Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Число 30. 16. (28). Вересня 1853 - Оригинал

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Да будетъ миръ!

Да будетъ миръ на Руси всей
Межь неученымъ и ученымъ:
Намъ надобно теперь людей
Къ дѣламъ великимъ и священнымъ.
Такъ кто ученый, да учитъ
Другихъ съ охотой, снизхожденьемъ,
А неученый — да молчитъ,
И да пользуется ученьемъ.

Да будетъ миръ, бо ужь и такъ
Междоусобій много было,
И тѣхъ пристрастныхъ споровъ, дракъ,
Что вспоминати ажь не мило;
Вся древня лѣтопись полна
Изъображеньемъ борьбъ и военъ;
Но въ мирѣ днесь всѣ племена,
И ты, нашъ роде, будь спокоенъ!

Да будетъ миръ, бо то и встыдъ
За букву, за языкъ сваритись,
Когда еще полнѣйшій видъ
Не могъ у насъ дотоль розвитись;
Когда еще не былъ такій
Писатель межи Русинами,
Чтобы рекли о немъ: то свой,
То нашъ и духомъ и словами.

Да будетъ миръ, бо нужно намъ
Трудитись всѣмъ по Божьей волѣ,
Народный созидати Храмъ,
Сѣяти на пустынномъ полѣ:
А въ непогоду, въ бурный часъ
Робота всяка перервется,
И недругъ обругаетъ насъ,
И злобнымъ смѣхомъ засмѣется.

Да будетъ миръ, бо ужъ давно
Мы въ дѣлѣ важномъ согласились:
Приняти отъ Старыхъ оно,
Чѣмъ передъ свѣтомъ прославились,
А именно: тіи слова,
Въ которыхъ наша жизнь и сила, —
Да не смотримъ: что и Москва
Языкъ свой ними украсила.

Да будетъ миръ, да пишетъ всякъ
По собственному розсужденью,
И что и що, и якъ и какъ,
По слуху иль обыкновенью.
А где прекрасный и объемъ
И чисто-русски будутъ звуки,
Тамъ всѣ мы съ радостію прильгнемъ,
То жь сдѣлаютъ и наши внуки.

Да будетъ миръ, — иль если кто
Начнешь спорити за азбуку,
Не сѣй же намъ сквозь решето
Свое самую чорну муку;
Не называй своихъ друзей,
Занятыхъ тѣми же трудами,
Преданныхъ Матери своей:
„Ея невдячными сынами!“

Богданъ А. Д.

Вспоминки старословенскія

VII.

Соотношеніе древныхъ Словенъ къ ихъ божествамъ. Поганскіи предки наши изражали свою зависимость отъ высшого существа именно тѣмъ, что признавали надъ собою покровительство нѣкоторыхъ божищъ. И такъ, всякій вѣкъ жизни препоручано покрову нѣкого божества, съ чѣмъ соединены были розличныи обряды.

Головнымъ божествомъ, покровительствующимъ все житіе человѣка, уважано божество Жива. Божище убо тое воображано себѣ яко мужеску и женскую стихію въ соединеніи, и приписывано ему, будьто оно даетъ, удерживаетъ и розвиваетъ а потомъ погубляетъ и уничтожаетъ все житіе. Такимъ дѣломъ божество Жива было вообще жизнедательнымъ существомъ. Тоеже существо подъ образомъ божища Поренука имѣло попеченіе надъ дѣтьми въ материнской утробѣ, и яко женская стихія подъ именемъ Злата-Баба бдѣло надъ породами. По той причинѣ приносили мужи во жертву молодыи звѣрята божищамъ Живѣ, Поренуцѣ и Златой-Бабѣ. — Въ дозрѣлшемъ вѣцѣ бдѣла надъ человѣкомъ Лада, богиня любви, которой преимущественно покланялись дарами молодыи женихи. — Надъ сопругами имѣли особливое попеченіе: Лель (любовь) Дѣдъ (взаимная любовь) и Полель (сопружество). Въ народныхъ пѣсняхъ донынѣ сохранились израженія: Дѣдъ-Ладо! Лель-Полель! которыи нужно уважати яко возванія тѣхже божищъ.

Въ кождомъ народѣ встрѣчаемъ освященныи обряды, вводящіи дѣтей въ общественное житіе. Такимъ обрядомъ у поганскихъ Словенъ, были пострижины. Родители давали 7. лѣтнымъ дѣтямъ въ первый разъ торжественно стрегчи волосье; при томъ случаѣ надавано дѣтямъ имена, посвящено ихъ богамъ, научая познавати божескіи силы и величіе; остриженныи же волосы складано въ жертву Богамъ. На томъ обрядѣ основанъ свычай стриженія волосовъ уже во временахъ поганскихъ въ цѣлой Словенщинѣ.

Якъ пришествіе на свѣтъ человѣка, такъ и его отшествіе изъ свѣта соединено было съ побожными обрядами. Мертвыхъ хоронено двоякимъ образомъ: или похоронено ихъ якъ обыкновенно въ гробѣ, или сожжено и пепелъ въ похоронныхъ блюдахъ складано въ землю. Однакожь похороны были въ большемъ обыкновеніи. Они отбывались слѣдующимъ способомъ: Обмыто мертвого, вынято внутренности, наполнено благовонными мастями, сошито розпоръ якъ найстараннѣе и мащено снова все тѣло. Въ гробѣ складано обыкновенно всѣ вещи, которы покойнымъ въ житіи были милыми, яко: оружіе, коня, гроши и пр. Тѣло укладалось на взнакъ, лицемъ въ гору, или такожь въ сидячей поставѣ. На гробахъ насыпывано землю и каменья, яко нагробіе, и съ тѣхъ то временъ удержались именно на Руси и въ Польщѣ надгробныи насыпы, извѣстныи подъ именемъ: могилъ или кургановъ. Въ Чехахъ хоронено мертвыхъ въ лѣсахъ и по полямъ, давано имъ подарки для духовъ, надъ мертвымъ ставляно хлѣбъ и свѣчу, яко жертву для божествъ смерти. Послѣ похоронъ брали присутствующіи на лице маски и кидали по-за себе каменья, землю и дрова. На перекресткахъ (крестовыхъ дорогахъ) воздвигали каплички для божищъ смерти и за души мертвыхъ.

Сожженіе тѣлъ случалось рѣдше, и тогда обыкновенно ишли на всесожженіе за мужами вѣрныи жены. Послѣ похоронъ отбывались пиры, званныи тризнами и стынами[?].

