Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 31. 23 сентября (5 октября) 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Песнь русского кобзаря

«Шумит ветер по дубравам,
Лист желтеет на деревах;
Я стою под воротами
С русской кобзою в руках.

У меня под сердцем вьются
Песни, думы прежних лет
И из груди, как птички, рвутся
На гулянье в Божий свет.

И, следуя их полёту,
Иногда пою и я
То по давнему ученью,
То как ныне поют друзья.

Но несладко мне живётся
И всем братьям-певцам:
С ветром голос наш несётся
И теряется по лугам.

Худо время; лучше было
Бандуристам в старину:
Люди их встречали мило,
Не терялся зря их глас.

Предки наши любовались
Сказками, песнями кобзарей,
И охотно расхаживали
Кобзари по всей Руси.

А теперь — в новое время —
Хоть охота есть у нас,
И поём мы то и это, —
Никто не слушает нас.

Слово русское не веет
Воздухом салонов,
Старая речь не греет
И не платит золотом.

Горька правда; но, ей-богу,
Ещё горше нашим кобзарям:
Крест им дают на дорогу
И не внемлют их словам.

Так не диво, что молодые
Лирники выбились из сил,
Прервали песнь другие,
Лиру не один разбил!

Ибо как петь, как играть,
Коль слушателей всё нет?
Как нам плодов желать,
Коль не заботимся и о цвете?

Нам сияет древняя слава,
И подвигает нас к тому
Государева рука ласковая, —
Но мы предаёмся сну!

Да не будет — страшное слово! —
Нам погибели, следствия сна!
Пробудимся же сызнова:
К делам зовёт нас Отчизна!

Да построим Народный дом
И храм русского Слова,
А за труд наш многоплодный
Будет нам вечная слава!»

Богдан А. Д.

Краткая история литературы всех славянских наречий

(Славянские народы: — Племена восточные. — Племена западные.)

Народы, краткую историю литературы которых мы намерены предложить нашим почтенным читателям, происходят, как и прочие большие народы Европы, от индийского племени и поселились между Чёрным, Балтийским и Северным морями, по всей вероятности, в VIII или VII столетии до Рождества Христова. Однако первые достоверные сведения о них мы имеем лишь с середины VI столетия. Около того времени одна их часть перешла Дунай и поселилась по обоим берегам этой реки до самого Адриатического моря. С того времени они стали известны прочим европейским народам под именем венетов, вендов, склавов, славян, словен; последним именем они и сами называли себя у себя дома. Уже тогда они делились на несколько племён с различными названиями, которые отчасти изменились, отчасти же полностью сохранились до наших дней. По исследованиям славянских историков и филологов, древние славяне говорили на одном языке, но со временем этот язык распался на несколько наречий. Народ, говоривший на одном из этих наречий, имел своё особое имя и составлял одно целое. Со времени введения у славян веры Христовой почти у всех славянских народов, преимущественно же у народов восточного племени, начинается их письменная словесность. Принимая во внимание различие наречий и их словесностей, нынешние славянские народы следует разделить на народы восточного и западного племени.

К восточному племени принадлежат:

1.) Малорусский народ, или русины;

2.) Великорусский народ, или россияне;

3.) Сербы и хорваты, к которым причисляются боснийцы, черногорцы, славонцы, далматинцы и словенцы, или венды;

4.) Болгарский народ.

К западному племени принадлежат:

1.) Чехи, моравы и словаки;

2.) Поляки, или лехи;

3.) Лужицкие сербы.

Намереваясь говорить об истории литературы всех славянских наречий, начнём с истории словесности старославянского, или так называемого церковного, языка, который ныне уже не живёт в устах ни одного славянского народа, а употребляется лишь в церковных обрядах восточных славян, но который тем не менее до сего дня остаётся неисчерпаемым источником прекраснейших и чистейших слов для всех своих младших братьев.

I.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ СТАРОСЛАВЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

(Старославянский язык.)

Древние славяне говорили на одном языке; однако из этого не следует, чтобы этим единым языком всех славян был так называемый старославянский, или церковный, язык, который во время введения христианства мог быть уже лишь наречием какого-либо одного славянского народа. Таким наречием считают его новейшие знаменитейшие исследователи и знатоки славянских наречий, а именно Калайдович, Добровский, Копитар, Шафарик и Миклошич, которые потому и называют его не матерью, а лишь старшей сестрой всех нынешних славянских наречий. Эти учёные мужи, хотя и согласны между собой в этом отношении, противоречат друг другу в вопросе о том, какой славянский народ говорил на этом церковном языке. Российский языковед Калайдович приписывал его словакам, во-первых, по сходству грамматических форм, во-вторых, потому что словаки некогда принадлежали к Великому Моравскому царству, где Кирилл и Мефодий дольше всего пребывали и учили. Добровский называет его сербско-македонско-болгарским наречием, на котором во времена Кирилла и Мефодия говорили славяне в Фессалонике, на родине этих двух славянских апостолов. Копитар сперва согласился с его мнением, но затем назвал церковный язык наречием словенцев, или вендов, в Каринтии, где как раз находилась епархия Мефодия. Шафарик сначала склонялся к мнению Копитара, но после основательнейших исследований определил родиной старославянского языка Болгарию. Наконец, Миклошич12 объединяет мнения трёх последних учёных и утверждает, что на церковном языке говорили южные славяне от Фессалоники до самой Каринтии, основывая своё утверждение на большом сходстве болгарского, сербохорватского и словенского наречий со старославянским.

