодию, такт, словом, весь характер народного языка»; то в другой раз радуется тому, что у нашего языка прибавляются новые формы, например «боюсь». Он упрекает «Ладу» за то, что она употребляет некоторые иностранные слова, как «карман», «гофмейстерина», «жилет», «жеманство», «кофейный» и т. п. (из которых в «Зоре» нет ни одного), а сам, пиша будто бы языком простонародья, пользуется многими непонятными тому же народу словами, как «мания», «мелодия», «такт», «эпоха», «дипломатичный» и т. п., не давая для простого народа никакого объяснения этих слов или словарика, как это в некотором отношении похвально делала «Лада», переводившая такие слова на польский — к сожалению, на польский, ибо наши женщины ныне лучше знают польский язык, чем свой родной русский. Г. Лозинский признаёт необходимость приводить для изображения жизни горцев слова из их (подкарпатского) наречия, для изображения жизни казаков — красивые слова украинского наречия (в котором есть и «ходить», «делать», и «собой», «домой», и «смеется», «берется», и «боюсь», «пужаюсь» и т. п.), более того — для описания частей корабля, искусства мореплавания, для речи моряков он советует обращаться к русинам аж на Чёрное море; а не пришло ли ему тут же логически к этой мысли, или, лучше, не сказал ли он откровенно, что для научных предметов и в сочинениях, предназначенных для просвещённых людей, нужно употреблять слова, соответствующие как предмету, так и читателям; хотя, впрочем, отчасти в своей полунаучной диссертации и сам такие слова употребляет. Г. Лозинский предлагает нынешним русинам тот русский язык, на котором говорили при дворах не только русских князей, но и польских королей, полагая, будто оба точь-в-точь подобны нашему народному; и в этом есть противоречие, ибо, если судить о придворном языке наших князей и польских королей по его письменным памятникам, то русский язык этих дворов отличался один от другого во сто крат больше, чем язык будинского корреспондента или нашего историка Петрушевича отличается от языка корреспонденции г. Лозинского. К тому же мы можем уверить г. Лозинского, что сам он не пишет ни на одном из этих придворных языков и, по правде говоря, даже не хотел бы на нём писать. Г. Лозинский призывает всех австрийских русинов писать так, как пишет «Вестник», а сам порой не соблюдает ни его слога, ни даже правописания, как это явствует из подлинника его корреспонденции, помещённой в 36-м номере «Зори Галицкой». Там он пишет (выделяем ошибочные буквы прописными): «вИтИкалъемъ», «смИсленныи», «назИваютъ», «мИсли», «формИ», «вИроднИхъ», «правомИслячого» и т. п., тогда как в «Вестнике» в таких случаях почти всегда правильно стоит «ы»; г. И. Л. пишет «вИпоВнилъемъ», «доВжность», «доВжныя», тогда как все русские писатели, а также «Вестник» приняли в этих случаях вместо народного «в» книжное «л», да и сам г. Лозинский вопреки этой своей неправильности никогда не пишет «ходиВъ», «держаВъ», а пишет «ходиЛъ», «держаЛъ»; он пишет то ошибочно — «вИжшИ цѣнятъ», то правильно — «лучшЕ было», то «писателЕЙ», то «писателЪВъ», то «чуджу», то (в 64-м номере «Вестника») «отчуждило» (вместо правильного «отчудило»); он пишет «говорѢти, якъ народъ говорѢтъ», но народ так не говорит — он говорит «говорИтъ»! Как грамматик он допустил даже большую грамматическую ошибку, какой уже не найти ни в одной русской книжке: он написал «въ каждИмъ россійскИмъ словарѣ ся находятъ». Правда, г. Лозинский признаётся, что у него нет такой самонадеянности, чтобы выдавать свой язык (и, разумеется, своё правописание) за наилучший, «ибо при немощи человеческой и при только начинающей развиваться нашей словесности никто не может похвалиться совершенством»; однако г. Лозинский пользуется славой русского грамматика, г. Лозинский выступил с самым строгим судом против языка других наших писателей, он заново начал почти уже оконченную борьбу за азбуку, он решился вести её со всеми нашими известными языковедами, ибо выступил против их основного мнения; он наперёд напоминал своим литературным противникам, чтобы они не писали пустого, напоминал словами verba volant, ast scripta manent («слова улетают, а написанное остаётся»); не вправе ли и мы, со своей стороны, пожелать от него, чтобы к этой азбучной борьбе он приступал, вооружившись лучшим знанием языка, чтобы не облачался в пёструю одежду бесконечных противоречий, чтобы либо создал себе, как некий реформатор, какое-нибудь своё собственное, но основанное на логических правилах правописание, либо, употребляя славянское правописание «Вестника», соблюдал его точнее и не делал в нём и в грамматике таких ошибок, какие подчёркивают в письменных работах ученикам в самых младших школах. Если мы не требуем этого от тех почтенных наших братьев, которые по недостатку времени или способностей ещё не приучились точно соблюдать правила принятой всеми славянской орфографии, то непременно требуем этого от известного грамматика, взявшегося учить всю австрийскую Русь, как ей подобает писать. В противном же случае спрашиваем: кто удостоит уважением столь противоречащего себе учителя и кто сочтёт достойным сражаться со столь бессильным литературным противником?