Понеже древныи Словене вѣрили въ безсмертіе души, то сготовляли таковыи тризны во честь покойниковъ ежегодно; тризны тіи были извѣстны у Поляковъ подъ бесѣдою дѣдовъ или праздникомъ стариковъ. Словене вѣрили даже, что души мертвыхъ присутствуютъ и участвуютъ въ такихъ тризнахъ, для того запрашали ихъ торжественно на гостину, а при концѣ изганяно тѣми словы: „Вы душечки наѣлись, напились, бывайте здоровы, оставите благословеніе живымъ, а сему дому миръ и тишину.“

Посмертное состояніе душъ воображали себѣ древныи Словене надто смыслово; вѣрили бо въ соединеніе души съ тѣломъ, и для того давали мертвецамъ до гробу оружіе, яствія, гроши и пр. Литовцы, пребывавшіи долше въ поганствѣ, представляли себѣ посмертное состояніе совсѣмъ такимъ, якимъ было предсмертное на земли, а только украшали оно себѣ совершеннѣйшими радостями и роскошами и думали, что тамъ будутъ: веселое общество, хорошіи жены, вкусныи яствія, солодкіи напитки, въ лѣтѣ бѣлое свѣжое одѣнье, въ зимѣ теплыи шубы, пріятный отпочинокъ на великихъ мягонькихъ ложахъ, неизмѣнное здоровье, веселья, игры и всякіи радости. Жилище покойныхъ именовалось Нева или можетъ нива, съ чемъ вѣроятно стоитъ въ отношеніи и богиня мертвыхъ Нія. Судицы судили мертвыхъ и опредѣляли имъ нагороды. Когда еще замѣтимъ сіе обстоятельство, что во всѣхъ словенскихъ нарѣчіяхъ находится множественное число слова небо, яко: небеса и неба, то легко можно домыслитися, что Словене вѣрили въ большее число небесъ, въ которыхъ мертвыи по розличнымъ степенямъ своего совершенства помѣщались.

Духъ и душа, въ словенскомъ языцѣ имѣетъ тое же само происхожденіе, что дуновеніе или отдыханіе. Предки наши воображали себѣ оживляющее существо человѣка въ дуновеніи, будьто существо съ воздухомъ сходственно, и такимъ дѣломъ найтоншее, найнѣжнѣйшее. И яко воздухъ всякому созданію къ жизни конечно нуженъ: такъ имѣла въ немъ человѣческая душа найлучшее изъображеніе. Кромѣ того представляно себѣ душу въ подобіи птицы, котора опустивши тѣло мертвого, дотолѣ не имѣла сопокою, пока тоеже не сожжено или не похоронено. Воображано ю найчастше въ видѣ голубки, чего доказательствомъ есть именно надпись на гробѣ польского короля Болеслава Храброго: Hic jacet in tumba princeps, gloriosa columba (здѣсь лежитъ во гробѣ князь, славная голубка).

Дружба, гостепріимство и почитаніе старшихъ были всегда найкрасшими свойствами Словенъ. Другъ уважанъ былъ ровно яко родственникъ, и оттуду то до сихъ поръ сохранилось межь Сербами, такъ зовимое побратимство, якого примѣра не встрѣчаемъ больше у жадного съ народовъ. Побратимство состоитъ въ томъ: двѣ особы познакомившись и полюбившись, даютъ себѣ торжественное приреченіе взаимной любви и помощи, и съ того времени стаются найвѣрнѣйшими, нерозлучными друзьями во всѣхъ случаяхъ жизни. Такій другъ именуется „Побратимомъ въ Бозѣ.“ Такимъ дѣломъ побратимство уважается у Сербовъ за сродство по душѣ а не по крови, яко родня отъ Бога а не отъ человѣка, которая съ той причины должна быти неповрежденною, неоскверненною. Якъ мужчины, такъ и женщины завязываютъ межь собою подобную дружбу, и такіи подружки зовутся „посестримы.“ О томъ обычаѣ поминаетъ Тальви съ почестію и говоритъ межь прочимъ: „У Морлаковъ вознеслась дружба на нѣкій степень религійного освященія. Я былъ свидѣтелемъ, когда двѣ дѣвицы въ церкви въ Перузицѣ присягали себѣ посестримство. Давши себѣ торжественнымъ образомъ святое приреченіе взаимной дружбы, видно было, яка радость изъ очей тѣхъ посестримъ сіяла. Есть то доказательствомъ, якъ нѣжныи чувства грѣются въ сердцахъ людей тѣхъ необразованныхъ.“ Къ тому хорошій тотъ и священный обычай предрекаетъ слабому защиту а опущенному помощь во всякихъ случаяхъ. Есть то безспорно найкрасшее свойство народа, доказывающее о искренномъ Словенъ человѣколюбіи и добросердечіи, и сожалѣемъ надъ тѣмъ дуже, что у нынѣшнихъ Словенъ съ изъятіемъ Сербовъ изъ обычая того само только имя остало. Найстаршіи лѣтописцы хвалятъ такожь гостепріимство Словенъ, которое было такъ необмежено, что ради того ни нуждныхъ ни жебраковъ у нихъ не бывало, якъ о томъ говоритъ Гельмольдъ: „Не знаю благочестившого народа якъ Словенъ ради ихъ гостепріимства. Когда кто изъ нихъ пригнетенъ болѣзнію или лѣтами, есть объязанностью родины взяти его въ свое попеченіе. Дружба убо и любовь къ родителямъ есть у Словенъ найвысшимъ достоинствомъ. Для того нѣтъ у нихъ ни бѣдняка ни жебрака.“ Гостепріимство тое было столь необмежено, что во время роботы выходя въ поле и не затворяя дверей, — бо ради сей благодѣтели не было у нихъ ни даже причины опасатись злодѣя, — оставляли хлѣбъ и сыръ на столѣ, чтобы путешественникъ, посѣщающій случайно ихъ хату, нашелъ нужное пропитаніе.

Почтеніе, якого дознавали старшіи кромѣ попеченія, было всегда соединено съ первоначаліемъ въ родинѣ, того ради были старики начальниками родинъ и громадъ и въ томъ достоинствѣ исполняли разомъ домашніи богослужебныи обряды.

Художество и умѣніе. Истуканы божищъ, отъ части до нынѣшняго дня сохраненыи, суть доказательствомъ, что Словене изъ давенъ знали ваятельное искуство. Старинныи лѣтописцы удивляютъ часто красоту ваятельныхъ дѣлъ, якими обыкновенно украшаемы были стѣны храмовъ, и то доказываетъ, что Словене любовались въ ваятельномъ искуствѣ и привели оно къ значительному совершенству. Кромѣ того искуства любили Словене найбольше гудьбу и пѣніе, чувствуя въ себѣ особливый даръ и наклонность къ тому хорошому умѣнію, якъ о томъ доселѣ свидѣтельствуетъ неисчисленное множество народныхъ нашихъ пѣсней.