(Продолжение следует.)

Чайковский

Украинская повесть.

I.

Знаете ли вы Пирятин?

«Пирятин, на реке Удай, — уездный город Полтавской губернии; в нём 5700 жителей, 5 деревянных церквей, 28 ветряных мельниц и 4 ярмарки, на которые съезжаются купцы со всяким товаром из соседних городов, а с Дона привозят рыбу». Так написано в какой-то школьной книжке.

Но из этого вы ещё не узнали Пирятина. Несколько сот лет назад Пирятин был красивым, сильным, богатым городом в украинской Гетманщине. Широко и далеко раскинулся он по склону горы над Удаем; то и дело сверкали кресты церквей среди его тёмных зелёных садов; шумны были его базары: на них громко звучали вольные речи, бряцали сабли и пестрели казацкие шапки и жупаны; польские купцы привозили туда тонкие сукна и бархат; нежинский грек расхваливал свои восточные товары: то сверкал на солнце остриём кинжала, то поворачивал длинное ружьё, окованное серебром; а тем временем в стороне звучала скрипка, звенели цимбалы, и захожий запорожец отплясывал вприсядку, поднимая вокруг облако пыли: то, как пламя, вырывалась из пыли его красная куртка, то выглядывало дьявольски страшное лицо с закрученными кверху усами, с чёрным чубом, вьющимся на бритой голове, — и снова всё исчезало в вихре пляски... Народ шумел, хлопал в ладоши; громкий хохот далеко разносился по базару... Было весело!...

И сам Удай, говорит предание, был прежде шире, глубже и полноводнее; на месте трясин и болот, где теперь городские паничи стреляют куликов и водяных курочек, тогда шумели и бежали быстрые волны; Удай, говорят, был тогда летом так же широк, как теперь весной в половодье, — а в половодье красив старик Удай: он воскресает вместе с природой, молодеет, и кипит, и хлещет волнами о берег, как разгульный казак!

Быль, которую я вам расскажу, случилась в Пирятине — то ли двести, то ли триста лет назад. Город стоял на правом берегу Удая под горой; на горе длинным рядом тянулись ветряные мельницы и виднелись два небольших земляных укрепления; там днём и ночью стояли сторожевые казаки; посреди города, у самого берега реки, был замок — крепость, обнесённая высокими валами; на валу стояли пушки, всегда готовые встретить незваных гостей; в крепости хранились военные припасы и была церковь, в которой лежала войсковая казна; во время набегов жители сносили туда свои драгоценности.

На противоположном берегу Удая, в дубовой роще, стоял белый каменный дом, построенный на польский лад; дом принадлежал лубенскому полковнику Ивану. Предание называет полковника просто Иваном — и мы будем называть его Иваном. Несмотря на то что Пирятин был старинным городом, полковник Иван очень его любил и часто, оставляя свои Лубны, проводил лето в пирятинском загородном доме с молоденькой дочерью Мариной.

Однажды весной полковник приехал в Пирятин на печальный обряд — на похороны замкового протоиерея, отца Якова. Все казаки любили почтенного покойного старика: не раз являлся он среди них с крестом в руках на стенах замка и под стрелами крымцев и пулями поляков ободрял воинов словами веры, перевязывал раненых, исповедовал умирающих... Все плакали по отцу Якову и просили полковника назначить в Пирятин священником на место покойного его сына Алексея.

Сын отца Якова учился в Киеве. За ним послали гонца, и вот в Пирятин приехал Алексей Попович — юноша-красавец лет двадцати.

После его приезда в Пирятине случилось нечто достопамятное: красавец Алексей влюбился в дочь полковника Марину. И они полюбили друг друга страстно, как люди, выросшие в строгой дисциплине и готовые отдаться всей полнотой души первому влечению сердца... Они любили первой любовью — и потому были счастливы, достойны зависти других.

