Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 30. 16 (28) сентября 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Да будет мир!

Да будет мир на всей Руси
Меж неучёным и учёным:
Нам нужны теперь люди
Для дел великих и священных.
Так пусть учёный учит
Других охотно, снисходительно,
А неучёный — пусть молчит
И пользуется ученьем.

Да будет мир, ведь и так
Междоусобий было много,
И тех пристрастных споров, драк,
Что и вспоминать не мило;
Вся древняя летопись полна
Изображеньем битв и войн;
Но ныне в мире все племена, —
И ты, наш род, будь спокоен!

Да будет мир, ведь и стыдно
Из-за буквы, из-за языка ссориться,
Когда ещё полнейший облик
У нас доселе не мог развиться;
Когда ещё не было такого
Писателя среди русинов,
Чтоб сказали о нём: вот свой,
Вот наш — и духом, и словами.

Да будет мир, ведь нужно нам
Трудиться всем по Божьей воле,
Народный созидать храм,
Сеять на пустынном поле;
А в непогоду, в бурный час
Всякая работа прервётся,
И недруг обругает нас
И злобным смехом рассмеётся.

Да будет мир, ведь уж давно
Мы в важном деле согласились:
Принять от предков то,
Чем пред светом они прославились,
А именно — те слова,
В которых наша жизнь и сила, —
И не смотреть на то, что и Москва
Ими свой язык украсила.

Да будет мир; пусть пишет всяк
По собственному разуменью —
И «что», и «що», и «як», и «как» —
По слуху иль по обыкновенью.
А где прекрасный будет и объём,
И чисто русские звуки,
Туда мы все с радостью прильнём,
И то же сделают наши внуки.

Да будет мир, — а если кто
Начнёт спорить об азбуке,
Не сей же нам сквозь решето
Самую чёрную свою муку;
Не называй своих друзей,
Занятых теми же трудами,
Преданных Матери своей,
«Её неблагодарными сынами!»

Богдан А. Д.

Старославянские воспоминания

VII.

Отношение древних славян к их божествам. Наши языческие предки выражали свою зависимость от высшего существа именно тем, что признавали над собой покровительство неких божеств. Так, каждый возраст жизни поручался покровительству какого-либо божества, с чем были связаны различные обряды.

Главным божеством, покровительствовавшим всей жизни человека, почиталась Жива. Это божество представляли себе как соединение мужской и женской стихии и приписывали ему, будто оно даёт, поддерживает и развивает, а затем губит и уничтожает всякую жизнь. Таким образом, божество Жива было вообще жизнедательным существом. То же существо в образе божества Поренуты заботилось о детях в материнской утробе, а как женская стихия под именем Злата Баба надзирало над родами. Поэтому мужи приносили в жертву молодых животных божествам Живе, Поренуте и Злате Бабе. — В зрелом возрасте над человеком надзирала Лада, богиня любви, которой преимущественно поклонялись дарами молодые женихи. — Над супругами особо пеклись Лель (любовь), Дид (взаимная любовь) и Полель (супружество). В народных песнях доныне сохранились возгласы «Дид-Ладо!», «Лель-Полель!», которые следует считать призываниями этих божеств.

У каждого народа мы встречаем освящённые обряды, вводящие детей в общественную жизнь. Таким обрядом у языческих славян были пострижины. Родители впервые торжественно стригли волосы детям, достигшим семи лет; по этому случаю детям давали имена, посвящали их богам, наставляя познавать божественные силы и величие, а остриженные волосы приносили в жертву богам. На этом обряде основан обычай стрижения волос, бытовавший ещё в языческие времена во всём славянстве.

Как приход человека в мир, так и его уход из мира был связан с благочестивыми обрядами. Мёртвых хоронили двояко: либо погребали, как обычно, в могиле, либо сжигали, а пепел в погребальных сосудах закапывали в землю. Однако погребение было в большем обыкновении. Совершалось оно следующим образом: покойника обмывали, вынимали внутренности, наполняли тело благовонными мазями, как можно тщательнее зашивали разрез и снова умащали всё тело. В могилу обыкновенно клали все вещи, которые были милы покойному при жизни, как-то: оружие, коня, деньги и проч. Тело укладывали навзничь, лицом вверх, или же в сидячем положении. На могилах насыпали землю и камни как надгробие, и с тех-то времён сохранились, особенно на Руси и в Польше, надгробные насыпи, известные под названием могил или курганов. В Чехии мёртвых хоронили в лесах и в полях, давали им дары для духов, над покойником ставили хлеб и свечу как жертву божествам смерти. После похорон присутствующие надевали на лицо маски и бросали через себя камни, землю и дрова. На перекрёстках (крестовых дорогах) воздвигали часовенки божествам смерти и за души умерших.

Сожжение тел случалось реже, и тогда обычно верные жёны шли на костёр вслед за мужьями. После похорон справлялись пиры, называемые тризнами и стынами[?].

Поскольку древние славяне верили в бессмертие души, они ежегодно устраивали такие тризны в честь покойников; у поляков эти тризны были известны под названием «беседы дедов», или праздника стариков. Славяне верили даже, что души умерших присутствуют на таких тризнах и участвуют в них, поэтому торжественно приглашали их в гости, а в конце выпроваживали такими словами: «Вы, душеньки, наелись, напились, будьте здоровы, оставьте благословение живым, а этому дому — мир и тишину».