Письмо знали Словене уже во временахъ идолопоклонства, чего доказательствомъ само названіе священниковъ, которы для того звались кнезами, понеже розумѣли книги т. е. письмо, и содержащіися въ нихъ науки; и утверждаютъ даже преданія лѣтописцевъ, что законы свои на доскахъ писали. Якое однакожь письмо ихъ было о томъ не можемъ рѣшительно сказати, понеже не остало намъ изъ него ніякихъ памятниковъ. — Тѣмъ дѣломъ были у Словенъ книги и знаніе уже во временахъ поганства, и отъ того легко заключити можно, что они имѣли такожь нѣкій родъ школъ, пишетъ бо Балбинъ: „школа поганска была въ Будечѣ, чешскомъ городѣ въ Сланскомъ округу, недалеко горы Рипы, и къ той магической Зороастра школѣ стремилась вся чешская шляхта (ad hanc magicam et Zoroastris scholam tota properabat bohemica nobilitas.)“ По преданію объучались въ тойже школѣ такожь Любуша и Премыслъ.

О образу жизни Словенъ упоминаемъ лишь коротко, что они преимущественно занимались земледѣліемъ и скотопашествомъ. Торговля однакожь процвѣтала у нихъ уже передъ воведеніемъ Христіанства и посредствомъ ней воздвиглись великіи города. Такожь рудокопнею занимались древныи Словене, но тую въ большей части уступали чужинцамъ. Надовсе однакожь не любили войны, хотя въ нуждѣ доказывали свою храбрость, именно, когда ишло о защищеніе отечества. У нихъ не было божища войны, якъ у иныхъ народовъ; бо Словене были преимущественно земледѣлческимъ, миролюбивымъ народомъ.

Гв. Ц.

Мачиха и Панночка

Украинская повѣстка.

V.

(Конецъ.)

Раненько встала Панночка, умылась студенною водою, помолилась Богу и вышла въ лѣсъ посмотрѣти на братей Ивановъ. Утро было во всей красѣ: солнце ярко играло на росистой темной зелени дубовъ и ясеней; сѣтковая тѣнь отъ вѣтвей ихъ роскинулась по дорозѣ; въ свѣжомъ воздусѣ вѣяло вонями дикой мяты; сѣрый заяцъ весело скакалъ межь орѣшникомъ; птицы привѣтствовали ясный день громкими пѣснями; въ чащѣ лѣса свистѣли дрозды, стонали иволги; въ кустахъ пѣли малиновки, а веселый кобчикъ, кружась надъ боромъ, рѣзкими криками своими будилъ дальнее ехо. Якъ прекрасно всякое твореніе Боже! хорошъ бываетъ и лѣсъ.

Долго смотрѣла Панночка на дорогу, теряющуюся между лѣсомъ — на дорозѣ никого не было; сумно стало Панночцѣ, такъ сумно, что она хотѣла заплакати. Ажь тутъ — передъ нею, якъ изъ земли выросла старушка, въ синей юбцѣ, въ лаптяхъ съ посохомъ въ руцѣ, съ кошикомъ и тыквою за плечами.

Вы вѣрно не разъ видѣли лѣтомъ такихъ старушекъ; онѣ идутъ со всѣхъ сторонъ Руси поклонитися святынѣ Печерской въ Кіевѣ.

Подошла старушка къ Панночцѣ, и начала просити милостыни.

— Ты вѣрно на богомолье? спросила Панночка.

— Да, дитятко.

— А издалека?

— Охъ, издалека, мой свѣте, изъ самого Харькова.

— И ты все пѣшкомъ идешь?

— Пѣшкомъ; я была больна, умирала, и дала обѣтъ пойти до Кіева, теперь Богъ помиловалъ, поднялась на ноги, добреду якъ нибудь; терплю и голодъ и жажду. Вотъ вчера вечеромъ здѣсь въ бору упала отъ усталости, да тамъ и ночь провела.

— Ты голодна? пойди ко мнѣ, я тебе накормлю и успокою, сказала Панночка.

И скоро въ свѣтлой комнатѣ были поставлены передъ старухою лучшіи яствія и напитки. Панночка приглашала старуху побольше ѣсти.

— Нѣтъ, не хочу, мое дитятко, отвѣчала она: я сыта; пора мнѣ въ дорогу.

— Да останься, отдохни.

— Нѣтъ, я не выполню моего обѣта, когда буду идти съ отдыхомъ и съ роскошью. Прощай, мое дитятко, вотъ — на тебѣ на память золотый перстень; возьми его.

— Не хочу; Богъ съ тобою старушко!

— Возьми его, говорю тебѣ, не будешь каятися; тотъ перстень дала менѣ моя покойная бабка; онъ предохранитъ тебе отъ всякого зла.

— Якій бы онъ ни былъ, я его не возьму; я не торговка, Господи прости, чтобы брала гроши за угощеніе.

— Яка упрямая, ну хоть надѣнь его, посмотри, якъ онъ заблиститъ на твоей хорошенькой ручцѣ!

Перстень горѣлъ якъ огонь. Панночка взяла его въ руку, посмотрѣла и надѣла на палецъ — Панночка была женщина!... Въ сей часъ ей сдѣлалось дурно, въ очахъ потемнѣло, грудь затрепетала тоскою, будьто тяжелый камень лягъ на ню; она рвала перстень съ пальца, не тутъ-то было; якъ змѣя обвился онъ около ей бѣлого пальчика; Панночка пошатнулась и упала на землю.

— Теперь Паня будетъ спокойна, проворчала вѣдьма, и вышла изъ свѣтлицы, свиснула не человѣчьимъ посвистомъ, отъ которого закрутился вихорь на пыльной дорозѣ; схватилъ вихорь скверную бабу въ свои объятія, прикрылъ ю пескомъ и листями, и выше бора стоячого понесъ на хуторъ Пана.

Ей, нечистая сила розъигралась, говорили братья Иваны, подъѣзжая къ своему дому, когда увидѣли летящій черный столбъ вихря. Они слѣзли съ коней, и привязавъ ихъ, пошли въ свѣтлицу. Тамъ лежала мертвая Панночка; она была также хороша якъ и живая, румянецъ не сбѣжалъ со щекъ ея; опущенныи рѣсницы, казалось такъ и поднимутся, такъ и засвѣтятъ изъ подъ нихъ два блестящіи очка; а безъ дыханія лежала она; надармо братья будили ю, — она была безотвѣтна, безжизненна.

Опустивши руки, поникнувши головами, стояли Иваны передъ Панночкою.