Многие почтенные люди при слове «любовь» строят удивительные гримасы, будто раскусили перец или услышали о чуме или холере. Нам это непонятно. Уж не из зависти ли это, почтенные люди? Зачем скрывать, унижать, стыдиться самого лучшего, высокого чувства? Хотели бы мы знать, что более способно облагородить человека, побудить его к самым великодушным, бескорыстным подвигам, если не любовь? А многие ставят её в один ряд с белой горячкой; многие не постесняются кричать в обществе, что любят пуделя, ружьё, коня, а никогда не признаются в любви к подобному себе человеку другого пола!

Не наша ли испорченность тому причиной?

Иные считают преступлением даже взгляд, брошенный на женщину, — взгляд, исполненный тихого благоговейного удивления перед её красотой!...

Что бы вы подумали об обществе, в котором каждый боится посмотреть на кошелёк или шляпу своего приятеля, чтобы другие не сказали: берегитесь, он хочет украсть ваш кошелёк, вашу шляпу?

Время шло, а Алексей Попович и не помышлял о посвящении; мысли его были далеки от строгого сана: душа носилась в чудном мире любовных мечтаний; иной мысли, иному чувству не было места; всюду она, волшебница, со своими прелестными чарами, с томительной тревогой и светлой надеждой... Бывало, сидит Алексей в саду под черешней и читает Цицерона: напрасно воображение силится перенестись на многолюдный римский форум, где так грозно, так самонадеянно говорит великий оратор. Вокруг тепло, свежо, столько приятности в весеннем воздухе: черешня тихо покачивает белыми гроздьями своих благоуханных цветов; тысячи пчёл и других насекомых садятся, перелетают, жужжат среди цветов; за садом плещут и ропщут тихие струи Удая, и речной тростник нашёптывает приятную, успокоительную думу. Чудный отзвук великой музыки природы! Тихо выскальзывала книга из рук молодого ученика, и на великолепное, громовое начало речи Цицерона о XII таблицах: «Хоть все трепещут, я скажу, что чувствую!» — он едва слышно отвечал: «Люблю!...» — и вслед за этим словом мечта его покидала шумный Рим и неслась к Марине. И вот она, чудно прекрасная, явилась спокойной, опустив длинные ресницы; сладостное, невыразимое чувство благоговения овевает робкого юношу: целый век смотрел бы он на неё...! Но вот она улыбнулась, открыла глаза — словно небо раздвинулось перед Алексеем... Словно от солнца, из огненных глаз падали ему на сердце лучи жизни и восторга!... Чудное видение! Вдруг оно скрылось! Что-то легонько коснулось лица Алексея... Глядит: он весь осыпан цветами; гвоздики, розы, незабудки скатываются с него на землю; старика Цицерона накрыла пышная алая роза; в стороне слышен тихий смех; из-за плетня шутливо глядит черноокая, чернокудрая головка молодой цыганочки, служанки Марины; кланяется и исчезает, звонко напевая известную песню:

«Барвинок зелёненький,
Стелись пониже,
А ты, милый, чернобровый,
Подвинься поближе!...»

Почти каждый вечер, когда в окрестностях Пирятина затихал шум и светлый месяц, выйдя на тёмно-синее небо, смотрелся в Удай, у самого берега перед домом полковника тихо проплывала лодочка, и кто-то пел на ней песни; голос певца, томный, страстный, звучал, переливался, будил далёкое эхо и постепенно исчезал, замирая вдали.

«Недурно поёт человек!» — скажет, бывало, полковник, покуривая на крыльце трубку.

«Так себе!» — отвечает Марина, покраснев до ушей, а между тем, прислонившись к резному столбу крыльца, жадно слушает знакомые звуки; слёзы восторга сверкают у неё в глазах, и она завидует месяцу, который с высоты может глядеть на певца и ласкать его своими лучами. — «Отчего я не звёздочка, — думала Марина, если в это время по небу катилась падучая звезда, — я бы слетела к нему с высоты, горя и сверкая любовью; я бы рассыпалась перед ним яркими искрами и осветила путь моему ненаглядному казаку; его глаза засветились бы моим огнём — и умереть было бы весело....»

«Распелись пирятинцы нынешней весной; всех песен не переслушаешь; пора спать!» — говорит, бывало, полковник.

Марина шла в свою светлицу, отворяла окно. Вдали едва слышно раздавались звуки песни; с последними её отголосками сливалась горячая молитва бедной девушки об Алексее; песни умолкали, — но ещё долго Марина стояла на коленях перед образом Богоматери, украшенным венками из цветов, и молилась, и плакала, сама не зная отчего.

II.