Посмертное состояние душ древние славяне представляли себе весьма чувственно: они верили в соединение души с телом и потому клали мертвецам в могилу оружие, яства, деньги и проч. Литовцы, дольше остававшиеся в язычестве, представляли себе посмертное состояние совершенно таким же, каким было земное, только украшали его совершеннейшими радостями и роскошью и думали, что там будут весёлое общество, красивые жёны, вкусные яства, сладкие напитки, летом — белая свежая одежда, зимой — тёплые шубы, приятный отдых на больших мягких ложах, неизменное здоровье, веселье, игры и всякие радости. Жилище умерших называлось Нева, или, может быть, нива, с чем, вероятно, связана и богиня мёртвых Ния. Судицы судили мёртвых и определяли им награды. Если ещё заметить то обстоятельство, что во всех славянских наречиях у слова «небо» есть множественное число — «небеса» и «неба», то легко догадаться, что славяне верили во множество небес, на которых мёртвые размещались по различным степеням своего совершенства.

«Дух» и «душа» в славянском языке имеют то же происхождение, что «дуновение», или «дыхание». Наши предки представляли себе оживляющее начало человека в виде дуновения, будто бы существа, сходного с воздухом, и, следовательно, тончайшего, нежнейшего. И так как воздух необходим всякому созданию для жизни, то человеческая душа находила в нём наилучшее изображение. Кроме того, душу представляли себе в виде птицы, которая, покинув тело умершего, не имела покоя до тех пор, пока его не сожгут или не похоронят. Чаще всего её представляли в виде голубки, доказательством чего служит, в частности, надпись на гробнице польского короля Болеслава Храброго: Hic jacet in tumba princeps, gloriosa columba («здесь лежит во гробе князь, славная голубка»).

Дружба, гостеприимство и почитание старших всегда были прекраснейшими свойствами славян. Друга почитали наравне с родственником, и отсюда-то у сербов до сих пор сохранилось так называемое побратимство, примера которого больше не встретишь ни у одного народа. Побратимство состоит в том, что два человека, познакомившись и полюбив друг друга, дают торжественное обещание взаимной любви и помощи и с того времени становятся вернейшими, неразлучными друзьями во всех случаях жизни. Такой друг называется «побратимом в Боге». Таким образом, побратимство считается у сербов родством по душе, а не по крови, родством от Бога, а не от человека, которое поэтому должно оставаться неповреждённым и неосквернённым. Как мужчины, так и женщины заключают между собой подобную дружбу, и такие подруги называются «посестримами». Об этом обычае с уважением упоминает Тальви и говорит, между прочим: «У морлаков дружба поднялась до некоей степени религиозного освящения. Я был свидетелем, как две девушки в церкви в Перушиче клялись друг другу в посестримстве. Когда они торжественно дали друг другу святое обещание взаимной дружбы, видно было, какая радость сияла в глазах этих посестрим. Это доказывает, какие нежные чувства согревают сердца этих необразованных людей». К тому же этот прекрасный и священный обычай сулит слабому защиту, а покинутому — помощь во всяких обстоятельствах. Это, бесспорно, прекраснейшее свойство народа, свидетельствующее об искреннем человеколюбии и добросердечии славян, и мы очень сожалеем о том, что у нынешних славян, за исключением сербов, от этого обычая осталось одно лишь имя. Древнейшие летописцы хвалят также гостеприимство славян, которое было столь безгранично, что благодаря ему у них не бывало ни нуждающихся, ни нищих, как говорит об этом Гельмольд: «Не знаю народа благочестивее славян по их гостеприимству. Когда кто-нибудь из них удручён болезнью или годами, семья обязана взять его на своё попечение. Ведь дружба и любовь к родителям — высшее достоинство у славян. Потому у них нет ни бедняка, ни нищего». Гостеприимство это было столь безгранично, что, выходя во время работы в поле и не запирая дверей, — ибо благодаря этой добродетели у них не было даже причины опасаться злодея, — они оставляли на столе хлеб и сыр, чтобы путник, случайно зашедший в их дом, нашёл нужное пропитание.

Почтение, которым, помимо заботы, пользовались старшие, всегда было соединено с главенством в семье; поэтому старики были главами семей и общин и в этом звании совершали вместе с тем домашние богослужебные обряды.

Художество и умения. Изваяния божеств, отчасти сохранившиеся до наших дней, доказывают, что славяне издавна знали ваяние. Старинные летописцы часто дивятся красоте изваяний, которыми обычно украшались стены храмов, и это доказывает, что славяне любили ваятельное искусство и довели его до значительного совершенства. Помимо этого искусства, славяне больше всего любили музыку и пение, чувствуя в себе особый дар и склонность к этому прекрасному умению, о чём доныне свидетельствует неисчислимое множество наших народных песен.