— Надармо мы скликали добрыхъ молодцевъ, говорили они; теперь мы не можемъ выполнити данного слова, якъ честныи православныи козаки: мы поклялись или умерти или унизити передъ очами нашей гостьи ей злую мачиху; теперь Панночка умерла, и намъ остается умерти и тѣмъ выполнити свое слово. А якъ хороша она и по смерти! Мы ю не похоронимъ въ землю — жаль будетъ такую красоту засыпати сырымъ пескомъ: мы ю положимъ въ стекляный гробъ и накрыемъ гробъ хрустальною крышкою; мы ю поставимъ подъ открытымъ небомъ — да соловей перелетомъ полюбуется на красоту, и запоетъ надъ нею солодкую пѣсню! Да солнце, съ высоты смотря на ню, захочетъ заткати такими цвѣтами широки луга! Якъ хороша она будьто живая! говорили Иваны, закрывая раку хрустальною крышкою, и слезы сбѣжали по ихъ загорѣлымъ лицамъ.

Четыре наѣздники-Козаки, закаленыи въ войнѣ, у которыхъ не исторгли бы ни одной слезы, ни вздоха ляцкіи пытки въ Варшавѣ или въ Крымскомъ полону, которыи умѣютъ умерти съ усмѣхомъ, проклинаючи своихъ враговъ, тѣ люди рыдали передъ трупомъ дѣвочки! Недаромъ въ Сѣчи не было ни одной женщины.

Далеко надъ Днѣпромъ есть непроходимая пуща: клены, дубы и яворы роскинули тамъ въ розныи стороны свои вѣтви, переплели ихъ, перепутали и составили одну свѣжую, зеленую стѣну. Топоръ дровосѣка никогда не стучалъ еще въ той пущѣ; она не слышала выстрѣлу стрѣльца. Въ томъ лѣсу есть небольшая поляна, трава якъ шелкъ розлягается по ней, а посерединѣ ростетъ дубъ великанъ, дѣдъ дубовъ Кіевскихъ; десять людей взявшись за руки едва обнимутъ грубый его пень; подъ тѣнью вѣтвей его укрыется отъ дождя сотня козаковъ съ вѣрными конями. На томъ дубѣ стоитъ стекляный гробъ, въ гробѣ лежитъ Панночка; надъ дубомъ на всѣ четыре стороны бѣлого свѣта роскинулись мертвыи тѣла братей Ивановъ. Умерли добрыи козаки, своими вѣрными саблями самы убили себе и сдержали свое слово.

VI.

Летитъ время, летитъ быстрое — не остановишь его, не умолишь. Осѣдлай, козаче, черкесского скакуна; несись, козаче, по степи! Любо тебѣ! соколы остаются за тобою, а время быстрѣйше отъ тебе. Пожалѣй, козаче, доброго коня, дай ему перевести духъ. Ты остановился, а время ушло впередъ, и никогда не догонишь его.

Ждутъ люди весны: пріишла она цвѣтущая; когда бы скорѣйше лѣто! вотъ и лѣто шумитъ жатвою: скоро ли созрѣютъ плоды? и осень несетъ вамъ румянныи плоды. Плоды хороши, но якъ же пусто въ природѣ, пора бы снѣгу — явился снѣгъ. Несносная зима! скоро ли ты минуешь, скоро ли будетъ весна?... Такъ бѣгутъ годы — и мы все недовольны. Смотримъ завистливо на будущее: тамъ есть чтось такое, тамъ чернѣетъ точка. Вотъ она ростетъ, близится, вотъ она передъ нами: темный гробъ! И человѣкъ не успѣлъ оглянутися, якъ протекъ путь жизни.

Пролетѣли пятьдесятъ лѣтъ со времени смерти Панночки. Пятьдесятъ лѣтъ; полвѣка, жартъ ли?... О, якъ скоро прошли они: несчастный ихъ не пережилъ, счастливецъ ихъ не замѣтилъ! А Панночка все лежала въ хрустальномъ гробѣ также хороша. Днемъ надъ поляною вились лѣсныи орлы, и перекликаясь въ небѣ, любовались чудною смертію козаковъ; ночью соловей садился на зеленой вѣтвѣ надъ гробомъ и, до восхода солнца, въ звучныхъ пѣсняхъ розсказывалъ темному бору о красотѣ Панночки.

Въ то время у воеводы Кіевского Черноуса былъ молодый сынъ красавецъ. Высокій ростъ и черныи кудры, смѣлая постава, пріятная бесѣда, дѣлали его замѣтнымъ между всѣми молодыми Кіевлянами. Никогда куля его не пролетала въ синемъ небѣ мимо быстрого сокола; ни одинъ конь не смѣлъ вольничати, когда рука Черноусенька управляла нимъ. Цѣлый былъ бы козакъ, говорили добрыи люди, но загубитъ отецъ сына: къ чему онъ учитъ его во всякихъ наукахъ?

А якъ сядетъ бывало на коня Черноусенько, и поѣдетъ прогулятися межь народомъ — вы никогда бы не сказали, что онъ такій грамотный: такъ красивый, такъ ловкій, такъ удалый! Посмотрите, вотъ онъ съ добрыми товарищами выѣзжаетъ на охоту. Конь подъ нимъ такъ и дрожитъ, такъ и пышетъ, взвился на дыбы, скочилъ въ сторону — сидитъ Черноусенько, якъ гвоздемъ прикованный, только червоная кита козацкой шапки закружилась въ воздухѣ. Почуялъ конь на себѣ доброго ѣздока и гордо пошелъ по Кіевскимъ улицамъ. Подлѣ Черноусенька ѣдутъ его товарищи; и они храбрыи козаки, и у нихъ кони черкесскіи, и они хороши, но такъ, якъ звѣздочки передъ свѣтлымъ мѣсяцемъ.

Помалу ѣхалъ сынъ воеводы съ своими товарищами; легкая пыль кудрявою волною розбѣгается по слѣдамъ ихъ. Ихъ оружіе блеститъ золотомъ и дорогими каменями. Любо было посмотрѣти на нихъ; люди снимаютъ шапки и почтительно кланяются, дѣвочки смотрятъ изъ оконъ. Вотъ выѣхали козаки за городъ, поворотили по берегу Днѣпра... Ажь тутъ выстрѣлилъ сынъ воеводы за дикою козою: раненная коза кинулась въ чащу лѣса, стрѣльцы за нею, а лѣсъ стается все густѣйшій, коза скачетъ все быстрѣйше. Уже всѣ товарищи Черноусенька остались на заду; того скинула грубая вѣтвь изъ сѣдла; тотъ упалъ съ конемъ въ лѣсный оврагъ, тотъ, якъ въ сѣти запутался въ дикій хмѣль и терновникъ;

одинъ Черноусенько скакалъ по слѣдамъ раненной козы, но лѣсъ ставался все густѣйшій и густѣйшій. Вотъ уже конь совсѣмъ зашелъ въ гущину, а тутъ терновникъ колетъ его въ морду; онъ кидается въ сторону, а коза уже далеко въ переду. Соскочилъ Черноусенько съ вѣрного коня, выхватилъ саблю и побѣжалъ за добычею, бѣгалъ долго и выбѣжалъ на поляну.