Прежде чем перейти к дальнейшему разбору корреспонденции г. И. Лозинского, помещённой в 36-м номере «Зори», хотим остановиться на том, чего, собственно, желает г. Лозинский. Помимо противоречий, на которые мы указали в известных его корреспонденциях, мы всё же можем с приблизительной вероятностью заключить, что он не желает для нас такого книжного языка, каким пользуется всякий образованный народ на свете, то есть такого, который своим более высоким слогом и научными словами отличается от простонародной речи; это явствует и из его слов: «Намерение и стремление моё — писать чисто народным (то есть не смешанным со словами старорусского или иного новославянского — за исключением польского — наречия) русским языком, и по этому намерению, — прибавляет он, — извольте меня судить». Мы выскажем яснее его желание: он хочет, чтобы обо всех предметах — научных и ненаучных, практических и отвлечённых (абстрактных, каковой в строгом смысле является всякая наука, Wissenschaft) — писали простонародным языком; он хочет, чтобы таким образом в наших научных трудах наибольшее участие принимал и наш добрый, но бедный из-за своей непросвещённости народ, или чтобы его учителя полными горстями подавали ему свет высшей науки на его простом наречии и сию же минуту вознесли его на ту ступень просвещения, на которой ныне стоят сами. Доброе это желание, похвальное намерение! И мы, когда были помоложе, имели ту же самую мысль, и мы точно так же мечтали, и мы побывали в той Аркадии! Так говорило тогда наше юношеское сердце, а с практическим разумом мы ещё не советовались. Мы думали: «Христос и апостолы проповедовали высшую мудрость простыми словами», — и не задумывались над тем, что апостолы писали образованнейшим книжным греческим языком. Мы видели в нашей простонародной речи верх всякого совершенства; её хвалили и некоторые учёные, особенно польские, как «Бандтке, Мицкевич, Мацеёвский, Раковецкий» (а также М. Грабовский и Беловский, знавшие наш народный язык по прекрасным украинским песням, или по его средневековой польской эпохе, или, наконец, лишь понаслышке); по разнообразным своим видам и намерениям они расхваливали нам это, по мнению некоторых из них, поднаречие польского языка; и многие из нас им верили, или, лучше сказать, верили себе и своим силам. Искренние любители малорусского народа стали поначалу писать лишь песенки, сказочки, повестушки, и простонародный язык давал им для этого довольно выражений. Тогда они ещё мало думали о высших науках, — и лучший знаток всех славянских наречий, глубокоучёный Шафарик, хвалил эти труды наших и украинских писателей следующими весьма важными словами: «В новейшее время некоторые любители родного наречия начали сочинять и издавать песни, повести и другие занимательные произведения на простом, чистом, дышащем прелестью малорусском, что как особенность, в своей ограниченности не вредящая единству литературы, всегда заслуживает похвалы» («Slovanský národopis», Praha, 1842, s. 28). «В своей ограниченности», — сказал патриарх славянской литературы великий Шафарик, — и мы сперва не понимали его слов; мы ещё в 1848 году думали, что даже для научных предметов и для высших понятий будет довольно одного этого прелестного простонародного языка, и со всем жаром русских народолюбцев взялись за перевод научных сочинений, написанных на каком-либо из образованных языков, преимущественно на немецком. — И что же? Оказалось, что в наших простонародных наречиях недостаёт слов для высших понятий, для наук; что в них есть лишь корни, зародыши, но нет развитых, полнозначных слов, которыми можно было бы ясно и полно выразить отвлечённые мысли; нет строго научных выражений (терминов); да и откуда было им взяться у народа, если он столько веков жил без этих наук, если столько веков учёные не обрабатывали его язык, если он позабыл учёную речь наших предков! И тогда мы поняли Шафариково «в своей ограниченности»! Мы стали задумываться над собой, стали размышлять, как бы восполнить этот наш недостаток: в теории голоса и мнения среди нас расходились, но на практике все без исключения решили обращаться за помощью к старославянскому, или, лучше сказать, к старорусскому, образованному языку наших прадедов, у которого мы ещё раньше заимствовали глубоко продуманное, основанное на самых неопровержимых началах правописание. С тех пор мы с большим прилежанием отдались изучению церковного языка, ближе узнали это драгоценное сокровище, всем сердцем полюбили это священное и единственное наследие наших любезных предков и, выбирая из этого неисчерпаемого источника богатейшие, многозначные слова, приспосабливая их к духу малорусского языка и исправив по его правильным образцам некоторые испорченные формы нашего народного необработанного языка, мы отчасти восполнили и непрестанно восполняем наши недостатки, украшаем наш язык и возвышаем его до равной с другими ступени, делаем его книжным — и делаем это сознательно, намеренно! С каждым днём мы видим перед собой, как наша нынешняя литература, развиваясь на народной почве и насыщаясь здоровыми соками литературы наших предков, непрестанно стремится к тому, чтобы составить с нею одно целое, крепкое, самим Богом предназначенное единство. И высокое правительство, повелев преподавать в старших классах русских гимназий «святые Псалмы, Слово о полку Игореве, Нестора», поддерживает тем самым развитие такого научного языка и, постоянно издавая школьные учебники, составленные на книжном малорусском языке, одобряет и укрепляет это наше литературное стремление.