Судя по нынешним образованным, милым, снисходительным полковникам, невозможно составить себе даже приблизительного представления о малорусском полковнике времён Гетманщины. В нём сосредоточивалась военная и гражданская власть над целой областью: он был и военачальником, и судьёй, и правителем; он безгранично и бесконтрольно распоряжался в своём полку. Правда, право жизни и смерти закон предоставлял гетману; но нередко полковники нарушали это право и даже самовольно казнили преступников. Кто смел жаловаться на полковников? — Одетые в серебро и золото, украшенные клейнодами, знаками своей власти, окружённые многочисленной вооружённой свитой, с азиатской пышностью являлись они перед народом — и города и сёла склонялись перед ними, почитая их воинскую доблесть и трепеща перед их властью. В народе воинственном, полудиком иначе и быть не могло. Суровость, важность и гордость украинского полковника XVI века были разумной необходимостью.

Пышны, грозны, суровы были полковники, но грознее и суровее всех был лубенский полковник Иван. В молодости он славился среди казаков упорством и бешеной отвагой в сражениях, что тогда почиталось высшей добродетелью и впоследствии доставило ему полковничье звание. Свою покойную жену он любил, и даже очень любил, но, считая неприличным доброму казаку выказывать какое-либо чувство, особенно к женщине, обходился с ней сурово, деспотически. «Баба — дрянь! — часто говорил полковник. — Ни силы, ни характера! Если бы на свете были одни бабы, татары давно бы их всех перебили. Уж на что гетман Сагайдачный был умная голова, а променял жену на табак да трубку — и ещё песню сложил:

Мне с жёнкою не водиться,
А табак да трубка
Казаку в дороге
Пригодится!...»

В Крымском походе полковник Иван заболел лихорадкой. Ему не советовали есть рыбу, потому что лихорадка не любит рыбы. «Вот ещё! — говорил полковник. — Буду я обращать внимание на бабьи капризы! Лихорадка — баба, а я, слава Богу, казак». И три года жестокая лихорадка мучила полковника, и три года он неизменно ел рыбу и раков, приговаривая: «Посмотрим, кто кого!» Так и вышло: к удивлению всего полка, на четвёртый год лихорадка оставила упрямого полковника.

Не диво, что покойная полковница, несмотря на богатые парчовые наряды, собольи шубы и алмазные ожерелья, которыми щедро одаривал её муж, всё скучала, тосковала, чахла и умерла молодой, оставив маленькую дочь Марину.

Умирая, она горько плакала и просила мужа любить дочь и обходиться с ней лучше... «Ты никогда ни в чём мне не верил, — говорила она, — мою болезнь ты называл капризами, мои горячие слёзы — водой, из которой никакой немец не выгонит ни капли горилки... Ты смеялся над моей слабостью, и вот — я умираю, рано умираю, оставляю дочь сиротой, всё из-за тебя. Да простит тебя Бог: ты делал своё дело, ты был моим господином по закону Божию; не твоя вина, что ты меня не понимал. Не доведи же до того дочь; будь ей отцом и матерью, слышишь, Иван?... Слаба женщина: часто один взгляд убивает её...»

Полковник был растроган; очистительная слеза раскаяния уже было навернулась у него на глазах; но, вспомнив, что он казак, полковник пересилил себя, проглотил непрошеную гостью, вздохнул — и на похоронах жены напился допьяна.

После смерти жены полковник стал ещё угрюмее; к его характеру примешалась тайная задумчивость; внутреннее беспокойство он заливал вином и почти каждый день к вечеру бывал в таком состоянии, будто только что вернулся с похорон покойной жены. По утрам он часто ласкал Марину, но, подвыпив, тотчас отсылал её, говоря: «Ступай себе, дочка, в свою светлицу, у меня свои казацкие дела: не пристало тебе их слушать; ты такая же, как твоя... царство ей небесное! Так ступай; не бойся, не расплачусь!...»

Полковник посылал за кобзарём, пил, слушал его песни и бросал ему мелкие деньги; если песня нравилась, щёлкал его пальцем по лбу, приговаривая: «Врёшь, бедолага! Не так! Ты пьян и не выспался!...»

А иногда он потешался с Герциком.

Герцик был у полковника чем-то вроде шута и приятеля; его жизнеописание несложно. Однажды казаки разграбили и сожгли одно польское местечко. Что могло гореть — сгорело, что могло убежать — разбежалось. Полковник Иван раскурил от головни с пожарища свою трубку, сел на бочку и начал судить пленных. Привели паренька лет шестнадцати с быстрыми серыми глазами и коротко остриженной головой.

«Ты еврей?» — спросил полковник.

«Нет, я немец», — отвечал паренёк.

«Врёшь! Ты говоришь, как еврей, смотришь, как еврей, а голову остриг, чтобы меня обмануть. Хлопцы! Допрашивать его, пока не признается, что он еврей, — да и повесить».

«Ей-богу, я немец, заезжий немец; я с вами не воевал, я вас люблю».

«Спаси Бог за любовь. Так повесьте его без допроса».

