Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Число 31. 23. Сентября (5. Октября) 1853 - Оригинал

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Пѣснь русского кобзаря

„Шумитъ вѣтеръ дубравами,
Листъ желтѣетъ на древахъ;
Я стою подъ воротами
Съ русской кобзою въ рукахъ.

У мене подъ сердцемъ вьются
Пѣсни, думки прежнихъ лѣтъ,
И съ грудей якъ птичка рвутся
На гулянье въ Божій свѣтъ.

И слѣдуя ихъ паренью
Иногда спѣваю я,
Такъ, по давному ученью,
И якъ днесь поютъ друзья.

Но не добро мнѣ ведется
И всѣмъ братіямъ-пѣвцамъ;
Съ вѣтромъ голосъ нашъ несется
И счезаетъ по лугамъ.

Лихо время; лучше было
Бандуристамъ въ древній часъ,
Люди ихъ пріймали мило,
Марно не счезалъ ихъ гласъ.

Предки наши любовались
Въ сказкахъ, пѣсняхъ Кобзарей,
Тожь охотно прохожались
Кобзари по Руси всей.

А теперь — во время ново —
Хоть охота есть у насъ,
И поемъ про то и ово, —
Никто не слушаетъ насъ.

Слово русское не вѣетъ
Салоновымъ воздухомъ,
Стара бесѣда не грѣетъ
И не платитъ золотомъ.

Горька правда; но, ей Богу!
Горьче нашимъ Кобзарямъ,
Крестъ даютъ имъ на дорогу,
И не внемлютъ ихъ словамъ.

Такъ не дивъ, что молодыи
Лирваки упали съ силъ,
Перервали пѣснь другіи,
Лиру не одинъ розбилъ!

Бо якъ пѣти, якъ играти,
Коль слушателей все нѣтъ?
Якъ овощей намъ желати
Коль не дбаемъ и о цвѣтъ?

Намъ сіяетъ древня слава,
И подноситъ насъ къ тому
Царева рука ласкава —
Но мы предаемся сну!

Да не будетъ — страшно слово! —
Намъ погибель, слѣдство сна!
Пробудимъ же ся на ново,
Къ дѣламъ зоветъ насъ Отчина!

Да будуемъ Домъ Народный
И русского Слова Храмъ,
А за трудъ нашъ многоплодный
Вѣчна слава будетъ намъ!“

Богданъ А. Д.

Короткая исторія литературы всѣхъ словенскихъ нарѣчій

(Словенскіи народы: — Племена восточныи. — Племена западныи.)

Народы, которыхъ короткую Исторію Литературы вознамѣряемъ почт. Читателямъ нашимъ предложити, происходятъ, якъ и прочіи большіи народы Европы, отъ индійского племени и воселились межи морями Чернымъ, Балтійскимъ и Сѣвернымъ, по всему вѣроятію, въ VIII. или VII. столѣтіи передъ Рождествомъ Христовымъ. Первыи достовѣрныи свѣдѣнія однакожь имѣемъ о нихъ изъ середины VI. столѣтія. Около того времени перешла одна ихъ часть Дунай, поселилась по обомъ сторонамъ рѣки сей даже до адріятического моря. Съ того времени стали они извѣстны прочимъ европейскимъ народамъ подъ именемъ Венетовъ, Вендовъ, Славовъ, Славянъ, Словенъ, которымъ то послѣднимъ именемъ они самы себе дома называли. Уже тогда роздѣлены были они на больше племенъ съ розличными именами, которы отъ части измѣнились, отъ части же всецѣло сохранились донынѣ. По изслѣдованію историковъ и филологовъ Словенскихъ говорили древніи Словене однимъ языкомъ, но въ послѣдствіи времени роздѣлился тотъ языкъ на больше нарѣчій. Народъ, говорившій однимъ изъ тѣхъ нарѣчій, имѣлъ свое особенное имя и составлялъ собою одно цѣлое. Со временъ воведенія межь Словенами Христовой Вѣры начинается почти у всѣхъ словенскихъ народовъ, преимущественно же у народовъ восточного племени ихъ писменная словесность. Смотря на розличіе нарѣчій и ихъ словесностей, роздѣлити подобаетъ нынѣшніи словенскіи народы на народы восточного племени и племени западного.

Къ восточному племени принадлежатъ:

1.) Мало-Русскій народъ или Русины;

2.) Велико-Русскій народъ или Россіяне;

3.) Сербы и Хорваты, къ которымъ причисляются Босняки, Черногорцы, Славонцы, Далматы и Словѣнцы или Венды;

4.) Болгарскій народъ.

Къ западному племени принадлежатъ:

1.) Чехи, Моравяне и Словаки;

2.) Поляки или Лехи;

3.) Лужицкіи Сербы.

Намѣряя говорити о Исторіи литературы всѣхъ словенскихъ нарѣчій, начнемъ отъ исторіи словесности старословенского или такъ зовимого церковного языка, который нынѣ не живетъ уже во устахъ ніякого словенского народа, а только употребляется въ церковныхъ обрядахъ восточныхъ Словенъ, который однакожь до нынѣшняго дня есть неизчерпаемымъ жерелом найкрасшихъ и найчистѣйшихъ словъ для всѣхъ его молодшихъ братій.

I.

КОРОТКАЯ ИСТОРІЯ СТАРОСЛОВЕНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

(Старословенскій языкъ.)