Письмо славяне знали уже во времена идолопоклонства, доказательством чего служит само название священников, которые потому назывались кнезами, что разумели книги, то есть письмо, и содержащиеся в них знания; и предания летописцев даже утверждают, что свои законы они записывали на досках. Каково, однако, было их письмо, решительно сказать не можем, поскольку от него не осталось никаких памятников. — Итак, у славян уже во времена язычества были книги и знание, а отсюда легко заключить, что у них был и некий род школ; ибо Бальбин пишет: «Языческая школа была в Будече, чешском городе Сланского округа, недалеко от горы Ржип, и в эту магическую школу Зороастра стремилась вся чешская шляхта (ad hanc magicam et Zoroastris scholam tota properabat bohemica nobilitas)». По преданию, в той же школе обучались также Любуша и Пршемысл.

Об образе жизни славян упомянем лишь вкратце, что они преимущественно занимались земледелием и скотоводством. Однако торговля процветала у них ещё до введения христианства, и благодаря ей выросли большие города. Занимались древние славяне и горным делом, но большей частью уступали его чужеземцам. Больше же всего они не любили войны, хотя в случае нужды доказывали свою храбрость, особенно когда речь шла о защите отечества. У них не было бога войны, как у других народов, ибо славяне были преимущественно народом земледельческим и миролюбивым.

Гв. Ц.

Мачеха и панночка

Украинская повестушка.

V.

(Окончание.)

Рано-рано встала панночка, умылась студёной водой, помолилась Богу и вышла в лес посмотреть, не идут ли братья Иваны. Утро было во всей красе: солнце ярко играло на росистой тёмной зелени дубов и ясеней; сетчатая тень от их ветвей раскинулась по дороге; в свежем воздухе веяло запахом дикой мяты; серый заяц весело прыгал в орешнике; птицы приветствовали ясный день громкими песнями; в чаще леса свистели дрозды, стонали иволги, в кустах пели малиновки, а весёлый кобчик, кружа над бором, будил своими резкими криками далёкое эхо. Как прекрасно всякое творение Божие! Хорош бывает и лес.

Долго смотрела панночка на дорогу, терявшуюся в лесу, — на дороге никого не было; грустно стало панночке, так грустно, что ей хотелось заплакать. И вот перед ней, словно из-под земли, выросла старушка в синей юбке, в лаптях, с посохом в руке, с корзинкой и тыквой-флягой за плечами.

Вы, верно, не раз видали летом таких старушек: они идут со всех концов Руси поклониться печерской святыне в Киеве.

Подошла старушка к панночке и стала просить милостыню.

— Ты, верно, на богомолье? — спросила панночка.

— Да, дитятко.

— А издалека?

— Ох, издалека, мой свет, из самого Харькова.

— И ты всё пешком идёшь?

— Пешком; я была больна, умирала и дала обет пойти в Киев; теперь Бог помиловал, поднялась на ноги — добреду как-нибудь; терплю и голод, и жажду. Вот вчера вечером здесь, в бору, упала от усталости, да там и ночь провела.

— Ты голодна? Пойдём ко мне, я тебя накормлю и успокою, — сказала панночка.

И вскоре в светлой комнате перед старухой были поставлены лучшие яства и напитки. Панночка уговаривала старуху поесть побольше.

— Нет, не хочу, дитятко моё, — отвечала та, — я сыта; пора мне в дорогу.

— Да останься, отдохни.

— Нет, я не исполню своего обета, если буду идти с отдыхом и с удобствами. Прощай, дитятко моё; вот, возьми на память золотой перстень; бери его.

— Не хочу; Бог с тобой, старушка!

— Бери, говорю тебе, не пожалеешь; этот перстень дала мне моя покойная бабка; он сохранит тебя от всякого зла.

— Какой бы он ни был, я его не возьму; я не торговка, Господи прости, чтобы брать деньги за угощение.

— Какая упрямая! Ну хоть надень его, посмотри, как он заблестит на твоей хорошенькой ручке!

Перстень горел как огонь. Панночка взяла его в руку, посмотрела и надела на палец — панночка была женщиной!... В тот же миг ей стало дурно, в глазах потемнело, грудь затрепетала тоской, словно на неё лёг тяжёлый камень; она рвала перстень с пальца — не тут-то было: как змея, обвился он вокруг её белого пальчика; панночка пошатнулась и упала на землю.

— Теперь пани будет спокойна, — проворчала ведьма, вышла из светлицы и свистнула нечеловеческим посвистом, от которого на пыльной дороге закрутился вихрь; схватил вихрь мерзкую бабу в свои объятия, прикрыл её песком и листьями и выше стоячего бора понёс на хутор пана.

— Эй, разыгралась нечистая сила! — говорили братья Иваны, подъезжая к своему дому, когда увидели летящий чёрный столб вихря. Они слезли с коней и, привязав их, вошли в светлицу. Там лежала мёртвая панночка; она была так же хороша, как и живая, румянец не сошёл с её щёк; опущенные ресницы, казалось, вот-вот поднимутся, и из-под них засветятся два блестящих глазка; но лежала она без дыхания; напрасно братья будили её — она не отвечала, была безжизненна.

Опустив руки, поникнув головами, стояли Иваны перед панночкой.