На полянѣ середъ зеленого ясного лужка, стоялъ дубъ, на дубѣ блестѣлъ стекляный гробъ, подъ дубомъ лежали четыре человѣческіи остовы. Видно было, что давно они лежатъ здѣсь; по бѣлымъ костямъ ихъ вились лѣсныи цвѣты и зеленая трава. Кривыи козацкіи сабли были въ рукахъ остововъ. Подошелъ Черноусенько къ стекляному гробу, взглянулъ на него, и опустилъ руки. А коза давно уже исчезла; въ первый разъ ушла добыча послѣ выстрѣла воеводского сына.

Скоро пріѣхали и товарищи Черноусенька, сняли съ дуба стекляный гробъ, и поставили на зеленой муравѣ. Прекрасная, якъ ясная зоря, лежала въ немъ Панночка, румянецъ игралъ на ей лицу; губки, казалось, такъ и усмѣхнутся, такъ и заговорятъ; она сложила на груди крестомъ руки, на указательномъ пальцѣ правой руки ей горѣлъ перстень.

Хорошо, что зналъ Черноусенько всякіи науки! Только взглянулъ онъ на перстень, тотчасъ понялъ въ чемъ дѣло, сказалъ якіись ученыи слова, схватилъ перстень съ руки Панночки, и кинулъ его на землю: где прокотился онъ, тамъ трава выгорѣла, тронулъ дерева, дерево засохло.

Тихо открыла Панночка очи, поднялась изъ гроба и сказала: „якъ долго спала я!“ Тутъ... тутъ я не скажу ничего; я не былъ съ Черноусенькомъ въ то время, а менѣ никто не розсказывалъ, что тамъ говорилось и дѣлалось.

Вечеромъ Панночка уже сидѣла въ домѣ воеводы. Воевода и сынъ его ласкали Панночку и выпытывались ю, и кормили яствами, и поили напитками, а козакъ на быстромъ скакунѣ летѣлъ уже далеко отъ Кіева, въ хуторъ старого Пана — кликати его на радость великую и просити благословенія на сватьбу дочери съ воеводскимъ сыномъ.

VII.

Якъ ты красивъ, старинный Кіевъ! добрый городе, святый городе! якъ ты красивъ, якъ ты свѣтлый, мой сѣдый старику!

Что солнце между планетами, что князь между народомъ: то Кіевъ межь городами. На высокой горѣ стоитъ онъ, опоясанъ зелеными садами, увѣнчанъ золотыми маковками и крестами церквей, словно святою короною; подъ горою широко розбѣжались живыи волны Днѣпра-Словутицы. И Кіевъ и Днѣпръ разомъ: Боже мой, яка роскошь! Слышите вы, добрыи люди, я вамъ говорю про Кіевъ, и вы не плачете отъ радости? Вѣрно вы не Русины.

А сколько тамъ церквей, сколько въ нихъ богатства! Войдите хоть въ Соборъ Софійскій — а тутъ толпа народу: тутъ поютъ, вѣнчаютъ. Но ничего дѣлати: въ другое время мы съ вами розсмотрѣли бы церковныи рѣдкости Кіева, и гробницу Ярослава и мозаику Греческую, и много, много — а теперь поглядимъ на сватьбу.

Церковь горитъ въ огню отъ множества свѣчей. Священникъ вѣнчаетъ Черноусенька съ Панночкою. Кругомъ толпятся родственники. Недалеко отъ олтаря стоитъ старый Панъ; онъ бѣленькій якъ снѣгъ; преклоняя дрожащіи колѣна, онъ благодаритъ Бога, что далъ ему увидѣти дочь еще разъ и въ таковое счастливое время.

Когда молодыи поцѣловались, въ церквѣ роздался глухій стонъ, и якаясь женщина упала на землю — то была старая Паня. Пятьдесятъ лѣтъ сняли съ лица ей красоту и свѣжесть молодости, и провели на немъ рѣзкіи морщины: она не могла перенести красоты и счастія своей пасербицы, когда сама была дряхлою старухою. Паня упала на землю — и умерла отъ зависти.

А въ Кіевѣ долго еще въ ту ночь гремѣли веселыи свадебныи пѣсни, долго горѣли огни, долго еще пировали добрыи люди; но пѣсни постепенно умолкали, огни одинъ за другимъ погасли, все утихло, заснулъ Кіевъ... только у подошвы его лѣниво протекаетъ Днѣпръ, и надъ святыми церквами идутъ себѣ обычною дорогою Божіи звѣздочки...

Е. Гр.

Историческія извѣстія о коронѣ св. Стефана

Корона Угорского королевства, найденая недавно вразъ съ иными королевскими знаменами коло Старой Оршавы, сталась нынѣ предметомъ всеобщого вниманія. Здѣсь предлагаемъ почт. Читателямъ нашимъ короткое описаніе и нѣкоторыи историческіи извѣстія о сей драгоцѣнной памятникѣ.

Корона тая состоитъ съ двохъ, внѣшнимъ видомъ и вѣкомъ, розличающихся частей. Нижняя часть, составлена съ довольно широкого золотого обруча, называется латинскою: верхняя, представляюща золотую круглую митру приправлену къ нижней части, есть греческого происхожденія и носитъ имя греческой. Середъ дорогихъ каменей, хорошихъ образковъ и надписей находится на ней такожь тая замѣчательна греческо-словенская надпись: ΓΕΩΒΙΤΖ ΠΙΣΤΟΣ ΚΡΑΛΗΣ ΤΟΥΡΚΙΑΣ т. е. Геобицъ (Гейза) вѣрный король Турціи. Корону латинскую, опредѣленую сперва для польского короля Мечислава, прислалъ папа Сильвестеръ II угорскому королю Стефану 1000 года, когда тотже принялъ имя и достоинство христіянского короля. Корону греческу подарилъ греческій Царь Михаилъ Дукасъ угорскому воеводѣ Гейзѣ 1075 г., который выправившись съ королемъ Шаломауномъ противъ Грекамъ, обходился съ греческими плѣнниками весьма ласкаво и получилъ за то оный драгоцѣнный даръ. Гейза короновался нею того же года, однакожь не присвоивалъ себѣ имени короля. Якъ и когда были обѣ короны во едину совокуплены, о томъ нѣтъ вѣрныхъ извѣстій.