Паренёк упал полковнику в ноги, молил о пощаде, обещал служить ему верно до гроба и объявил, что знает всякие науки, даже делает часы.

«Посмотрим, — сказал полковник, вынимая из кармана часы величиной с большое яйцо, — вот эта штука третьего дня встала — и ни с места; я и встряхивал её, и дул внутрь — ничего не помогает, а штука дорогая, ваша, немецкая. Если сейчас починишь — жить тебе на свете, а не починишь — не обессудь... Начинай!»

Паренёк, дрожа от страха, присел на землю и с опаской открыл часы. Но чем дольше он их разглядывал, тем спокойнее становился. Полковник не успел осудить и десятка пленных, как немец с улыбкой подал ему часы.

«Хорошо, — сказал полковник, с удовольствием прислушиваясь к звонкому ходу маятника, — хорошо; а как тебя зовут?»

«Герцик».

«Хлопцы! Дайте Герцику кафтан и шапку; он поедет с нами».

С тех пор Герцик остался при особе полковника, забавлял его разными штуками, делал транспаранты, огненные колёса, а особенно строил удивительные часы. Во всём Лубенском полку была известна так называемая «ходячая картина»: на этой картине была изображена мельница, настоящая ветряная мельница, на каких христиане мелют муку; только мелола она не муку, а перемалывала старых баб в молодых. Ей-богу!... День и ночь шевелились на той мельнице бумажные крылья, и в одну дверь входили старые-престарые бабы — мерзкие, премерзкие, хоть вместо лекарства от лихорадки, а из другой выходили молодые молодички и девушки — свежие, румяные, чернобровые, полногрудые, с такими ямочками на щёчках, что так и хочется поцеловать... Как жаль, что теперь уже вымерли люди, видевшие эту ходячую картину Герцика: они рассказали бы о ней лучше нас.

Был у полковника Ивана ещё и верный слуга Гадюка — вечно без шапки, босой, нечёсаный, с немытыми руками, с нечеловеческими ногтями на руках. На войне он всегда был при полковнике с огромной палкой на плече и с флягой в руках; в мирное время спал, как медведь летом, свернувшись клубком на полу у порога полковничьей спальни, и готовил полковнику обед.

О силе Гадюки до сих пор ходят предания среди простого народа в Пирятине. Один только Гадюка мог безнаказанно говорить полковнику горькие истины, перечил ему и даже бранился с ним, как с равным. Однажды полковник напомнил Гадюке, что тот слуга, и заставил его замолчать. Гадюка склонил голову, сверкнул исподлобья глазами и замолчал; но ночью пошёл на мельницу, снял огромный жёрнов, принёс его и завалил им дверь полковничьей спальни. Утром полковник хотел выйти — нельзя: камень не пускает.

«Это твои штуки?» — спросил из-за двери полковник.

— «Мои», — хладнокровно ответил Гадюка.

«Отвали камень».

— «Ты пан, старший, сильнее меня: тебе это легче сделать». —

«Да я не могу».

— «А мне не хочется». — И, сказав это, Гадюка вышел из комнаты. Позвали десять казаков, и они насилу отодвинули камень от двери. Полковник вышел, посмотрел на камень, покачал головой, засмеялся и, подозвав Гадюку, дал ему большой стакан горилки.

(Продолжение следует.)

Зимняя ночь

(Две картинки.)

I.

Ночь была дикая, зимняя. По улицам бушевал полночный ветер, и никто из горожан по ним не ходил; лишь кое-где проезжали господские кареты, глухо громыхая по замёрзшей мостовой. Молодой, богатый, весёлый граф Станислав давал в тот же час великолепный бал — самое пышное празднество той зимы; на него был приглашён весь большой свет столицы. Дворец превратился в волшебную обитель духов. Яркие светильники, развешанные густыми рядами по комнатам, блестели, как огромные жемчужины, разливая огненные струи по просторному двору и соседним улицам, а пламя факелов и бесчисленных лампад разливало тепло вокруг дворца наперекор пронизывающей стуже. Для поддержания порядка были расставлены сторожа и придворные слуги, чтобы врывавшиеся со всех сторон толпы любопытных людей низшего сословия, привлечённых великолепным зрелищем, не задерживали гостей, съезжавшихся отовсюду.

Хотя внешний вид дворца графа Станислава пленял зрителей своим блеском, его внутреннее убранство превосходило всё, что кто-либо видел до сих пор. Просторные, богато украшенные покои превратились в цветущие сады Италии. Бальзамическое благоухание густо расставленных апельсиновых деревьев и заморских цветов разливалось по простору комнат, сиявших ослепительным блеском золота и серебра, так что счастливым высокородным зрителям казалось, будто их невольно перенесли под чудесное небо Италии, в край роскоши и неги. Граф Станислав был первым, кто с чрезвычайными издержками завёл столь любимые теперь зимние сады.