— Напрасно мы скликали добрых молодцев, — говорили они, — теперь мы не можем исполнить данного слова, как честные православные казаки: мы поклялись либо умереть, либо унизить перед глазами нашей гостьи её злую мачеху; теперь панночка умерла, и нам остаётся умереть и тем исполнить своё слово. А как хороша она и по смерти! Мы не похороним её в землю — жаль засыпать такую красоту сырым песком; мы положим её в стеклянный гроб и накроем гроб хрустальной крышкой; мы поставим её под открытым небом — пусть соловей, пролетая, полюбуется на красоту и споёт над ней сладкую песню! Пусть солнце, глядя на неё с высоты, захочет выткать такими же цветами широкие луга! Как хороша она, словно живая! — говорили Иваны, закрывая гроб хрустальной крышкой, и слёзы катились по их загорелым лицам.

Четверо казаков-наездников, закалённых в войне, из которых не исторгли бы ни одной слезы, ни вздоха ни ляшские пытки в Варшаве, ни крымский плен, которые умеют умирать с улыбкой, проклиная своих врагов, — эти люди рыдали над телом девушки! Недаром в Сечи не было ни одной женщины.

Далеко над Днепром есть непроходимая пуща: клёны, дубы и явори раскинули там во все стороны свои ветви, переплели их, перепутали и образовали одну свежую зелёную стену. Топор дровосека никогда ещё не стучал в той пуще; она не слыхала выстрела охотника. В этом лесу есть небольшая поляна, трава, как шёлк, стелется по ней, а посредине растёт дуб-великан, дед киевских дубов; десять человек, взявшись за руки, едва обхватят его толстый ствол; в тени его ветвей укроется от дождя сотня казаков с верными конями. На этом дубе стоит стеклянный гроб, в гробу лежит панночка; над дубом на все четыре стороны белого света раскинулись мёртвые тела братьев Иванов. Умерли добрые казаки: сами убили себя своими верными саблями и сдержали своё слово.

VI.

Летит время, летит быстрое — не остановишь его, не умолишь. Оседлай, казак, черкесского скакуна, несись, казак, по степи! Любо тебе! Соколы остаются позади, а время быстрее тебя. Пожалей, казак, доброго коня, дай ему перевести дух. Ты остановился, а время ушло вперёд, и никогда ты его не догонишь.

Ждут люди весны — пришла она, цветущая; поскорее бы лето! Вот и лето шумит жатвой: скоро ли созреют плоды? И осень несёт вам румяные плоды. Плоды хороши, но как же пусто в природе; пора бы снегу — выпал снег. Несносная зима! Скоро ли ты пройдёшь, скоро ли будет весна?... Так бегут годы — а мы всё недовольны. Завистливо смотрим в будущее: там есть что-то этакое, там чернеет точка. Вот она растёт, приближается, вот она перед нами — тёмный гроб! И человек не успел оглянуться, как протёк его жизненный путь.

Пролетело пятьдесят лет со смерти панночки. Пятьдесят лет — полвека, шутка ли?... О, как скоро прошли они: несчастный их не пережил, счастливец их не заметил! А панночка всё лежала в хрустальном гробу, такая же прекрасная. Днём над поляной кружили лесные орлы и, перекликаясь в небе, любовались чудной смертью казаков; ночью соловей садился на зелёную ветку над гробом и до восхода солнца в звонких песнях рассказывал тёмному бору о красоте панночки.

В то время у киевского воеводы Черноуса был молодой сын-красавец. Высокий рост и чёрные кудри, смелая осанка, приятная речь выделяли его среди всех молодых киевлян. Никогда его пуля не пролетала в синем небе мимо быстрого сокола; ни один конь не смел своевольничать, когда им правила рука Черноусенко. «Был бы настоящий казак, — говорили добрые люди, — да загубит отец сына: к чему он учит его всяким наукам?»

А как, бывало, сядет Черноусенко на коня и поедет прогуляться среди народа — вы никогда бы не сказали, что он такой грамотей: такой красивый, такой ловкий, такой удалой! Посмотрите, вот он с добрыми товарищами выезжает на охоту. Конь под ним так и дрожит, так и пышет, взвился на дыбы, скакнул в сторону — а Черноусенко сидит, как гвоздём прибитый, только красная кисть казацкой шапки закружилась в воздухе. Почуял конь на себе доброго седока и гордо пошёл по киевским улицам. Рядом с Черноусенко едут его товарищи; и они храбрые казаки, и у них черкесские кони, и они хороши, но лишь как звёздочки перед светлым месяцем.

Не спеша ехал сын воеводы со своими товарищами; лёгкая пыль кудрявой волной разбегается по их следам. Их оружие блестит золотом и драгоценными камнями. Любо было на них посмотреть: люди снимают шапки и почтительно кланяются, девушки глядят из окон. Вот выехали казаки за город, повернули по берегу Днепра... И тут сын воеводы выстрелил в дикую козу: раненая коза бросилась в лесную чащу, охотники за ней, а лес становится всё гуще, коза скачет всё быстрее. Уже все товарищи Черноусенко остались позади: того сбросила с седла толстая ветка, тот упал с конём в лесной овраг, тот запутался, как в сетях, в диком хмеле и терновнике;

один Черноусенко скакал по следам раненой козы, но лес становился всё гуще и гуще. Вот уже конь совсем зашёл в чащу, а тут терновник колет его в морду; он бросается в сторону, а коза уже далеко впереди. Соскочил Черноусенко с верного коня, выхватил саблю и побежал за добычей; долго бежал и выбежал на поляну.