Древніи Словене говорили однимъ языкомъ; съ того однакожь не слѣдуетъ, чтобы тѣмъ однимъ всѣхъ Словенъ языкомъ былъ такъ зовимый старословенскій или церковный языкъ, который во время воведенія Христіянства могъ быти уже только нарѣчіемъ коего либо словенского народа. Яко такое нарѣчіе уважаютъ его новѣйшіи найзнаменитшіи изслѣдователи и знатоки словенскихъ нарѣчій, именно Калайдовичъ, Добровскій, Копитаръ, Шафарикъ и Миклосичъ, которы того ради не называютъ его матерью, а только старшою сестрою всѣхъ нынѣшнихъ словенскихъ нарѣчій. Тѣ ученыи мужи, хотя въ семъ отношеніи согласны межь собою: противорѣчатъ себѣ однакожь касательно вопроса: который словенскій народъ говорилъ тѣмъ церковнымъ языкомъ? Россійскій языкословъ Калайдовичъ приписывалъ его Словакамъ, разъ по согласію грамматическихъ видовъ, во вторыхъ, понеже Словаки принадлежали когда-то къ великому Моравскому Царству, где Кириллъ и Меѳодій найдолше пребывали и учили. Добровскій называетъ его сербско-македонско-болгарскимъ нарѣчіемъ, употребляемымъ за Кирилла и Меѳодія Словенами въ Ѳессалоніи, отечествѣ тѣхъ двохъ словенскихъ апостоловъ. Копитаръ согласился сперва съ его мнѣніемъ, но потомъ нарекъ церковный языкъ нарѣчіемъ Словѣнцевъ или Вендовъ въ Каринтіи, где именно была діецезія Меѳодія. Шафарикъ склонялся сначала ко мнѣнію Копитаря, но послѣ основательнѣйшихъ изслѣдованій опредѣлилъ старословенскому языку отечество въ Болгаріи. Наконецъ Миклосичъ12 совокупляетъ мнѣнія трехъ послѣднихъ ученыхъ во едино, и утверждаетъ, что церковнымъ языкомъ говорили южныи Словене отъ Ѳессалоніи даже до Каринтіи, и твержденіе свое основываетъ на великомъ согласіи болгарского, сербско-хорватского и словѣнского нарѣчія со старословенскимъ.

(Продолженіе слѣдуетъ.)

Чайковскій

Украинская повѣсть.

I.

Знаете ли вы Пирятинъ?

„Пирятинъ, при рѣцѣ Удаѣ, уѣздный городъ Полтавской Губерніи; въ немъ 5.700 жителей, 5. деревянныхъ церквей, 28 вѣтренныхъ мельницъ и 4. ярмарки, на которыя пріѣзжаютъ купцы со всякимъ товаромъ изъ сосѣдныхъ городовъ, а съ Дону привозятъ рыбу.“ Такъ стоитъ въ которой-то школьной книжцѣ.

Но вы изъ того еще не узнали Пирятинъ. Передъ нѣсколько сотъ лѣты, Пирятинъ былъ красивый, сильный, богатый городъ въ украинской Гетманщинѣ. Широко и далеко роскидался онъ по скату горы надъ Удаемъ; часто сверкали кресты церквей межь его темными, зелеными садами; шумны были его базары; на нихъ громко гремѣли вольныи бесѣды, бряцали сабли и пестрѣли козацкіи шапки и жупаны; польскіи купцы привозили туда тонкіи сукна и бархатъ; Нѣжинскій Грекъ выхвалялъ свои восточныи товары: то сверкалъ на солнцу остріемъ кинжала, то оберталъ долгую ручницу, окованную серебромъ; межи тѣмъ, на сторонѣ роздавалась скрипка, звенѣли цымбалы, а захожій Запорожецъ выплясывалъ въ присядку, поднимая вокругъ облако пыли; порою, якъ пламя, вырѣзывалась изъ пыли червоная его куртка, порою выглядывало дьявольски-страшное лице, съ поднятыми къ верху усами, съ чернымъ чубомъ, вѣющимъ на бритой головѣ, и опять все исчезало въ вихрѣ танца... Народъ шумѣлъ, плескалъ въ долони; громкій хохотъ далеко роздавался по базару... Было весело!...

И самъ Удай, говоритъ преданіе, былъ прежде ширшій, глубочайшій и многоводнѣйшій; на мѣстцѣ трясавицъ и болотъ, на которыхъ теперь городскіи Паничи стрѣляютъ за куликами и водяными курочками, тогда шумѣли и бѣжали быстрыи волны; Удай, говорятъ, такъ былъ тогда широкій лѣтомъ, якъ теперь весною во время полноводья, — а во время полноводья красивъ старикъ Удай, онъ воскресаетъ разомъ съ природою, молодится и кипитъ и хлещетъ волнами о берегъ, якъ розгульный козакъ!

Быль, которую вамъ розскажу, случилась въ Пирятинѣ — не то двѣстѣ, не то триста лѣтъ назадъ. Городъ былъ по правомъ берегу Удая подъ горою; на горѣ тягнулись долгимъ рядомъ вѣтренныи мельницы и виднѣлись два небольшіи земляныи укрѣпленія; тамъ день и ночь стояли сторожевыи козаки; въ серединѣ города, у самого берега рѣки, былъ замокъ — крѣпость, обведенная высокими валами; на валу стояли пушки, всегда готовы встрѣтити незванныхъ гостей; въ крѣпости хранились военныи снаряды и была церковь, въ которой лежалъ войсковый скарбъ и касса; во время набѣговъ сносили туда жители свои драгоцѣнности.

На противуположномъ берегу Удая, въ дубовомъ гаю, стоялъ бѣлый каменный домъ, построенный на польскій ладъ; домъ принадлежалъ Лубенскому Полковнику Ивану. Преданіе называетъ Полковника просто Иваномъ: и мы будемъ называти его Иваномъ. Не смотря на то, что Пирятинъ былъ старинный городъ, Полковникъ Иванъ дуже любилъ его, и часто, оставляя свои Лубны, проводилъ лѣто въ Пирятинскомъ загородномъ домѣ съ молоденькою дочерью Мариною.

Въ одну весну, Полковникъ пріѣхалъ въ Пирятинъ на печальный обрядъ, на похороны замкового протоіерея, Отца Якова. Всѣ козаки любили почтенного покойного старика: не разъ являлся онъ среди нихъ съ крестомъ въ рукахъ на стѣны замка, и подъ стрѣлами Крымцевъ и кулями Поляковъ, словами вѣры ободрялъ воиновъ, перевязывалъ раненыхъ, исповѣдывалъ умирающихъ... Всѣ плакали по Отцу Яковѣ и просили Полковника назначити въ Пирятинъ священникомъ, на мѣсто покойного, сына его Алексѣя.

Сынъ Отца Якова учился въ Кіевѣ. Послали за нимъ гонца; и вотъ, пріѣхалъ въ Пирятинъ Алексѣй Поповичъ, красавецъ — юноша лѣтъ двадцяти.