Несмотря на тепло, согревавшее озябшее тело, в комнатах не было видно ни одной печи, потому что с помощью искусно проложенных труб и трубок, прикрытых драгоценными покрывалами, воздух внутри дворца нагревался и наполнял его приятным летним теплом. Кроме того, неистощимый на выдумки граф Станислав устроил всё так искусно, что по комнатам, сеням и галереям его дворца можно было за получасовую прогулку совершить путешествие в сто миль. В передней цвели и благоухали цветы южной Франции, дальше пленяли взор букеты и пёстрые чашечки испанских цветов, в разных местах в тени тёмно-зелёной листвы блестели испанские яблоки. В другой комнате были представлены Альпы: деревья и кусты, растущие лишь высоко в горах, стояли на некотором расстоянии друг от друга, затем встречались всё реже, и, наконец, полумёртвую природу кое-где украшал одинокий альпийский цветочек. Дальше открывался вид всё милее для глаза, простор всё расширялся, вдали синим зеркалом блестело море, и изумлённый путешественник оказывался в зале, представлявшей чудесную Италию — край апельсинов и мадонн, край сладкой лени и нежных мелодий Беллини. По боковым галереям можно было попасть в величавую тишину монашеской жизни Испании, где звуки гитар раздавались среди развалин Альгамбры. Наконец любопытному взору открывались края Востока с пальмами и минаретами, с благоуханием роз и волшебных цветов. С помощью множества искусно сменяющихся изображений и картин это упоительное зрелище длилось бесконечно. Очаровательное впечатление усиливалось ещё и скрытым оркестром, игравшим мелодии, соответствующие каждой стране.

Не менее занимательное зрелище, чем живописно убранные комнаты, представляли приглашённые на празднество достойные гости, а особенно женщины. Прекраснейшие цветы столицы являлись, подобно красавицам-русалкам, одетым по новейшей парижской моде, едва касаясь атласными башмачками натёртого воском пола. Богато одетые мужчины, словно заводные куклы, порхали от красавицы к красавице с поклонами и сладкими речами.

Молодой граф Станислав, образец красоты и салонной обходительности, нарядился в какой-то национальный костюм, сиявший драгоценными камнями и золотом. С живейшей приветливостью и сладкоречием принимал он каждого нового гостя и осыпал особенно дам таким множеством комплиментов, сколько только мог отыскать их в салонном языке.

Он позаботился не только о том, чтобы порадовать глаз и слух приглашённых гостей, но не забыл и об их желудке. Множество буфетов в искусно устроенных гротах и убранных беседках манило гостей вкуснейшими яствами, винами южных стран, так что и настоящие знатоки ничего не могли ни убавить, ни прибавить и лишь дивились щедрости и вкусу хозяина.

Веселье и разгульная жизнь царили в покоях графа Станислава. Повсюду радость, забавы и шутки; лишь за залами восточных стран поселилась ошеломлённая страсть. Здесь, скрытый от салонного света и окружённый лишь лучшими игроками, граф Владислав держал банк. Здесь выигрывали и проигрывали тысячи. Банкомёт и игроки обращались здесь с золотом, как с водой, а если кто-нибудь проигрывал несколько сот луидоров, то возвращался в главный зал с выражением притворного хладнокровия.

Зимняя ночь становилась всё грознее, мороз достиг высокой степени, звёзды сверкали и блестели ещё ярче на бесконечном небесном своде. Любопытный народ наконец разбежался от дворца, и сторожа ушли.

(Окончание следует.)

Научные известия

— Из венского «Вестника» от 28 сентября узнаём, что Его Величество, наш всемилостивейший монарх, соизволил утвердить предложение министерства просвещения и вероисповеданий о назначении постоянных штатных русских катехетов при тех галицких училищах, где они до сих пор были назначены лишь временно. Эти русские катехеты, назначение которых последует в скором времени, будут поставлены наравне с катехетами латинского обряда. —

Министерство просвещения назначило заместителя учителя при гимназии в Тернополе г. Ф. Погорецкого штатным учителем той же гимназии.

— Г. Афанасьев, член Киевского статистического общества, составляет в настоящее время «Малорусский словарь», в котором будут почти исключительно слова, почерпнутые из живых уст народа.

— В Венском университете в течение зимнего семестра 1854 учебного года будут преподаваться следующие славянские предметы: «Старославянская грамматика, о новейших памятниках славянской литературы и о летописи Нестора» — проф. Миклошичем; «Грамматика польского языка» — г. Кавецким; «Русский язык» — г. Залеским; «Чешский язык, чешский стиль и литература» — г. Шемберой; наконец, «Стенография на чешском языке» — г. Гегером.