На поляне, посреди зелёного светлого лужка, стоял дуб, на дубе блестел стеклянный гроб, под дубом лежали четыре человеческих скелета. Видно было, что лежат они здесь давно: по белым их костям вились лесные цветы и зелёная трава. В руках у скелетов были кривые казацкие сабли. Подошёл Черноусенко к стеклянному гробу, взглянул на него — и опустил руки. А коза давно уже скрылась; впервые после выстрела воеводского сына ушла добыча.

Вскоре подъехали и товарищи Черноусенко, сняли стеклянный гроб с дуба и поставили на зелёную мураву. Прекрасная, как ясная заря, лежала в нём панночка, румянец играл на её лице; губки, казалось, вот-вот улыбнутся, вот-вот заговорят; руки она сложила крестом на груди, а на указательном пальце правой руки у неё горел перстень.

Хорошо, что Черноусенко знал всякие науки! Только взглянул он на перстень — тотчас понял, в чём дело, произнёс какие-то учёные слова, сорвал перстень с руки панночки и бросил его на землю: где он прокатился, там выгорела трава; задел дерево — и дерево засохло.

Тихо открыла панночка глаза, поднялась из гроба и сказала: «Как долго я спала!» Тут... тут я ничего не скажу: я не был с Черноусенко в то время, а мне никто не рассказывал, что там говорилось и делалось.

Вечером панночка уже сидела в доме воеводы. Воевода и его сын ласкали панночку и расспрашивали её, и кормили яствами, и поили напитками, а казак на быстром скакуне уже летел далеко от Киева, на хутор старого пана, — звать его на великую радость и просить благословения на свадьбу дочери с воеводским сыном.

VII.

Как ты красив, старинный Киев! Добрый город, святой город! Как ты красив, как ты светел, мой седой старик!

Что солнце среди планет, что князь среди народа, то Киев среди городов. На высокой горе стоит он, опоясанный зелёными садами, увенчанный золотыми маковками и крестами церквей, словно святой короной; под горой широко разбежались живые волны Днепра Славутича. И Киев, и Днепр вместе — Боже мой, какое великолепие! Слышите ли вы, добрые люди: я говорю вам о Киеве, а вы не плачете от радости? Верно, вы не русины.

А сколько там церквей, сколько в них богатства! Войдите хотя бы в Софийский собор — а тут толпа народу: тут поют, венчают. Но ничего не поделаешь: в другое время мы с вами рассмотрели бы церковные достопримечательности Киева — и гробницу Ярослава, и греческую мозаику, и многое, многое другое, — а теперь поглядим на свадьбу.

Церковь пылает огнём от множества свечей. Священник венчает Черноусенко с панночкой. Вокруг толпится родня. Недалеко от алтаря стоит старый пан; он белый как снег; преклонив дрожащие колени, он благодарит Бога за то, что дал ему увидеть дочь ещё раз, да ещё в такое счастливое время.

Когда молодые поцеловались, в церкви раздался глухой стон и какая-то женщина упала на землю — это была старая пани. Пятьдесят лет стёрли с её лица красоту и свежесть молодости и прорезали на нём глубокие морщины; она не смогла перенести красоты и счастья своей падчерицы, будучи сама дряхлой старухой. Пани упала на землю — и умерла от зависти.

А в Киеве в ту ночь ещё долго гремели весёлые свадебные песни, долго горели огни, долго ещё пировали добрые люди; но песни постепенно умолкли, огни один за другим погасли, всё стихло, заснул Киев... Лишь у его подножия лениво течёт Днепр, да над святыми церквами идут своей обычной дорогой Божьи звёздочки...

Е. Гр.

Исторические известия о короне св. Стефана

Корона Венгерского королевства, недавно найденная вместе с другими королевскими регалиями близ Старой Оршовы, стала ныне предметом всеобщего внимания. Предлагаем здесь нашим почтенным читателям краткое описание этой драгоценной святыни и некоторые исторические сведения о ней.

Эта корона состоит из двух частей, различающихся внешним видом и возрастом. Нижняя часть, составленная из довольно широкого золотого обруча, называется латинской; верхняя, представляющая собой золотую круглую митру, прикреплённую к нижней части, — греческого происхождения и носит имя греческой. Среди драгоценных камней, красивых образков и надписей на ней есть также следующая замечательная греко-славянская надпись: ΓΕΩΒΙΤΖ ΠΙΣΤΟΣ ΚΡΑΛΗΣ ΤΟΥΡΚΙΑΣ, то есть «Геовиц (Геза), верный король Турции». Латинскую корону, предназначавшуюся сперва для польского короля Мешко, папа Сильвестр II прислал венгерскому королю Стефану в 1000 году, когда тот принял имя и достоинство христианского короля. Греческую корону подарил греческий император Михаил Дука венгерскому воеводе Гезе в 1075 году: тот, выступив вместе с королём Шаламоном против греков, весьма милостиво обходился с греческими пленниками и получил за это этот драгоценный дар. Геза в том же году короновался ею, однако не присвоил себе королевского имени. Как и когда обе короны были соединены в одну, достоверных сведений нет.