По его пріѣздѣ, случилось въ Пирятинѣ нѣчто достопамятное: красавецъ Алексѣй влюбился въ дочь Полковника Марину. И они любили другъ друга страстно, якъ люди, выросшіи подъ строгою дисциплиною и готовы предатись всею полнотою души первому влеченію сердца... Они любили первою любовью, — и для того были счастливы, были достойны зависти другихъ.

Многіи почтенныи люди при словѣ „любовь,“ дѣлаютъ удивительныи гримасы, будьто розгрызутъ перецъ или услышатъ про чуму или холеру. Для насъ то непонятно. Ужь не изъ зависти ли то, почтенныи люди? Зачѣмъ скрывати, унижати, стыдитись самого лучшого, высокого чувства? Хотѣли бы мы знати, что больше способно облагородити, побудити человѣка къ самымъ великодушнымъ, безкорыстнымъ подвигамъ, если не любовь? А многіи ставятъ ю на ряду съ бѣлою горячкою; многіи не посовѣстятся кричати въ обществѣ, что любятъ пудля, ручницу, коня, а никогда не признаются въ любвѣ къ подобному себѣ человѣку другого пола!

Не наша ли испорченность тому причиною?

Нѣкоторыи уважаютъ за преступленіе даже взглядъ, верженный на женщину, взглядъ, исполненый тихимъ благоговѣйнымъ чувствомъ удивленія надъ ея красотою!...

Что бы вы подумали о обществѣ, въ которомъ кождый боится посмотрѣти на мошонку или капелюхъ своего пріятеля, чтобы не сказали другіи: стережитесь, онъ хочетъ украсти вашу мошонку, вашъ капелюхъ.

Время шло, а Поповичъ Алексѣй и не думалъ о посвященіи; мысли его были далеко отъ строгого сана: душа носилась въ чудномъ мірѣ мечтаній любви; другой мысли, другому чувству не было мѣстца; всюду она, волшебница, съ своими прелестными чарами, съ томительною тревогою и свѣтлою надеждою... Иногда, бывало, сидитъ Алексѣй въ саду подъ черешнею и читаетъ Цицерона: надармо воображеніе хочетъ перенестись въ многолюдное римское форумъ, где такъ грозно, такъ самонадѣянно говоритъ великій витія. Кругомъ тепло, свѣжо, столько пріятности въ весенномъ воздусѣ: черешня тихо повѣваетъ бѣлыми пучками своихъ благовонныхъ цвѣтовъ; тысячи пчелъ и другихъ насѣкомыхъ садятся, перелетаютъ, жужжатъ между цвѣтами; за садомъ плещутъ и ропщутъ тихіи струи Удая и рѣчный тростникъ нашептываетъ пріятную, успокоительную думу. Чудный отгомонъ великой музики природы! Тихо клонилась книга изъ рукъ молодого ученика, и на великолѣпное, громовое начало бесѣды Цицерона за XII. Таблицъ: „Хотя всѣ дрожатъ, я скажу, что чувствую!“ онъ едва слышно отвѣчалъ: „люблю!...“ и вслѣдъ за тѣмъ словомъ мечта его кинула шумный Римъ и неслась къ Маринѣ. И вотъ она чудно-хорошая, явилась спокойною, опустивши долгіи рѣсницы; сладостное, невыразимое чувство благоговѣнія обвѣваетъ несмѣлого юношу: цѣлый бы вѣкъ смотрѣлъ на ню...! Но вотъ, она усмѣхнулась, открыла очи — будьто небо роздвинулось передъ Алексѣемъ... Якъ бы отъ солнца, изъ огненныхъ очей падали ему на сердце лучи жизни и восторга!... Чудное видѣніе! наразъ оно скрылось! что-то легонько тронуло по лицу Алексѣя... глядитъ: онъ весь осыпанъ цвѣтами; гвоздики, розы, незабудьки катятся съ него на землю; старика Цицерона прикрыла полная, червоная роза; въ сторонѣ слышенъ тихій смѣхъ; изъ за живоплота жартобливо глядитъ черноокая, чернокудрая головка молодой цыганочки, служанки Марины; кланяется и исчезаетъ, звонко напѣвая извѣстную пѣсню:

„Барвиночку зелененькій
Стелися низенько,
А ты милый, чернобривый,
Присунься близенько!...“

Почти кождого вечера, когда затихалъ шумъ въ окрестностяхъ Пирятина и свѣтлый мѣсяцъ, выходя на темно-синее небо, смотрѣлъ въ Удай, тихо проплывала лодочка у самого берега передъ домомъ Полковника и кто-то пѣлъ на ней пѣсни; голосъ пѣвца, томный, страстный, звучалъ, переливался, будилъ дальное ехо и исчезалъ постепенно, замирая въ отдаленіи.

„Не лихо поетъ человѣкъ!“ скажетъ, бывало, Полковникъ, покуривая на крыльцѣ люльку.

„Такъ-собѣ!“ отвѣчаетъ Марина зарумянившись до ушей, а межь тѣмъ, прислонясь къ рѣзному столбу крыльца, жадно слушаетъ знакомыи звуки; слезы восторга сверкаютъ въ очахъ ей, и она завидуетъ мѣсяцу, который съ высоты можетъ глядѣти на пѣвца и ласкати его своими лучами. — „Чему я не звѣздочка,“ думала Марина, если падучая звѣздочка катилась въ то время по небу; — „я бы слетѣла къ нему съ высоты, горя и сверкая любовью; я бы розсыпалась передъ нимъ яркими искрами и освѣтила путь моему козаку ненаглядному; его очи засвѣтились бы моимъ огнемъ — и умерти было бы весело....“

„Розспѣвались Пирятинцы въ нынѣшнюю весну; всѣхъ пѣсень не переслушаешь; пора спати!“ говоритъ бывало, Полковникъ.

Марина шла въ свою свѣтлицу, отворяла окно. Въ отдаленьи едва слышно роздавались звуки пѣсни; съ послѣдними отголосками ей сливалась жаркая молитва бѣдной дѣвочки о Алексѣю; пѣсни умолкали, — но долго еще Марина лежала на колѣнахъ передъ образомъ Богоматери, украшеннымъ цвѣточными вѣнками, и молилась, и плакала, сама не зная зачѣмъ.

II.