Вот вам вкратце раскрыто начальное развитие нашего книжного языка, которым — с незначительными отличиями в правописании или в некоторых грамматических формах — пользуются все наши малорусские писатели, все наши периодические издания и «без ведома и намерения» даже сам г. И. Лозинский.

И всё же г. И. Лозинский враждебно выступил против этого нашего литературного стремления и, вместо того чтобы, как он намеревался, критиковать (то есть разумно разбирать) его основание и с уважением говорить о противоположном мнении других заслуженных людей, обругал всех русских литераторов, пишущих хоть немного иначе, чем он; об этом, поскольку моё нынешнее письмо по своему объёму уже вышло за пределы обычной газетной корреспонденции, почтенная редакция позволит мне сказать несколько слов в будущем.

Андрей Иванович К.

Научные известия

— В Буде в настоящее время стараниями многозаслуженного перед нашей литературой пряшевского крылошанина А. Духновича печатается русский «Молитвенник с тропарями и песнями»; другие вышедшие там же книги, как «Хлеб души» (два издания) и «Литургический катехизис», полностью раскуплены, так что в книжных лавках угорской Руси не найти ни одного экземпляра.

— Автор «Цветочной корзиночки» г. С. Янович преподаёт в Пряшевской гимназии русский язык.

— В Познани на днях вышло весьма важное сочинение славного польского историка Лелевеля «Народы на славянских землях до начала Польши».

— Славный венгерский род Зринских (Зрини) имел среди своих членов и одного славянского поэта. В императорской Венской библиотеке тамошний архивариус г. Кукулевич нашёл рукописную поэму под заглавием «Сирена Адриатического моря», сочинённую графом Петром Зринским.

— Оставшиеся, до сих пор не изданные сочинения недавно умершего в Париже астронома Араго два книготорговца купили за 100 000 гульденов.

— Английские литераторы получают весьма большие денежные доходы; так, известному писателю Бозу-Диккенсу его новейшая повесть принесла 200 000 гульденов серебром.