В первые века Венгерского королевства эту корону хранили в Секешфехерваре (Стольный Белград, Штульвейсенбург), где и короновали королей; позднее её перенесли в Вышеград, славную словацкую крепость над Дунаем. После смерти Андрея, последнего короля из рода Арпадов, в 1301 году одна часть венгерских вельмож призвала на королевский престол чешского короля Вацлава II, который, сам не приняв короны, склонил вельмож к избранию своего двенадцатилетнего сына Вацлава, и тот был коронован в 1301 году в Секешфехерваре. Но поскольку противная партия избрала венгерским королём неаполитанца Карла Роберта, Вацлав II вернулся с сыном, а вместе с ними и с короной, в Прагу, где она оставалась до его смерти, то есть до 1305 года. Его сын Вацлав III уступил право на венгерский престол баварскому Оттону и по договору отдал ему корону св. Стефана и прочие драгоценности. Но так как австрийский герцог Рудольф был соперником Оттона, Оттон был вынужден ехать в Венгрию тайком через австрийские владения, и для этого корону спрятали в деревянный сундучок и привязали к седлу коня. Благополучно добравшись до села Фишаменд (ниже Вены), Оттон, к своему огорчению, заметил, что сундучок с короной где-то потерялся в дороге. Он тотчас послал за ним своих дворян, которые нашли его в болотах, проехав час пути. Вскоре затем Оттон с короной прибыл в Секешфехервар, и там в том же году его короновали с великолепным торжеством. В 1307 году Оттон отправился в Трансильванию (Семиград) за своей невестой, дочерью тамошнего воеводы Доброгоста, и для безопасности взял с собой и королевскую корону. Но Доброгост тем временем перешёл на сторону Карла Роберта, схватил и заточил Оттона и отобрал у него корону, которую, однако, не выдал Роберту, так как сам надеялся стать королём; поэтому для коронации последнего в 1308 году пришлось изготовить новую корону. После долгих переговоров Доброгост наконец отдал корону св. Стефана, которой затем Карл Роберт был коронован вторично 27 августа 1310 года.

С той поры корона св. Стефана хранилась в Вышеграде до 1440 года. После смерти короля Альбрехта его вдова Елизавета в 1440 году велела короновать ею в Секешфехерваре своего сына Владислава Постума, родившегося после смерти отца. После коронации она уехала в Вышеград и привезла туда вместо подлинной короны какую-то поддельную. Поэтому польского короля Владислава затем короновали в Секешфехерваре другой короной, а именно той, которой была увенчана голова погребённого в Секешфехерваре короля св. Стефана. Тем временем королева Елизавета увезла корону в Вену, где 24 августа 1440 года заложила её за 2500 червонцев императору Фридриху IV на два года. Двадцать четыре года император Фридрих держал корону в своей власти и лишь в 1463 году вследствие заключённого мира отдал её послам венгерского короля Матвея Корвина, которые отвезли её сперва в Шопрон, затем в Буду, а в 1464 году ею короновали в Секешфехерваре короля Матвея. Этот король велел хранить корону в Вышеграде, где она и оставалась под охраной двух коронных хранителей вплоть до несчастной битвы при Мохаче в 1526 году.

В то время коронными хранителями были Я. Запольяи и Пётр Перени. В войне за венгерскую корону между Фердинандом I и Я. Запольяи она попала в руки последнего, который ею короновался. Но когда побеждённый Запольяи уехал в Польшу, Перени передал корону Фердинанду I и после его коронации снова получил её под свою охрану. Перени не поместил корону в Вышеграде, а держал её у себя; однако вскоре затем турецкий султан Сулейман вторгся с войском в Венгрию, и Перени бежал с короной из своего города Шиклоша в Капошвар. В пути, во время ночлега в селе Кайдач, на Перени напал один приверженец Запольяи по имени Серечен, схватил его и вместе с короной выдал начальнику сторонников Запольяи Банфи, а тот — Сулейману. Через некоторое время Сулейман отослал корону подвластному ему королю Запольяи, после смерти которого его вдова Изабелла в 1551 году отдала эту драгоценность Фердинанду I, а тот увёз её с собой в Вену. При его преемнике Рудольфе II корона вторично попала в Прагу, где оставалась до 1608 года. Затем император Матвей взял её с собой на коронацию в Пресбург (Братиславу) и велел хранить её там; но и там ей не было покоя. Ибо в 1620 году Габор Бетлен взял Пресбург и два года возил её с собой то в Банску-Бистрицу, то в Эчед и, наконец, в Кошице. После мира, заключённого в 1622 году между Фердинандом II и Бетленом, корону от последнего принял от имени императора варадинский епископ; затем её отдали под охрану Перени, который отвёз её сначала в Тренчин, потом в Шопрон и, наконец, в Пресбург. Во время мятежа Ракоци её в 1945[?] году ненадолго перевезли в Дьёр (Рабъ), затем в Вену. Во время славного сейма 1687 года она вернулась в Венгрию, и после коронации Иосифа I сеймовым указом было решено, «чтобы эта корона впредь всегда хранилась в венгерской земле, и притом под охраной двух хранителей». Впоследствии её перенесли из Пресбурга в Буду, которая именно после смерти Иосифа II стала местом хранения короны св. Стефана.