Судячи по теперѣшнимъ образованнымъ, милымъ, снизходительнымъ Полковникамъ, неможно составити себѣ даже приблизительного понятія о Полковнику малорусскомъ временъ Гетманщины. Въ немъ сосредоточивалась власть военная и гражданская цѣлой области; онъ былъ и военачальникъ, и судья, и правитель; онъ безгранично, безъотвѣтно роспоряжался въ своемъ полку. Правда, право жизни и смерти было закономъ предъоставлено Гетману; но нерѣдко Полковники нарушали тое право и даже карали самовольно преступниковъ. Кто смѣлъ жаловатись на Полковниковъ? — Одѣтыи въ серебро и золото, украшенныи клейнодами, знаками своей власти, окруженныи многочисленною вооруженною свитою, съ азіятскою пышностію являлись они передъ народомъ — и города и села преклонялись, уважая ихъ военныи доблести и трепеща передъ ихъ властію. Въ народѣ воинственномъ, полудикомъ, иначе и быти не могло. Суровость, важность и гордость украинского Полковника XVI вѣка были розумною необходимостію.

Пышны, грозны, суровы были Полковники, но грознѣйшій и суровѣйшій изъ всѣхъ былъ Полковникъ Лубенскій Иванъ. Въ молодости, онъ славился между козаками упорствомъ и бѣшеною отвагою въ сраженіяхъ, что тогда почиталось найбольшею добродѣтелью и доставило ему потомъ полковничье достоинство. Покойную жену свою онъ любилъ, и таки дуже любилъ, но, считая неприличнымъ доброму козаку показывати якое-нибудь чувство, особливо къ женщинѣ, онъ обходился съ нею сурово, деспотически. „Баба — дрянь!“ часто говорилъ Полковникъ: „ни силы, ни характера! Кобы были на свѣтѣ однѣ бабы, давно бы ихъ всѣхъ перебили Татары. На что былъ Гетманъ Сагайдачный, добрая голова! а промѣнялъ жену за тютюнъ да люльку, — и еще сложилъ пѣсню:

Менѣ съ женкою не водиться,
А тютюнъ да люлька
Козаку въ дорозѣ
Снадобится!...“

Въ Крымскомъ походѣ, Полковникъ Иванъ заболѣлъ на пропастницу. Ему не совѣтовали ѣсти рыбу, для того, что пропастница не любитъ рыбу. „Вотъ, хорошо!“ говорилъ Полковникъ: „еще жь менѣ уважати на бабскіи капризы! Пропастница баба, а я, благодаря Богу, козакъ.“ И три года жестокая пропастница мучила полковника, и три года постоянно онъ ѣлъ рыбу и раки, говоря: „увидимъ, кто выиграетъ?“ Такъ и было: къ удивленію всего полка, на четвертый годъ пропастница оставила упертого Полковника.

Не дивно, что покойная Полковница, не смотря на богатыи парчевыи одежи, собольи шубы и альмазныи ожерелья, которыми щедро дарилъ ю мужъ, все скучала, тосковала, сохла и въ молодости умерла, оставя маленькую дочь Марину.

Умирая, она горько плакала и просила мужа любити и лучше обходитися съ дочерью... „Ты никогда ни въ чемъ не вѣрилъ менѣ,“ говорила она: „мою болѣзнь ты называлъ капризами, мои горячіи слезы водою, изъ которой ніякій Нѣмецъ не выварить ни капли горѣлки... Ты смѣялся надъ моею слабостію, и — вотъ, я умираю, рано умираю, оставляю дочь сиротою, все черезъ тебе. Да проститъ тебе Богъ; ты дѣлалъ свое дѣло, ты былъ мой начальникъ по закону Божію; не твоя вина, что ты не понималъ мене. Не доведи жь до того дочери; будь ей отцемъ и матерью, слышишь, Иване?... Слаба женщина, часто одинъ взглядъ убиваетъ ю...“

Полковникъ былъ ростроганъ; уже очистительная слеза роскаянія закрутилась было въ очахъ его; но вспомнувши, что онъ козакъ, Полковникъ пересилилъ себе, проглотилъ непрошенную гостью, вздохнулъ — и на похоронахъ жены напился до пьяна.

По смерти жены, Полковникъ сдѣлался еще сумнѣйшимъ; тайная задумчивость примѣшалась въ его характеръ; онъ запивалъ внутреннее безпокойство виномъ и майже кождого дня къ вечеру бывалъ въ такомъ состояніи, якъ-будьто сейчасъ вернулся съ похоронъ покойной жены. По утрамъ онъ часто ласкалъ Марину, но, подхмѣлившись, тотчасъ удалялъ ю, говоря: „Ступай себѣ, донько, въ свою свѣтлицу, у мене суть свои козацкіи дѣла: не пристало тебѣ ихъ слушати; ты такая, якъ твоя... царство ей небесное! Такъ ступай; не бойся, не росплачусь!...“

Полковникъ посылалъ за кобзаремъ и пилъ, и слушалъ его пѣсни, и кидалъ ему дробныи гроши; если пѣсня подобалась, то щелкалъ его пальцемъ по лбу, проговоривая: „врешь, сиромаха! не такъ! ты пьянъ и не выспался!...“

А иногда онъ потѣшался съ Герцикомъ.

Герцикъ былъ у Полковника что-то въ родѣ дурачка и пріятеля; его жизнеописанье немногосложно. Когда-то козаки розграбили и спалили одно польское мѣстечко. Что могло горѣти — сгорѣло, что могло убѣжати — розбѣжалось. Полковникъ Иванъ роскурилъ головнею изъ пожару свою люльку, сѣлъ на бочку и началъ судити плѣнниковъ. Привели хлопчика лѣтъ шестнадцати, съ быстрыми сѣрыми очима и коротко-подстриженною головою.

„Ты жидъ?“ спросилъ Полковникъ.

„Нѣтъ, я Нѣмецъ,“ отвѣчалъ хлопецъ.