Недельные известия

— 20-го числа сего месяца, в день св. Михаила, львовские русины во всех церквах возносили к Небесам искренние молитвы о многолетии и благоденствии нашего преосвященнейшего архипастыря, митрополита и примаса всея Галиции Михаила, благодаря Всевышнего за то, что Он даровал Ему достигнуть столь преклонного возраста и сохраняет Его в здравии и крепких силах на благо святой Церкви и нашего отечества. Как ежегодно, так и ныне прилежные питомцы здешней семинарии не преминули в этот священный день поздравить своего архипастыря приветственными стихами, отличающимися содержанием и красотой слога.

— Из достоверных источников мы узнали, что Его Высочество эрцгерцог Карл Людвиг прибудет во Львов в первых числах декабря сего года. Здешние жители ожидают Его прибытия с радостью и лучшими надеждами.

— Число ежегодно умирающих жителей в Англии относится к числу живых как 1 : 46 (то есть из 46 человек в год умирает один); во Франции — как 1 : 20; в России — как 1 : 27. Таким образом, меньше всего людей в год умирает в Англии, что тем удивительнее, что там очень много фабричных мест, где люди обычно живут недолго. Но этот недостаток восполняется в Англии значительной численностью зажиточного сословия земледельцев, какого ныне не найти ни в одной другой державе; отсюда следует, что число умерших бывает там сравнительно меньше, чем в других странах, где земледельцы живут не столь хорошо.

— Курс денег на Венской бирже 19 ноября: лаж на императорские червонцы — 21½, на серебро — 15½.

Далее следует номер 38 «Церковных поучений».

Примечания

  1. (97) Ипат. лет. 204, под 1268 г. Новгородская первая летопись (с. 58) относит покорение Литвы Войшелком к 1265 году. Под тем же годом древний Летописец (1254–1379), напечатанный в СПб. в 1774 году (с. 14), пишет о Войшелке, что он, услышав об убийстве своего отца (1263 г.), «снял с себя иноческие ризы и обещал через три года вновь возложить их на себя, и нисколько не изменил иноческого устава и правила. И собрал многое войско, и приятелей и друзей отца своего великого князя Миндовга, и пошёл на поганую Литву и чудь, и полонил всех тамошних. И простоял там всё лето, и многих крестил, и церкви и монастыри воздвиг. Иные же бежали оттуда в Псков с жёнами и детьми и крестились божественным крещением. Он же, устроив всё это хорошо, поставил им там великим князем большого воеводу Андрея Даниловича» (не было ли Андрей крестным именем Шварна?). «В том же году, — пишет Софийская первая летопись (с. 192), — бежали в Псков литовцы, триста мужей с жёнами и детьми, и крестил их князь Святослав с псковскими [священниками] и с псковичами». Псковская летопись (с. 180) под тем же годом говорит: «Взял Войшелк Литовскую землю; и прибежал Довмонт (Тимофей) в Псков и крестился». Столь важную роль играл Войшелк в распространении христианства греческого обряда в Литве; следовательно, Войшелк первым крестил литовцев, которых Ягайло почти что перекрещивал по другому, латинскому обряду. Войшелк, говорит Карамзин, имеет право на благодарность россиян, ибо по усердию к вере Христовой и любви к ним хотел, чтобы в Литве царствовала кровь св. Владимира, соединённая браками Даниила и Шварна с кровью славного Миндовга.

    К тексту
  2. (98) Зиморович (Triplex Leopolis) ошибается, говоря, что Василько скончался монахом в Свято-Георгиевском монастыре во Львове, ибо, по словам современной Волынской летописи (Ипат. лет. 204), Василько умер и был похоронен во Владимире «в церкви Святой Богородицы, в Владимирской епископии». С честью упоминает о Васильке сербский историк и архиепископ Даниил, составивший Родослов в начале XIV века. «В Русскую землю, — пишет он, — [король Стефан Урош, ум. 1270 г.] многократно посылал своих послов с многочисленными дарами божественным церквам и милостыней нищим. Ибо в той Русской земле он имел любезного друга, князя Василия, и воздавал ему должную честь, посылая ему сладкие речи»; см. Раич, «История сербов», кн. VII, гл. IX, с. 424. У Василька, кроме Иоанна-Владимира (Ипат. лет. 222), был, кажется, ещё другой сын по имени Василий (Wazul filius Wazulae), о котором упоминается в булле папы Григория X[?] 1272 года вместе с Львом и Мстиславом Даниловичами как о русских князьях; см. Bullarium Franciscanorum, Romae, 1756, t. III, p. 181.

    К тексту