В 1849 году, после разгрома мадьярских повстанцев, их предводитель Кошут взял королевские регалии с собой и, когда, придя на валашско-турецкую границу, узнал, что турки на своей земле отбирают у мадьярских беглецов всё уносимое ими казённое австрийское имущество, решил спрятать их на венгерской земле. Кошут ушёл, а регалии пропали; но поиски их с того времени непрерывно продолжались, особенно в окрестностях Старой Оршовы, где Кошут задерживался несколько дней перед своим бегством. Это дело было поручено императорско-королевскому майору-аудитору Каргеру, который употребил всё время на то, чтобы как можно лучше изучить местность вокруг Старой Оршовы. Весной 1853 года он обратил всё своё внимание на одно уединённое место близ холма, называемого Аллион, которое, заросшее чащей, плющом и деревьями, показалось ему единственным местом, где беглецы могли удобно спрятать похищенное сокровище. Он заметил, что возле деревьев лежали отрубленные ветки, что деревья кое-где были ободраны от коры; к тому же в тех местах нашли хороший ключик от карманных часов и рукоять топора, из чего он заключил, что здесь, может быть, рубил топором какой-то человек из высшего общества. Кроме того, это место расположено так, что до него легко добраться с турецко-сербской стороны по Дунаю. Эти обстоятельства побудили майора Каргера предпринять в тех местах более тщательные поиски.

6 сентября он приказал раскапывать землю, и у второго рва 8 сентября в 8 часов мотыга одного рабочего ударилась о железный ларец — хранилище названных драгоценностей. В ларце сверху лежала мантия св. Стефана, вся пропитанная сыростью, но ещё не истлевшая. Под мантией находились три шёлковые подушки, на которых носили королевские регалии. Внизу нашли два шёлковых чулка, пояс, башмаки и бахрому — промокшие и истлевшие; в углу, по правую сторону, стоял ящичек с короной, совершенно невредимой, рядом с ней — тоже неповреждённый скипетр, значительно заржавевший меч и немного почерневшее державное яблоко.

Корону св. Стефана и прочие регалии 19 сентября привезли в Вену, где для её встречи было приготовлено особое великолепное торжество. Его Величество, наш всемилостивейший монарх, осматривая их в присутствии придворной свиты и многих сановников, объявил при этом, что эти драгоценные святыни в знак Его доверия к преданности всего Венгерского края будут отвезены обратно в Буду и там переданы под охрану Его императорского высочества, правителя края, эрцгерцога Альбрехта. Вследствие этого повеления 21 сентября их отвезли в Буду, которая с того времени снова стала местом хранения этих драгоценнейших для каждого жителя Венгрии достопамятностей.

Научные известия

— С 16-го сего месяца во львовских школах начался зимний учебный курс. Больше всего учеников записалось в академическую гимназию, среди них значительно большее число русинов, которым «Закон Божий» преподаёт катехет г. М. Малиновский. В VII и VIII классах обеих здешних гимназий «русский язык и литературу» преподаёт профессор Львовского университета г. Я. Головацкий, в шести младших классах академической гимназии обучает русскому языку г. Ю. Волощак, а в Доминиканской — г. И. Гушалевич, который во всех классах той же гимназии преподаёт также «Закон Божий». «Воскресные и праздничные поучения» для русинов читает в четырёх старших классах академической гимназии г. Малиновский, в четырёх младших — г. Волощак, а во всех классах Доминиканской — г. Гушалевич.

— Дирекция академической гимназии во Львове издаёт в конце каждого учебного года брошюру под заглавием «Программа Императорско-королевской академической гимназии», в которой помещаются учёные статьи, составляемые её профессорами, и «Школьные известия». В минувшем году мы читали в такой «Программе» любопытную статью «Древнейшая история славян», написанную по-немецки И. Жуковским; в этом году наслаждаемся основательным изложением «Слова о полку Игореве». — Автор этой статьи, проф. Я. Головацкий, вознамерился ближе познакомить наших учёных немцев с этим драгоценным памятником и, изложив его содержание, а также многие исторические и языковедческие замечания, решил свою задачу с наилучшим успехом. Из «Школьных известий» мы узнали, что в 1853 году в этой гимназии было 482 ученика, в том числе 66 иудеев и 237 русинов.

— В Императорской библиотеке в Петербурге среди книг, написанных на восточных языках, нашли арабский перевод святого Евангелия, изданный в Сирии, в городе Алеппо, в 1708 году славным казацким гетманом Иваном Мазепой. Эта книга, подаренная Императорской библиотеке ещё в 1818 году учёным К. Лазаревым, состоит из 214 страниц. Всё это долгое время она не привлекала к себе никакого внимания; лишь теперь тамошний библиотекарь извлёк её из пыли забвения и указал на всю её высокую ценность.

— В Москве печатается второе издание превосходного сочинения под заглавием «Опыт общесравнительной грамматики русского языка».

— На днях в Праге вышла «Всеславянская сравнительная грамматика» Челаковского. Предисловие к ней и жизнеописание покойного Челаковского написал П. Й. Шафарик.

— Несколько чешских учёных обществ, а именно Королевское общество наук и Чешский музей, получили в дар от его превосходительства господина министра внутренних дел сочинение Коллара «Древняя славянская Италия».