„Врешь! ты говоришь якъ жидъ, смотришь якъ жидъ; а голову подстригъ, чтобы обмануть мене. Хлопцы! испытывати его, пока не признается, что онъ жидъ — да и повѣсити.“

„Ей Богу я Нѣмецъ, заѣзжій Нѣмецъ; я не воевалъ съ вами, я люблю васъ.“

„Спаси-Богъ за любовь. Такъ повѣсьте его не допрашивая.“

Хлопецъ упалъ до ногъ Полковнику, умолялъ о пощаду, обѣщалъ служити ему вѣрно до гроба и объявилъ, что онъ знаетъ всякіи науки, даже дѣлаетъ часы.

„Посмотримъ,“ сказалъ Полковникъ, вынимая изъ кишени часы въ видѣ великого яйца: „вотъ та штука третого дня стала — и ни съ мѣстца; я и встряхивалъ ю, и дулъ въ середину — ничего не помагаетъ, а штука дорогая, ваша, нѣмецкая. Коли поправишь сейчасъ — жити тебѣ въ свѣтѣ, а непоправишь — не сердись... Начинай!“

Хлопецъ, дрожа отъ страха, присѣлъ на землю и со страхомъ отворилъ часы. Но чѣмъ больше розсматривалъ, тѣмъ ставался спокойнѣйшимъ. Полковникъ не успѣлъ осудити десятка плѣнныхъ, уже Нѣмецъ, усмѣхаясь, подалъ ему часы.

„Хорошо,“ сказалъ Полковникъ съ удовольствіемъ прислушиваясь звонкому ходу маятника: „хорошо, а якъ зовутъ тебе?“

„Герцикъ.“

„Хлопцы! дайте Герцику кафтанъ и шапку; онъ поѣдетъ съ нами.“

Съ тѣхъ поръ Герцикъ остался при особѣ Полковника, увеселялъ его розличными штуками, дѣлалъ транспаренты, огненныи колеса, особливо же — строилъ удивительныи часы. Во всемъ Лубенскомъ полку была извѣстна такъ звана ходячая картина: на картинѣ той былъ изображеный млынъ, истый вѣтренный млынъ, въ якихъ Христіяне мелютъ муку; только та не молола муку, а перемеливала старыхъ бабъ на молодыхъ. Истинно!... День и ночь шевелились на томъ млынѣ папѣровыи крыла и въ одну дверь входили старыи — престарыи бабы; скверныи, прескверныи, — будьто лѣкарство отъ трясавицы; а въ другу выходили изъ млына молодыи молодички и дѣвочки свѣжіи, красненькіи, чернобровыи, полногрудыи, съ такими ямочками на щечкахъ, что поцѣловати хочется... Якъ жаль, что теперь перемерли уже люди, видѣвшіи тую ходячую картину Герцика: они бы розсказали про ню лучше насъ.

И еще былъ у Полковника Ивана вѣрный слуга Гадюка: вѣчно безъ шапки, босый, нечесаный, съ немытыми руками, съ нечеловѣчьими ногтями на рукахъ. На войнѣ онъ всегда былъ за Полковникомъ съ огромною палкою на плечу и съ фляшкою въ рукахъ; въ мирное время спалъ, якъ медвѣдь лѣтомъ, свернувшись въ клубокъ на полу, у порога полковничьей спальни, и готовилъ полковнику обѣдъ.

Про силу Гадюки до сихъ поръ ходятъ преданія межь простолюдинами въ Пирятинѣ. Одинъ только Гадюка могъ безкарно говорити Полковнику горькіи истины, противорѣчилъ ему и даже сварилъ, якъ на ровного. Иногда Полковникъ напомнилъ Гадюцѣ, что онъ слуга и привелъ его къ молчанію. Гадюка склонилъ голову, сверкнулъ изъ подлобья очима и замолчалъ; но ночію пошелъ до млына, снялъ огромный жерновый камень, принесъ его и завалилъ нимъ двери полковничьей спальни. Рано Полковникъ хотѣлъ выйдти — не можно, не пускаетъ камень.

„То твои штуки?“ спросилъ изъ-за дверей Полковникъ.

— „Мои,“ хладнокровно отвѣчалъ Гадюка.

„Отвали камень.“

— „Ты панъ, старшій, сильнѣйшій отъ мене: тебѣ то легче сдѣлати.“ —

„Да я не могу.“

— „А мнѣ не хочется.“ — И сказавши тое, Гадюка вышелъ изъ комнаты. Позвали десять козаковъ, и на силу они отодвигнули отъ дверей камень. Полковникъ вышелъ, посмотрѣлъ на камень, покачалъ головою, засмѣялся и возвавши Гадюку, далъ ему великій стаканъ горѣлки.

(Продолженіе слѣдуетъ.)

Ночь зимовая

(Два образки.)

I.

Ночь была дика, зимовая. По улицамъ бушевалъ полночный вѣтеръ, и никто изъ горожанъ не проходилъ ними; только сюда туда проѣзжали Панскіи повозы, глухо гуркотая по замерзлому бруку. Молодый, богатый, веселый графъ Станиславъ давалъ подъ тотъ же часъ велелѣпный баль, пиръ найоказальшій той зимы; великій свѣтъ столицы былъ къ нему спрошенъ. Дворецъ перемѣнился въ чародѣйное сѣдлище духовъ. Яркіи свѣтила, порозвѣшаныи густыми рядами по комнатамъ, блестѣли якъ великіи перлы, розливая огненныи струи по пространному подворью и сосѣднимъ улицамъ, а пламя походней и несчисленныхъ лампадъ розсылало теплоту въ окрестность дворца на перекоръ проницательной стужи. Для наблюданія порядка порозставляно сторожей и придворныхъ слугъ, такъ чтобы врывающіися со всѣхъ сторонъ толпы любопытливыхъ людей низшого сословія, привабленныхъ великолѣпнымъ зрѣлищемъ, не задерживали съѣзжающихся совсюду гостей.

Хотя внѣшняя часть дворца графа Станислава блескомъ своимъ плѣняла зрѣтелей; но внутренное его украшеніе превышало все, что доселѣ кто видѣлъ. Пространныи, богато пріоздобленныи комнаты смѣнились въ цвѣтущіи огороды Италіи. Бальсамическое благоуханіе густо порозставляныхъ деревъ помаранцовыхъ и заграничныхъ цвѣтовъ розливалось по простору комнатъ, сіяющихъ отъ золота и серебра ослѣпительнымъ блескомъ такъ, что счастливымъ высокорожденнымъ зрѣтелямъ казалось, яко бы они перенесены были мимовольно подъ чудовное небо Италіи въ край роскоши и изнѣженія. Графъ Станиславъ былъ первый, который съ надсвычайными издержками завелъ столько улюбленныи теперь зимовыи огороды.