Въ первыхъ вѣкахъ Угорского королевства соблюдано корону тую въ Стольномъ Бѣлградѣ (Стульвайсенбургу), где и королей короновано; позднѣйше перенесено ю до Вышеграда, славной словацкой крѣпости надъ Дунаемъ. По смерти Андрея, послѣдного короля съ родины Арпадовъ 1301 г., позвала одна часть угорскихъ вельможей на королевскій престолъ чешского короля Вячеслава II, который, не принявши самъ короны, наклонилъ вельможей къ выбору своего 12 лѣтного сына Вячеслава, и тотъ коронованъ былъ 1301. г. въ Бѣлградѣ. Понеже однакожь противная сторона народа избрала Неаполитанца Карла Роберта за угорского короля: вернулъ Вячеславъ II. съ сыномъ и оразъ съ короною до Праги, где оставала она до его смерти, с. е. до 1305 г. Сынъ его Вячеславъ III. уступилъ право на угорскій престолъ Баварскому Оттону, и по уговору отдалъ ему корону св. Стефана и прочіи драгоцѣнности. Понеже однакожь австрійскій воевода Рудольфъ былъ соперникомъ Оттона: то принужденъ былъ Отто ѣхати мимо австрійскіи предѣлы до Угоръ потайно, и при томъ случаѣ сокрыто корону въ деревянную скрынку и привязано у сѣдла коня. Прибывши счастливо до села Фишаменту (пониже Вѣдня), замѣтилъ къ своему сожалѣнію Отто, что скрынка съ короною где то въ дорозѣ потерялась. Сейчасъ выслалъ онъ за нею своихъ дворянъ, которы нашли ю по одногодинной проѣздцѣ въ болотахъ. Вскорѣ потомъ прибылъ Отто съ короною до Бѣлграда и тутъ короновано его сего же года съ велелѣпнымъ торжествомъ. Г. 1307 выбрался Отто до Семиграда за свою невѣстою, дочерью тамошняго воеводы Доброгоста, а для безпеченства взялъ съ собою и королевскую корону. Но Доброгостъ присоединился межи тѣмъ къ сторонѣ Карла Роберта, поймалъ и увязнилъ Оттона, и отобралъ ему корону, котору однакожь, понеже самъ надѣялся остати королемъ, не выдалъ Роберту, такъ что для коронованья сего послѣдняго въ 1308 г. нужно было сдѣлати новую корону. Послѣ продолжительныхъ договоровъ отдалъ наконецъ Доброгостъ корону св. Стефана, которою короновано потомъ Карла Роберта по другій разъ дня 27 Авг. 1310 г.

Съ той поры сохраняема была корона св. Стефана до 1440 г. въ Вышеградѣ. По смерти короля Альбрехта приказала вдова его Елисавета короновати нею въ Бѣлградѣ 1440 г. рожденного по смерти отца, своего сына Владыслава Постума. По коронаціи отъѣхала она до Вышеграда и привезла сюда вмѣсто правдивой короны якуюсь поддѣланну. Съ той причины короновано потомъ польського короля Владыслава въ Бѣлградѣ иною короною, именно тою, которою увѣнчанна была голова похороненного въ Бѣлградѣ короля св. Стефана. Межь тѣмъ увезла королева Елисавета корону до Вѣдня, где г. 1440 дня 24 Авгус. заставила ю за 2500 червонцевъ Царю Фридрику IV на два лѣта. Чрезъ 24 лѣтъ имѣлъ Царь Фридрикъ корону въ своей власти, ажь наконецъ отдалъ ю 1463 г. въ слѣдствіе заключенного мира посламъ угорского короля Матѳея Корвина, которы отнесли ю сперва до Шопрону, потомъ до Будина, а 1464 короновано нею въ Бѣлградѣ короля Матѳея. Сей король приказалъ корону тую хранити въ Вышеградѣ, где оставала она подъ защитою двохъ коронныхъ наблюдателей ажь до несчастной битвы подъ Могачемъ 1526 г.

Въ то время были коронными наблюдателями I. Заполій и Петръ Переній. Въ войнѣ, котора ведена была о угорскую корону межь Фердинандомъ I. и I. Заполіемъ, попалась она въ руки послѣдняго, который нею вѣнчался. Но когда преможенный Заполій уѣхалъ въ Польщу, передалъ Переній корону Фердинанду I, и получилъ оную по его коронаціи сновь подъ свою охрану. Переній не сложилъ корону въ Вышеградѣ, но держалъ ю у себе; вскорѣ потомъ однакожь вторгнулъ турецкій султанъ Сулейманъ вооруженною силою въ Угорщину, а Переній бѣжалъ съ короною изъ своего города Шиклоша до Капошвару. На пути, подъ часъ ночлягу въ селѣ Кайдачѣ, напалъ Перенія одинъ приверженецъ Заполія, именемъ Сереченъ, поймалъ и отдалъ его вразъ съ короною начальнику Заполійцевъ, Банфію а тотъ Сулейману. Сулейманъ отослалъ по нѣякомъ времени корону подданному себѣ королю Заполію, по которого смерти отдала вдова его Исабеля 1551 г. сію драгоцѣнность Фердинанду I. а тотъ повезъ ю съ собою до Вѣдня. Съ наслѣдникомъ его Рудольфомъ II. пришла корона тая по другій разъ до Праги, где оставала ажь до 1608 г. Царь Матѳей взялъ ю потомъ съ собою на коронацію до Пресбурга, и приказалъ ю здѣсь хранити; но и тутъ не было для ней покоя. Въ году бо 1620 добылъ Гавр. Бетленъ Пресбургъ и возилъ ю съ собою чрезъ два лѣта то до Банской Быстрицы, то до Ечеди и наконецъ до Кошицъ. Послѣ заключенного въ г. 1622 мира межь Фердинандомъ II и Бетленомъ принялъ отъ послѣдняго корону Варадинскій епископъ во имени Царя: потомъ отдано ю подъ охрану Перенію, который отвезъ ю сперва до Тренчина, потомъ до Шопрону, наконецъ же до Пресбурга. Во время мятежи Ракочія перевезено ю г. 1945 на короткое время до Рабу, потомъ до Вѣдня. Во время славного сойма 1687 г. пришла она назадъ до Угорщины, и по коронаціи Іосифа I. рѣшено соймовымъ указомъ: „дабы корона сія въ будущемъ всегда хранима была въ угорскомъ краѣ и то подъ защитою двохъ наблюдателей.“ Въ позднѣйшемъ времени перенесено ю съ Пресбурга до Будина, который то городъ стался именно по смерти Іосифа II хранилищнымъ мѣстомъ короны св. Стефана.