— Чешский учёный Ян Славомир Томичек составил «Грамматику русского» и «старочешского языка».

— В Праге недавно вышло сочинение Небеского под заглавием «Краледворская рукопись». В нём содержатся весьма важные замечания о древней славянской поэзии.

— Известный собиратель русских и польских народных песен И. Жегота Паули составил «Сравнительную грамматику староболгарского, иллирийского, русского, польского, чешского и серболужицкого языков». Это сочинение печатается в настоящее время у Ф. Баумгартена в Кракове в 4 частях, каждая из которых будет стоить 1 гульден серебром.

— Комитет, образовавшийся в Буде для сооружения памятника Я. Голому, решил издать «Полное жизнеописание» этого выдающегося словацкого поэта.

— Сербская литература вскоре обогатится изданием весьма важного сочинения под заглавием «История Сербии, написанная последним сербским деспотом (государем) князем Георгием Бранковичем». Князь Бранкович писал её во время своего изгнания в Хебе (Эгер), в Чехии, где и окончил свою жизнь. Его рукопись находится ныне в Патриаршей библиотеке в Карловцах.

Недельные известия

— Его Величество, наш всемилостивейший монарх, по любви к своему младшему брату Карлу Людвигу благоволил соизволить, чтобы тот сделал первый шаг на поприще государственных трудов в коронной земле Галиции и здесь, под нашим небом, в делах нашего края, среди обычаев и нравов нашего народа, готовился к великим подвигам, которые высшая судьба определила Ему свершить по званию высокого достоинства императорского дома. — Наша Галиция может радоваться и гордиться перед другими землями императорской короны тем, что воля всемилостивейшего монарха усмотрела в ней впечатления, достойные укорениться в юношеском сердце; и от нас зависит, чтобы весна юного возраста нашего высокочтимого гостя унесла в потомственную память наши добродетели, нашу преданность, благодарность и доверие к особе императора и всей его достойнейшей семье; в наших силах сделать так, чтобы воспоминание о нас в позднейшие годы излилось благословением на наш край и наших детей за то, что мы сумели высоко почтить благоволение всемилостивейшего государя, вверяющего нашему краю и попечению нашего наместника драгоценнейшее сокровище души — родного своего брата!

— Уже несколько дней Его Величество, наш всемилостивейший монарх, присутствует на военных учениях на полях под Ольмюцем (Оломоуц). 24-го числа сего месяца там ожидали также прибытия Его Величества российского императора, который, как сообщают некоторые газеты, поедет затем из Ольмюца через Галицию в Одессу.

Всякая всячина

— Г. Пти, директор обсерватории в Тулузе, утверждает, что недавно наблюдавшаяся комета 8-го сего месяца достигла своего перигелия. 5-го числа сего месяца она была удалена от Земли на 27 миллионов миль. Скорость её движения была так велика, что с 25 августа по 2 сентября она прошла 12 миллионов миль. В настоящее время эта скорость ещё возросла. Английский астроном Хинд рассчитал, что её ядро почти такой же величины, как наша Земля; ширина её хвоста составляет 50 000 миль и, таким образом, равна расстоянию Луны от Земли; длину того же хвоста астрономы определяют в 4 миллиона миль. — Отсюда каждый поймёт, что эта комета не принадлежит к числу самых больших и что её скорость ещё не наибольшая. Астроном Хинд утверждает даже, что наша Земля, по-видимому, не раз проходила сквозь длинный хвост какой-нибудь кометы и притягивала к себе её атмосферу без всякого вреда для своих жителей, которые порой и не знали, что над ними проносится комета. — По этому случаю сообщаем, что ещё в мае сего года в Порт-Натале в телескопы была открыта большая комета, о которой астрономы предполагают, что это будет та самая комета, появление которой предсказано на 1856 год. Это самая большая из всех известных в истории; в 1264 году её пламенный хвост простирался по небу более чем на 100 градусов.

— Недавно российский император одарил одного одиннадцатилетнего мальчика, Ивана Фадеева, 100 рублями за то, что тот защитил своего младшего спутника в лесу от волка, которого бил палкой по голове, пока не убил на месте.

— Работы по постройке железной дороги от Бохни до Дембицы уже почти окончены. Мосты на реках Бяла и Дунаец совсем готовы, а мост на Вислоке будет построен ещё в течение этого месяца.

— Как сильно бельгийцы любят музыку и пение, видно из того, что у них ныне существует 662 музыкальных общества.

Торговые известия

— В первой половине сего месяца на торгах в Тернополе продавали корец пшеницы по 5 гульденов 43 крейцера, ржи — 4 гульд. 7 кр., ячменя — 3 гульд. 13 кр., овса — 2 гульд. 14 кр., гречки — 3 гульд. 53 кр., кукурузы — 3 гульд. 56 кр., картофеля — 3 гульд. 16 кр.; центнер сена — 52 кр., шерсти — 120 гульд., семян клевера — 16 гульд. серебром.

— Курс денег на Венской бирже 27 сентября: лаж на императорские червонцы — 15¾, на серебро — 10¼.

(Далее следует номер 30 «Церковных поучений» и «Призыв к подписке на третью четверть года».)