Мимо теплоты, огрѣвающей прозябшее тѣло, не было видно въ комнатахъ ни одной печи, бо за помочію искусныхъ руръ и трубокъ, прикрытыхъ драгоцѣнными покрывалами, огрѣвался воздухъ во внутри дворца и наполнялъ его пріятною лѣтнею теплотою. Кромѣ того графъ Станиславъ, неисчерпаный въ помыслахъ, прилагодилъ все такъ хорошо, что въ комнатахъ, сѣняхъ и галереяхъ его дворца можно было совершати стомилевое путешествіе въ полгодинной прогульцѣ. Въ переднемъ покоѣ цвѣли и воняли цвѣты южныхъ сторонъ Франціи, дальше плѣняли око пучки и пестрыи чашечки цвѣтовъ Испаніи, по розличнымъ мѣстцамъ блестѣли испанскіи яблока въ тѣни темнозеленого листья. Въ иной комнатѣ представлены были Альпы; дерева и кусты, ростущіи только по высокимъ горамъ, стояли въ нѣякомъ отъ себе отдаленіи, потомъ являлися чѣмъ разъ рѣдше, наконецъ украсилась полумертвая природа тамъ и сямъ одинокимъ альпейскимъ цвѣточкомъ. Дальше представлялся видъ чѣмъ разъ мильшій оку, просторъ все розширялся, въ отдаленіи блескотѣло море синимъ своимъ зерцаломъ, а изъумленный путешественникъ узрѣлъ себе въ салѣ, представляющей чудесную Италію, край помаранчь и Мадонны, край солодкой лѣности и мягонькихъ тоновъ Беллини. Боковыми галереями можно было достатись до поважной тишины монашеского житія Испаніи, где звуки гитаръ роздавались межь розвалинами Альгамбры. Наконецъ открылись любопытному оку краи Востока, съ пальмовыми деревами и минаретами, съ благовоньемъ розъ и чародѣйныхъ цвѣтовъ. Съ помочію множества искусно перемѣняющихся образовъ и картинъ продолжался сей упоительный видъ безконечно. Очаровательное впечатлѣніе подносилось еще содѣйствіемъ укрытой оркестры, котора играла соотвѣтныи всякой краинѣ мелодіи.

Не меньше занимательный видъ, якъ краснописно украшеныи комнаты, представляли запрошеныи на пиръ достойныи гости, а именно женщины. Найкрасшіи цвѣты столицы являлись на подобіе красавицъ-Русалокъ, пріодѣтыхъ по найновѣйшей Парижской модѣ, едва дотыкаясь атласовыми черевичками воскованного полу. Мужчины богато убраныи бѣгали отъ красавицы къ красавицѣ съ поклонами и солодкими словы якъ зачарованныи фигурки.

Молодый графъ Станиславъ, взорецъ красоты и салонового уложенія, пріодѣлся въ якійсь уборъ народовый, сіяющій дорогими каменями и золотомъ. Съ найживѣйшою привѣтливостію и сладкорѣчіемъ принималъ онъ кождого нового гостя и сыпалъ именно дамамъ столь много ласкательныхъ словъ, сколько лишь могъ вынайти ихъ въ салоновомъ языцѣ.

Не только памяталъ онъ о томъ, дабы убавити око и ухо спрошенныхъ гостей, но не забылъ и о ихъ желудку. Множество бюфетовъ въ искусныхъ пещерахъ, умаеныхъ альтанахъ, манило пришельцевъ найвкуснѣйшими яствіями, виномъ южныхъ краевъ, такъ что и правдивыи знатоки не знали уже ничего ни отняти ни додати, и удивляли только щедрость и розумъ господаря.

Веселіе и жизнь розгульная владѣли въ комнатахъ графа Станислава. Всюда радость, забавы и жарты; только за салями краины Востока вселилось изумленное пристрастіе. Тутъ укрытый отъ салонового свѣта и окруженый только лучшими игроками графъ Владиславъ держалъ банкъ. Тутъ выигрывано и проигрывано тысящи. Банкъ и игроки обходились тутъ съ золотомъ якъ съ водою, а если одинъ или другій проигралъ нѣсколько сотъ люйдоровъ, то верталъ до головного салона съ выразомъ притворного хладнокровія.

Ночь зимовая становилась чѣмъ разъ грознѣйшею, студень дошла до высокой степени, звѣзды сверкали и блестѣли еще яснѣйше на безконечномъ небесъ сводѣ. Любопытный народъ розбѣжался наконецъ изъ передъ дворца и сторожи отступили.

(Кон. слѣд.)

Извѣстія науковыя

— Изъ Вѣд. „Вѣстника“ съ дня 28. Септ. довѣдуемся, что Его Величество, нашъ милостивѣйшій Монархъ благоволили потвердити предложеніе министерства наукъ и богослуженія касательно поставленія постоянныхъ дѣйствительныхъ русскихъ катихитовъ при тѣхъ галицкихъ училищахъ, въ которыхъ они до нынѣ только провизорично поставлены были. Тіи же русскіи катихиты, именованіе которыхъ въ короткомъ времени послѣдуетъ, будутъ поставлены на ровнѣ съ катихитами латинского обряда. —

Министерство просвѣщенія именовало суплента при гимназіи въ Тернополѣ г. Ф. Погорецкого дѣйствительнымъ учителемъ при тойже гимназіи.

— Г. Аѳанасіевъ, членъ статистического Кіевского общества, составляетъ современно „Малорусскій словарь,“ въ которомъ находитися будутъ почти исключительно слова, черпаныи съ живыхъ устъ народа.

— Въ Вѣденьскомъ всеучилищѣ будутъ преподаватись въ теченіи зимового курса 1854 школьного года слѣдующіи словенскіи предметы: „Грамматика старословенская, о новѣйшихъ памятникахъ словенской литературы и о лѣтописи Нестора“ проф. Миклосичемъ: „Грамматика польского языка“ г. Кавецкимъ: „Языкъ россійскій“ г. Залескимъ: „Языкъ чешскій, и Слогъ и литература чешска“ г. Шемберою, наконецъ „Стенографія въ чешскомъ языцѣ“ г. Гегеромъ.