— В Пештском университете в этом году «Славянскую литературу» будет преподавать г. Ференчи.

— 14 сентября славный путешественник и писатель Александр Гумбольдт в добром здоровье праздновал 85-ю годовщину своего рождения. Некоторые остроумные люди сравнивают его с маршалом Радецким: как Радецкий — старый и крепкий богатырь на поле брани, так А. Гумбольдт — великий богатырь на поле науки.

— В Брауншвейге (Брунсвикъ) воздвигнут великолепный памятник в честь славного немецкого писателя Г. Э. Лессинга, или, лучше сказать, Лесника[?], происходившего из славянского рода лужицких сербов.

— На памятник, который предполагается воздвигнуть в честь немецкого философа Канта в Кёнигсберге (Королевецъ), собрано до сих пор 2000 талеров.

Хозяйственные заметки

— По новейшим техническим исследованиям, теплотворная способность дров разных пород находится в следующем соотношении: 100 фунтов еловых дров дают столько же тепла, сколько 58 фунтов дубовых, 59 грабовых, 63½ кленовых, 66 берёзовых, 70 буковых, 89 сосновых, 91 ивовых, 92 тополевых и 107 липовых. Таким образом, липовые дрова по теплоотдаче самые худшие; кроме того, техники удостоверились, что берёзовые дрова для топки лучше буковых.

— Гнилец у пчёл. Общество нижнеавстрийских пчеловодов, собравшись несколько месяцев назад на совещание, с особым вниманием остановилось на болезнях пчёл. Самой вредной болезнью единогласно был признан так называемый гнилец. Он проявляется в том, что больные пчёлы выделяют в большом количестве какую-то тёмно-красную, очень зловонную жидкость, которую можно видеть у летка и на дощечках внизу внутри улья. Против этой болезни пчеловоды до сих пор не нашли никакого средства; а поскольку она заразна, так что в короткое время может погубить и самую большую пасеку, то советуют, как только признаки этой болезни появятся в каком-нибудь улье, немедленно убрать его с пасеки и уничтожить. — При этом говорилось также о так называемом обыкновенном поносе. Причиной этой болезни бывает внезапное охлаждение ульев, особенно когда весной после тёплой погоды неожиданно наступает холодное ненастье. В соломенных ульях она встречается реже, поскольку они теплее деревянных. Эта болезнь не заразна; против неё предложены следующие средства: подведение более тёплого воздуха, тщательная чистка ульев, а особенно кормление пчёл хорошим старым мёдом.

— Обкладывание плодовых деревьев кирпичом. Опытные садовники давно заметили, что плодовые деревья, обложенные у корней кирпичами, растут гораздо сильнее и пышнее, чем необложенные; происходит это оттого, что кирпич не вытягивает из земли питательных соков, которыми обычно кормятся соседние травы и растения, и, таким образом, этими соками питается одно лишь плодовое дерево. К тому же покрытие земли кирпичом препятствует её испарению и вредному действию солнца.

— Недавно изобретённая американская швейная машина теперь есть уже и в Вене. Эта машина, устроенная весьма остроумно и с большим знанием портновского искусства, может употребляться для шитья любых тканей. Работа на ней идёт очень быстро, и всей машиной может с большой лёгкостью управлять даже ребёнок. По подсчётам, она вырабатывает вдесятеро больше, чем одна швея за то же время, и выгодна особенно для шитья тканей в большом количестве.

Недельные известия

Львов. 3-го сего месяца в 8 часов высокочтимый крылошанин М. Куземский совершил Божественную литургию в Успенской церкви, на которой присутствовали ученики образцовой школы (Musterschule) со своими учителями по случаю начала 1854 учебного года, с которого упомянутая школа переходит в ведение всечестнейшей и пресветлейшей Митрополичьей греко-католической консистории. Пение было обычное наше церковное, но стройно исполненное учениками Ставропигийского института; оно было так прекрасно, что не могло не тронуть глубоко сердца присутствовавшей молодёжи, побуждая её благодарить Бога и Его императорское и королевское Апостольское Величество Франца Иосифа I и молить Святого Духа, Просветителя и Утешителя, чтобы с Его помощью добросовестно преуспевать в учении на благо отечества по желанию Его Величества, нашего императора и государя, которому да дарует Господь Бог многая лета!

— 4-го сего месяца, в день тезоименитства Его Величества, преосвященный епископ Иоанн Бохенский с митрополичьим капитулом совершил торжественную литургию, на которой присутствовали его превосходительство господин наш краевой наместник со светскими чиновниками, войско и питомцы здешней русской семинарии. В конце литургии были пропеты Амвросианский гимн «Тебе Бога хвалим» и многолетие Его Величеству, всемилостивейшему монарху. Для учеников первой гимназии русского обряда была также отслужена литургия в бернардинском костёле о многолетии монарха.