Въ г. 1849, по розогнаніи мадярскихъ возстанцевъ, взялъ начальникъ ихъ Кошутъ, королевскіи драгоцѣнности съ собою и когда, пришедши на волошско-турецкую границу, узналъ, что Турки на своей земли отбираютъ отъ бѣглецовъ мадярскихъ все уносимое ними ерарное австр. имѣніе: то рѣшился онъ сокрыти ихъ на угорской земли. Кошутъ ушелъ, и драгоцѣнности пропали: но поиски за ними продолжались отъ того времени безпрерывно именно въ окрестностяхъ Старой Оршавы, где Кошутъ на нѣсколько дней передъ своимъ бѣгствіемъ сдерживался. Дѣло тое поручено ц. к. маіору-аудитору Каргеру, который употреблялъ все время на то, дабы якъ найлучше познакомитись съ мѣстоположеніемъ старо-оршавскихъ окрестностей. На весну 1853 г. обратилъ онъ все свое вниманіе на одно усторонье въ поближіи холма зовимого Аліономъ, которое, будучи зарослое хащами, плющомъ и деревами, казалось ему тѣмъ единымъ мѣстцемъ, где бѣглецы могли выгодно похищенный скарбъ укрыти. Онъ уважалъ, что коло деревъ лежали отрубленыи вѣтви, что дерева обдерты были где куда изъ коры; къ тому найдено въ тѣхъ мѣстахъ хорошій ключикъ отъ кишенковыхъ часовъ и рукоятку отъ сокиры, съ чего заключилъ онъ, что тутъ рубалъ можетъ якій человѣкъ изъ высшого общества сокирою. При томъ положено мѣстце сіе такъ, что можно къ нему легко достатись отъ турецко-сербской стороны Дунаемъ. Тіи обстоятельства побудили маіора Каргера предпріяти въ тѣхъ мѣстахъ точнѣйшіи поиски. Дня 6 Сентября приказалъ онъ розкопывати землю и у другого прикопа на дня 8 Сент. о 8 годинѣ ударила мотыка одного выробника о желѣзную раковь, хранилище реченныхъ драгоцѣнностей. Въ раквѣ лежалъ на верху плащъ св. Стефана, весь промоченый отъ влаги, но еще не истлѣвшій. Подъ плащемъ находились три шелковыи подушки, на которыхъ ношено знамена королевскія. У споду найдено два шелковыи чулка (пончохи), поясъ, черевики и бахрамы (френзы) промоченыи и истлѣвшіи; въ кутѣ на правомъ боку стояла скрынка съ короною, совсѣмъ ненарушеною, подлѣ ней скипетръ тоже неискаженный, мечъ значительно заржевѣлый и державное яблоко немного счернѣлое.

Корону св. Стефана и прочіи драгоцѣнности привезено дня 19 Сент. до Вѣдня, где приготовлено было для пріятія ей особенное велелѣпное торжество. Его Величество, нашъ милостивѣйшій Монархъ, осмотривая ихъ въ присутствіи дворской свиты и многихъ достойниковъ, изрекъ при томъ случаѣ, что драгоцѣнныи памятки тіи отвезены будутъ на знакъ Его довѣрія къ преданности всего угорского края назадъ до Будина и тамъ предадутся подъ охрану Его ц. Высочества, Краевого Начальника, Архикнязя Альбрехта. Въ слѣдствіе того изреченія отвезено ихъ дня 21 Сент. до Будина, который съ того времени стался снова хранилищнымъ мѣстомъ сихъ найдорожшихъ для всякого угорского жителя достопамятностей.

Извѣстія науковыя

— Отъ 16 с. м. начался въ Львовскихъ школахъ зимовый курсъ науковыхъ преподаваній. Найбольше учениковъ вписалось до академической гимназіи, межь тѣми же значительно большее число Русиновъ, для которыхъ преподаваетъ „религійную Науку“ катехитъ г. М. Малиновскій. Въ VII и VIII классу двохъ здѣшнихъ гимназій преподаваетъ „рускій языкъ и литературу“ профессоръ Львовского всеучилища, г. Я. Головацкій, въ 6 низшихъ классахъ академической гимназіи объучаетъ въ русскомъ языцѣ г. Ю. Волощакъ а въ Доминиканской г. И. Гушалевичъ, который преподаетъ во всѣхъ классахъ тойже гимназіи такожь „религійну науку.“ „Науки въ недѣлю и свята“ читаетъ для Русиновъ въ 4. высшихъ классахъ академ. гимназіи г. Малиновскій въ 4 низшихъ г. Волощакъ, во всѣхъ же классахъ Доминиканской г. Гушалевичъ.

— Директоратъ академической гимназіи во Львовѣ издаетъ при концѣ кождого школьного года брошюрку подъ заглавіемъ „Програмъ ц. к. акад. гимназіи,“ въ которомъ помѣщаемы бываютъ ученыи статьи, составляемыи ея профессорами и „школьныи извѣстія.“ Въ минувшемъ году читали мы въ таковомъ Програмѣ любопытную статью „Первобытная Исторія Словенъ,“ написану въ нѣмецкомъ языцѣ I. Жуковскимъ; сего же года наслаждаемся основательнымъ изложеніемъ „Слова о Полку Игоревѣ.“ — Сочинитель оной статьи, проф. Я. Головацкій, вознамѣрилъ познакомити близше съ тѣмъ драгоцѣннымъ памятникомъ нашихъ ученыхъ Нѣмцевъ, и предложивши содержаніе его яко и многіи историческіи и языкословныи замѣчанія, рѣшилъ свою задачу съ найлучшимъ успѣхомъ. Изъ „Школьныхъ извѣстій“ узнали мы, что г. 1853 было въ той гимназіи 482 учениковъ, межь тѣми 66 Израелитянъ а 237 Русиновъ.

— Въ ц. книгохранилищѣ въ Петербургу нашли межь книгами, писанными на восточныхъ языкахъ, арабскій переводъ св. Евангелія, изданый въ Сиріи въ городѣ Алепо 1708 г. славнымъ козацкимъ Гетманомъ Иваномъ Мазепою. Книга тая, подарована еще 1818 г. ц. библіотецѣ ученымъ К. Лазаревымъ, состоитъ съ 214 сторонъ. Черезъ сіе долгое время не обращала она на себе ніякого вниманія; ажь теперь выдобылъ ю тамошній библіотекарь изъ пыли забвенія и указалъ всю ея высокую цѣну.

— Въ Москвѣ печатается второе изданіе изрядного сочиненія подъ заглавіемъ: „Опытъ общесравнительной грамматики россійского языка.“

— Сими днями вышла въ Празѣ „Всеславянская сравнительная грамматика“ Челяковского. Предисловіе къ ней и жизнеописаніе в. п. Челяковского написалъ П. I. Шафарикъ.

— Нѣсколько чешскихъ ученыхъ обществъ, именно к. Общество наукъ и Чешскій Музей получили отъ Его П. г. министра дѣлъ внутреннихъ Колляревое сочиненіе „Старо-Италія Славянска“ даромъ.