— Въ Пештянскомъ всеучилищѣ преподавати будетъ въ семъ году г. Ференчь „Литературу словенскую.“

— Дня 14 Сент. обходилъ славный путешественникъ и писатель Александеръ Гумбольдъ 85ую памятку своего рожденія въ добромъ здоровьи. Нѣкоторыи остроумныи люди сровниваютъ его съ маршаломъ Радецкимъ: яко бо Радецкій есть старый и крѣпкій богатырь на полѣ войнъ, такъ есть А. Гумбольдъ великій богатырь на полѣ наукъ.

— Въ Брунсвику воздвижено велелѣпный памятникъ во честь славного нѣмецкого писателя Г. Е. Лессинга, или лучше Лесника[?], происходившого изъ словенской родины Лужицкихъ Сербовъ.

— На памятникъ, имѣющійся воздвигнути во честь нѣмецкого философа Канта въ Королевцѣ, собрано доселѣ 2000 таляровъ.

Замѣчанія господарскія

— По найновѣйшимъ техническимъ изслѣдованіямъ стоитъ сила теплоты дровъ розличного рода въ слѣдующемъ соотношеніи: 100 фунтовъ елового дерева производитъ такуюже теплоту, яку справляетъ 58 фунтовъ дубового, 59 грабового, 63½ яворового, 66 березового, 70 букового, 89 соснового, 91 вербового, 92 тополевого а 107 липового. Такимъ дѣломъ есть липовое дерево что до производимой теплоты найгоршее; къ тому удостовѣрились техники, что березовое дерево лучше есть на опалъ якъ буковое.

— Гнилый сплавъ (плынъ) у пчелъ. Общество нижне-австрійскихъ пчеловодчиковъ, сошедшись передъ нѣсколько мѣсяцы ради совѣщаній, застановлялось съ особлившимъ уваженіемъ надъ хоробами пчелъ. За найвредливѣйшую немощь узнано одногласно такъ званый гнилый сплавъ. Она показуется тѣмъ способомъ, что хворыи пчелы уроняютъ изъ себе въ большей мѣрѣ якійсь темно-червоный, дуже смородливый плынъ, который увидѣти можно у очка и на досчинкахъ у споду во внутрѣ улей. Противъ той немощи не нашли пчеловодчики доселѣ ніякого средства: понеже однакожь она заразлива, такъ что въ короткомъ времени и найбольшу пасѣку погубити можетъ: для того совѣтуется, дабы, якъ только знаки оной немощи въ которомъ улѣ покажутся, таковый сейжечасъ изъ пасѣки отдалити и уничтожити. — При той способности говорено такожь о такъ зовимомъ свычайномъ сплавѣ. Причиною сей немощи бываетъ наглое охладѣніе улей, особливо когда на веснѣ послѣ теплой погоды случится нечаянно холодная слота. Въ соломянныхъ уляхъ показуется она рѣдше, понеже тіи суть теплѣйши, якъ деревянныи. Хороба тая не есть заразлива: средства противъ ней поданы слѣдующіи: спроваженье теплѣйшого воздуха, старанное чищеніе улей, особливо же кормленіе пчелъ добрымъ старымъ медомъ.

— Обкладанье овощныхъ деревъ цеглою. Опытныи садовники замѣчали отъ давна, что овощныи дерева, обложеныи у коренья цеглами, ростутъ далеко сильнѣйше и роскошнѣйше, якъ не обложеныи; происходитъ се отъ того, что цегла не вытягаетъ изъ земли поживныхъ соковъ, которыми обыкновенно тучатся сосѣдныи былины и растѣнія, и такимъ дѣломъ тѣми соками напавается единственно овощное дерево. Къ тому прикрытіе земли цеглою препятствуетъ испаренію земли и вредливому дѣйствію солнца.

— Новооткрытая американская швальня (машина до шитья) находится теперь уже и въ Вѣдни. Машина та, составлена весьма остроумно и съ великимъ знаніемъ швального искуства, можетъ употреблятись къ шитію всякихъ веществъ. Робота на ней идетъ дуже скоро и всею машиною можетъ управляти даже дитя съ великою легкостію. По исчисленіямъ выробляетъ она въ десять разы больше якъ одна швачка въ продолженіи того самого времени и выгодна есть особливо для шитія веществъ въ большемъ количествѣ.

Седмичныя извѣстія

Львовъ. Дня 3. с. м. о 8. годинѣ совершалъ ВЧ. Крылошанинъ М. Куземскій Божественную литургію въ Церквѣ Успенской, которой присутствовали ученики училища образцевого (Musterschule) со своими Учителями при началѣ года школьнаго 1854, съ которымъ помянутое училище приходитъ подъ управленіе Всечестнѣйшой и Всесвѣтлѣйшой Митрополитальной греческо-каѳолической Консисторіи. Пѣніе было обыкновенное наше церковное, но гармонійно произнесенное учениками Института Ставропигійского: оно было такъ прекрасное, что не могло не тронути глубоко сердецъ присутствующой молодежи, дабы благодарити Богу и Его Имп. цар. Апостольскому Величеству Францу Іосифу I, и дабы молити Духа св. Просвѣтителя и Утѣшителя, чтобы съ Его помощію совѣстно успѣвати въ наукѣ для блага Отечества по желанію Его Величества, Императора и Царя нашего, которому да дастъ Господь Богъ многая лѣта!

— Дня 4. с. м., въ день тезоименія Его Величества, священнодѣйствовалъ Пресв. Епископъ Іоаннъ Бохеньскій съ крылосомъ митрополитанскимъ, торжественную литургію, которой присутствовали Его Прев. Г. Намѣстникъ нашъ краевый съ чиновниками мірскими, воинство, и питомцы здѣшняго русского сѣменища. Въ концѣ литургіи пѣваны были имнъ амвросіянскій: Тебе Бога хвалимъ и многолѣтствіе Его Величеству, милостивѣйшему Монарху. Такожь для учениковъ первой, русской гимназіи отбылась св. литургія въ костелѣ Бернгардинскомъ за многолѣтствіе Монарха.