— Его Величество российский император пребывал с 24 по 28 число прошлого месяца в Ольмюце, где проходили большие военные манёвры. Кроме великих князей — цесаревича Александра и его сына Николая, с ним в Ольмюце были также князь-фельдмаршал Паскевич, генералы Орлов, Философов, Чечевич, Ливен, Гринвальд, полковники Ясимович, Паткуль и Адлерберг, государственный канцлер Нессельроде, посол при австрийском дворе Мейендорф, тайные советники Кудрявский и Сакен и статский советник Енохин. 28-го в 10 часов вечера Его Величество российский император со своей свитой отбыл через Щакову в Варшаву.

— По телеграфному известию, Его Величество наш монарх, путешествуя в Варшаву, 3-го сего месяца в 10 часов утра проехал через Щакову в сопровождении Его Высочества эрцгерцога Карла Людвига и Его Величества короля Пруссии, с которым Его Величество съехался в Козле.

— 26-го прошлого месяца в Ольмюце одновременно играли 32 (пишем прописью: тридцать два) военных оркестра; отсюда можно заключить, в каком исполинском масштабе проходили там военные парады.

— Некоторые газеты сообщают «из достоверных источников», что свадьба Его Величества, нашего монарха, назначена на 24 августа 1854 года.

— Об обнаружении короны св. Стефана сообщаем ещё некоторые сведения. Ещё в сентябре 1849 года из Видина высокому правительству донесли, что коронные регалии закопал в окрестностях Оршовы мадьярский беглец Семере. Вследствие этого там начались поиски, которые затем были прерваны. Однако особый случай побудил к новым розыскам: когда весной этого года в долине у холма Аллион близ Оршовы поднялась большая вода, Кошут, узнав за границей об этом наводнении, решил искать способ завладеть регалиями. Для этого было подкуплено несколько человек, которые должны были ночью выкопать их и затем передать Кошуту. Об этих замыслах заблаговременно узнал императорско-королевский фельдмаршал-лейтенант Кемпен и тотчас поручил майору Каргеру возобновить в окрестностях Оршовы более тщательные поиски. Местность была окружена надёжной стражей — и вот однажды поймали девятнадцатилетнего жителя, скрывавшегося в тамошних болотах, который должен был исполнить волю Кошута. С другой стороны, беглец Семере в Париже, узнав о замыслах Кошута, заявил, что «лучше передаст закопанные драгоценности правительству, чем допустит, чтобы они попали в руки ослабевшего Кошута, который привёл народ в пропасть гибели». 28 августа сего года фельдмаршал-лейтенанту Кемпену из Парижа прислали письменное донесение, составленное по указаниям самого Семере. С помощью этих указаний майор Каргер приступил к более тщательным розыскам и 7 сентября приказал раскапывать землю близ холма Аллион. На другой день в 8 часов утра мотыги двух копавших граничар ударились о железный ларец, в котором и были найдены коронные драгоценности.

— В Кёнигсберге, где Кант с немецким хладнокровием писал свою «Критику чистого разума», на днях застрелился шестидесятилетний старик из-за того, что некая молодая девушка не принимала его любовных чувств!

— В бельгийском городке Ипакер[?] живёт женщина, которая с мая 1818 года ничего не ест, а с марта 1822 года ничего не пьёт. Ещё в 1826 году туда приезжала комиссия из врачей, которая, пробыв там четыре недели, под присягой подтвердила, что в течение этого времени эта женщина не брала в рот ни кусочка пищи, ни капли какого-либо питья. 20-го прошлого месяца ей исполнилось 66 лет. Врачи и естествоиспытатели ломают голову над тем, как можно так долго жить без пищи и питья.

— Курс денег на Венской бирже 1 октября: лаж на императорские червонцы — 14¾, на серебро — 10.

Исправление. В предыдущем номере нашего издания на с. 345 в 7-й строке снизу первой колонки вкралась ошибка; там должно быть: г. Гушалевич преподаёт «Закон Божий» русинам в двух старших классах Доминиканской гимназии, а в шести младших — г. Ю. Сембратович.

(Далее следует номер 31 «Церковных поучений».)

От редакции

С настоящим номером начинается третья четверть года «Зори Галицкой». Тех почтенных наших читателей, которые ещё не подписались на эту четверть, просим поскорее прислать подписную плату; всех же прочих, у которых недостаёт или будет недоставать каких-либо номеров нашего издания, просим напомнить нам об этом незапечатанным и не оплаченным маркой письмом. При этом замечаем, что можно ещё получить по обычной цене немного экземпляров нашего издания с 1-го по нынешний номер.

Примечания

  1. В лекциях «О летописи и житии Нестора», прочитанных им в Венском университете в 1851 году.

    К тексту