— Чешскій ученый, Іоаннъ Славомиръ Томичекъ составилъ „Грамматику россійского“ и „старочешского языка.“

— Въ Празѣ вышло недавно сочиненіе Небеского подъ заглавіемъ „Краледворская рукопись.“ Находятся въ немъ весьма важныи замѣчанія о старинной словенской поезіи.

— Извѣстный собиратель русскихъ и польскихъ народныхъ пѣсней, И. Жегота Паули составилъ „Сравнительную грамматику староболгарского, илирского, русского, польского, чешского и сербско-лужицкого языка.“ Сіе сочиненіе печатается современно у Ф. Баумгартена въ Краковѣ въ 4 частяхъ, съ которыхъ кожда стояти будетъ 1 р. ср.

— Выдѣлъ, составившійся въ Будинѣ въ цѣли воздвиженія памятника I. Голому, вознамѣрилъ издати „Полное жизнеописаніе“ того отличного словацкого пѣвца.

— Сербская литература обогатится незадолго изданіемъ многоважного сочиненія подъ заглавіемъ: „Исторія Сербіи написанная послѣднимъ деспотомъ (владѣтелемъ) сербскимъ, княземъ Юріемъ Бранковичемъ.“ Князь Бранковичъ писалъ ю во время изгнанія своего въ Хебѣ въ Чехахъ, где и житіе свое закончилъ. Рукопись его находится современно въ Патріаршей библіотецѣ въ Карловицахъ.

Седмичныя извѣстія

— Его Величество нашъ милостивѣйшій Монархъ благоволилъ изъ любви къ своему молодшему Брату Карлу Людвику соизволити, чтобы тотже первое выступленіе на полѣ государственныхъ трудовъ сдѣлалъ въ коронномъ краѣ Галичинѣ и тутъ подъ нашимъ небомъ, въ дѣлахъ нашего края, при обычаяхъ и свычаяхъ нашего народа приготовлялся къ великимъ подвигамъ, якіи по званію высокого достоинства Царского Роду высшая судьба совершити Ему опредѣлила. — Радоватись можетъ и повеличатись передъ иными краями царской короны наша Галичина, что воля всемилостивѣйшого Монарха усмотрѣла въ ней впечатлѣнія, которы достойны суть, дабы вкоренились въ юношеское сердце; и отъ насъ то зависло, чтобы весна младенческого вѣка въ высокодостойномъ нашемъ Гостю унесла въ потомную память наши благодѣтели, нашу преданность, благодарность и довѣріе наше къ Особѣ Царя и вседостойной Его Родины; въ нашей есть силѣ, чтобы воспоминаніе о насъ въ позднѣйшихъ лѣтахъ сплынуло благословеніемъ на край и дѣти наши за то, понеже мы знали высокопочтити благоволеніе всемилостивѣйшого Владѣтеля, который нашему краю и попеченію нашего Намѣстника повѣряетъ найдорожшій скарбъ души — родного своего Брата!

— Отъ нѣсколько дней присутствуетъ войсковымъ упражненіямъ на поляхъ подъ Голомуцомъ Его Величество, нашъ милостивѣйшій Монархъ. 24 с. м. надѣялись тамъ такожь прибытія Его В. россійского Царя, который, якъ возвѣщаютъ нѣкоторыи дневники, поѣдетъ потомъ изъ Голомуца мимо Галичину до Одессы.

Всячина

— Г. Пти, директоръ звѣздарни въ Тулусѣ, утверждаетъ, что видѣный недавно кометъ доспѣлъ 8 с. м. своей присолнечной точки. Дня 5. с. м. былъ онъ 27 миліоновъ миль отъ земли отдаленый. Скорость его бѣгу была такъ велика, что отъ 25 Августа до 2 Септября совершилъ онъ 12 миліоновъ миль. Современно скорость тая еще убольшилась. Англійскій астрономъ Гиндъ розсчиталъ, что ядро его есть почти столь же великое, якъ наша земля; широта его хвоста выноситъ 50,000 миль и тѣмъ дѣломъ ровняется розстоянію мѣсяца отъ земли; долготу тогоже хвоста опредѣляютъ астрономы на 4 миліоны миль. — Изъ того урозумѣетъ кождый, что сей кометъ не принадлежитъ къ числу найбольшихъ и что скоротечность его не есть еще найбольшая. Астрономъ Гиндъ утверждаетъ даже, что наша земля проходила, кажется, не разъ сквозь долгій хвостъ якового комета и притягала къ себѣ его атмосферу безъ всякого вреда для своихъ жителей, которы иногда и незнали о томъ, что по надъ ними протягаетъ кометъ. — При томъ случаѣ извѣщаемъ, что еще въ мѣсяцѣ Маю с. года открыто сквозь телескопы въ Портъ Наталь великого комета, о которомъ астрономы домышляются, что се будетъ тотъ самъ кометъ, егоже явленіе предвѣщено на г. 1856. Есть то найбольшій изъ всѣхъ извѣстныхъ въ исторіи; г. 1264 сягалъ пламенный его хвостъ на небѣ выше надъ 100 градусовъ.

— Недавно обдаровалъ россійскій Царь одного 11 лѣтного хлопчика, Ивана Ѳадеева 100 рублями за то, что оборонилъ своего молодшого сопутника въ лѣсѣ отъ волка, которого билъ костуромъ по головѣ дотолѣ, пока не забилъ на мѣстцѣ.

— Роботы при будовли желѣзной колѣи съ Бохни до Денбицы уже почти укончены. Мосты на рѣцѣ Бѣлой и Дунайцѣ совсѣмъ готовы, а на Вислоцѣ выбудуются еще въ продолженіи сего мѣсяца.

— Якъ великое замилованіе имѣютъ Бельгійцы въ гудьбѣ и пѣнію познати изъ того, что у нихъ существуетъ нынѣ 662 музикальныхъ обществъ.

Извѣстія торговельныя

— Въ первой половинѣ сего мѣсяца продавано на торгахъ въ Тернополѣ корецъ пшеницы по 5 р. 43 кр.; жита 4 р. 7 кр.; ячменя 3 р. 13 кр.; овса 2 р. 14 кр.; гречки 3 р. 53 кр.; кукурузы 3 р. 56 кр.; земняковъ 3 р. 16 кр.; цетнаръ сѣна 52 кр.; волны 120 р.; насѣнья коничины 16 р. ср.

— Курсъ грошей на бирзѣ Вѣденьской дня 27 Септ. Ажіо ц. червонцевъ 15¾, серебра 10¼.

(Слѣдуетъ Число 30. „Поученій Церковныхъ“ и „Возваніе къ предплатѣ на 3. четвертьгодіе.“)