— Его Величество, россійскій Царь пребывалъ отъ дня 24 до 28 м. м. въ Голомуцу, где отбывались великія войсковыи маневры. Кромѣ Великихъ Князей царевича Александра и его сына Николая, были съ Нимъ въ Голомуцу такожь князь маршалъ Паскевичъ, генералы Орловъ, Философовъ, Чечевичъ, Лѣвенъ, Гринвальдъ, полковники Ясимовичъ, Паткуль и Адлербергъ, державный канцлеръ Нессельроде, посолъ при австр. дворѣ Маендорфъ, тайныи совѣтники Кудрявскій и Сакенъ, и державный совѣтникъ Енохинъ. Дня 28 о 10 годинѣ вечеръ поѣхалъ Его В. Царь россійскій со своею свитою мимо Щакову до Варшавы.

— По телеграфической вѣсти проѣзжалъ Его Величество, нашъ Монархъ въ путешествіи своемъ до Варшавы дня 3 с. м. о 10 годинѣ передъ полуднемъ мимо Щакову въ сопровожденіи Его в. Архикнязя Кароля Людвика и Его В. Короля Пруссъ, съ которымъ съѣхался былъ Его Величество въ Козлю.

— Дня 26 м. м. играло въ Голомуцу наразъ 32 пишемъ: тридцять три[?] войсковыхъ гудебныхъ бандъ: съ того можно заключити, въ якомъ великанскомъ розмѣрѣ отбывались тамъ войсковыи парады.

— Нѣкоторыи временописи возвѣщаютъ „съ достовѣрныхъ жерелъ,“ что сватьба Его Величества, нашего Монарха опредѣлена на 24 Авг. 1854.

— Касательно открытія короны св. Стефана сообщаемъ еще нѣкоторыи извѣстія: Еще въ Сентябрѣ 1849 г. донесено в. правительству съ Видина, что коронныи знамена закопалъ былъ въ Оршавской окрестности мадярскій бѣглецъ Семере. Въ слѣдствіе того роспочались тамъ поиски, которы потомъ прервано. Особлившій случай понудилъ однакожь къ предпріятію новыхъ изслѣдствій: когда бо весною с. г. на долинѣ коло холма Аліону близъ Оршавы стала великая вода, постановилъ Кошутъ, узнавшій о томъ заводненіи за границею, искати способу, якъ бы знамена тіи въ свои руки достати. Къ той цѣли подкуплено было нѣсколько особъ, которы имѣли ихъ ночію выкопати и отдати потомъ Кошуту. О тѣхъ замыслахъ узналъ заблаговременно ц. к. подмаршалъ Кемпенъ, и сейчасъ поручилъ маіору Каргеру обновити въ окрестностяхъ Оршавы точнѣйшіи поиски. Окрестность тую обставлено доброю стражею — и ото, поймано разъ одного 19 лѣтного жилка, укрытого въ тамошнихъ мочарахъ, который имѣлъ исполнити волю Кошута. Съ другой стороны изъявилъ бѣглецъ Семере въ Парижу, узнавшій о замыслахъ Кошута, что „лучше хочетъ передати закопаныи драгоцѣнности правительству, якъ соизволити, дабы они попались въ руки сбабѣлого Кошута, который привелъ народъ на пропасть пагубы.“ Дня 28 Авг. с. г. прислано подм. Кемпену съ Парижа писменное донесеніе, составленное по указаніямъ самого же Семере. Съ помочію тѣхъ указаній приступилъ маіоръ Каргеръ къ близшимъ изслѣдованіямъ и приказалъ дня 7 Сент. роскопывати землю близъ холма Аліону. На другій день о 8 годинѣ рано ударили мотыки двохъ копающихъ граничаровъ о желѣзную раковь, въ которой открыто коронныи драгоцѣнности.

— Въ городѣ Кенигсбергу, где Кантъ съ нѣмецкимъ хладнокровіемъ писалъ свою „Критику чистого розуму,“ застрѣлился сими днями одинъ 60 лѣтный старикъ съ поводу, что нѣка молодая дѣвочка непріймала любовныхъ его аффектовъ!

— Въ Бельгійскомъ городку Ипакеръ[?] живетъ женщина, котора отъ Мая 1818 года ничего не ѣстъ, а отъ Марта 1822 не пьетъ ничего. Еще въ г. 1826 съѣхала была туда комисія, состоящая съ лѣкарей, котора пребывая тамъ 4 недѣль, потвердила подъ клятвою, что въ продолженіи того времени женщина сія не имѣла въ устахъ ни кусника яствій ни крапли якого напитка. Дня 20 м. м. обходила она 66 годовщину своего житія. Лѣкари и природоиспытатели заходятъ въ голову, якъ можно такъ долго жити безъ корма и напитка.

— Курсъ грошей на бирзѣ Вѣденьской дня 1 Окт. Ажіо ц. червонцевъ 14¾, серебра 10.

Исправленіе. Въ предъидущемъ числѣ нашей Временописи случилась на стр. 345 въ 7 строч. съ долу I. передѣлки ошибка; тамже должно быти: Г. Гушалевичъ преподаетъ „религійную науку“ для Русиновъ въ 2 высшихъ классахъ Доминиканской гимназіи а въ 6 низшихъ г. Ю. Сембратовичъ.

(Слѣдуетъ Число 31. „Поученій Церковныхъ“)

Отъ Редакціи

Съ нынѣшнимъ числомъ начинается теченіе третьяго четвертьгодія „Зори Галицкой.“ Тѣхъ почт. Читателей нашихъ, которы на сіе четвертьгодіе еще не предплатили, просимъ о скорое надосланіе предплаты; всѣхъ же прочихъ, которымъ недостаютъ или недоставати будутъ якіи числа нашей временописи, просимъ упоминатись у насъ о тіиже незапечатанымъ и нефранкованымъ листомъ. При томъ замѣчаемъ, что можно еще немного ексемпляре нашей временописи отъ 1 до нынѣшняго числа по обыкновенной цѣнѣ получити.

Примечания

  1. Въ лекціяхъ „О лѣтописи и житіи Нестора,“ преподаванныхъ нимъ въ Вѣденьскомъ всеучилищѣ 1851. г.

    К тексту