Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 7. (1) 13 апреля 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

К Юлии

Я знал, что ты любила
Меня, давно я знал;
Когда ж ты мне открылась,
Как лист я задрожал.

И, убежав меж горы,
То пел, то плясал я;
Возведя к небу взоры,
Вновь плакал, как дитя.

Тогда уж солнце скрылось,
А сердечко моё
В груди так сильно билось, —
Ах, сердце бедное!

Чудак

Куда ни пойдёшь — всегда и всюду
Как тень влачусь я за тобою;
Чем строже обойдёшься ты со мною,
Тем больше я тебя любить буду.

Меня твой гневный вид пленяет,
Твоя же милость отгоняет;
Так хочешь ли меня избавиться —
Должна лишь в меня влюбиться.

Б. А. Д.

О начатках первого епископства в Галицко-русском княжестве

(Сочинение Антония Петрушевича)

(Продолжение.)

Итак, мы видели, что наши мужественные Ростиславичи, исключённые преждевременной смертью своего отца из притязаний на старшинство в роде, не дали, однако, исключить себя из родовой собственности, то есть из владения какой-либо областью Русской земли; более того, они первыми в роде Ярослава сумели обратить владеемую ими волость в отдельную собственность своего рода, подобно Всеславичам, правившим уже со времён св. Владимира в Полоцком княжестве. Уже внуку Ростислава Владимирку удалось избавиться от всех родичей и стать единовластным правителем в Галиче, и это единовластие продолжалось и при его единственном сыне и наследнике Ярославе. «Таким образом, — говорит С. Соловьёв (с. 243), — когда остальная Русь представляла зрелище беспрерывного движения и перехода, в княжестве Галицком не было никакого движения, никакого перемещения князей, вследствие чего и боярам княжеским была возможность утвердиться в стране, получить значение постоянных землевладельцев, приобрести большое влияние на дела страны: вот почему галицкие бояре имеют иной характер, чем бояре в остальной Руси; о различии между ними можно выразиться так: бояре в остальной Руси были боярами князей, галицкие бояре были боярами княжества. Таким образом, на двух окраинах — северо-западной и юго-западной, в Новгороде и в Галиче — в формах быта обнаруживаются отличия от быта остальной Руси, а именно: в Новгороде вследствие беспрерывной смены князей усиливается народовластие, тогда как в Галиче вследствие оседлости, неподвижности князей усиливается боярство, причём, разумеется, соседство Венгрии и Польши не могло остаться без влияния».8

После такого исторического обзора внешнего и внутреннего развития Галицкого княжества возвращаюсь опять к своему предмету и, на основании сказанного мною выше, делаю следующие замечания о начале первого славяно-греческого епископства в нашем галицко-русском отечестве:

а) Со времени разделения Владимиро-Волынского княжества на Владимирскую и Перемышльскую волости и постоянного поселения Ростиславичей в последней единственным их стремлением было удержать за собой владеемую ими область, во владении которой они были утверждены уже на двух княжеских съездах — в Любече и Витичеве; и, лишившись надежды вернуть отцовский владимирский стол, они тем более заботились об умножении городов, народонаселения и об устройстве признанной за ними волости.9 Мужественные Ростиславичи, расширив за пятьдесят лет своего правления Русскую державу по склонам Карпатских гор до самого Чёрного моря, должны были заботиться и о душевном благе подвластных им единоверцев; поэтому, по всей вероятности, они уже постарались об основании отдельной епископии в своих обширных землях, главными городами которых стали Перемышль и Теребовль. Почти каждый город Руси, будучи местопребыванием князя какой-либо княжеской области, имел также и своего епископа, чего требовали как благо и самостоятельность державы, так и достоинство правившего в ней князя. Таким образом, едва ли не с первым введением христианства, в конце X столетия, возникли епископские кафедры в городах: 1) Киеве (митрополия), 2) Новгороде (с 1166 г. архиепископия), 3) Ростове, 4) Владимире на Волыни, 5) Белгороде близ Киева и 6) Чернигове; во второй половине XI века: 7) в Юрьеве на реке Рось, 8) Переяславле Русском, 9) Тмутаракани близ Азовского моря (в конце того же века уничтожена половцами); в начале XII века упоминается уже епископия 10) в Полоцке (с 1415 г. архиепископия), 11) в Турове (затем в Пинске) и 12) в Смоленске (с 1475 г. архиепископия).10 Все упомянутые города были вместе с тем и княжескими столицами; следовательно, почти одновременно с основанием и упрочением того или иного княжества тем или иным князем из Рюрикова дома в его стольном городе появляется и епископия. Поэтому с большой вероятностью можно полагать, что в начале того же XII века в городе Перемышле, как столице обширной русской волости, уже стараниями князя Володаря Ростиславича была учреждена отдельная от Владимиро-Волынской епархии епископия, которую впоследствии князь Владимирко Володаревич перенёс в новую столицу основанного им Галицкого княжества — в город Галич.11 Это предположение станет ещё вероятнее, если вспомнить, что Ростиславичи — Рюрик (умерший в 1092 г.), а после него его брат Володарь — первыми в семье Ярославичей, подобно Всеславичам в Полоцке, обратить Перемышльскую волость в неотъемлемую собственность своего рода и, не имея никаких прав на иные волости, старались освободиться от всякой зависимости от других княжеств, а тем самым и от подчинения соседним епархиям.

(Продолжение следует)

Отец Игнатий

русский приходский священник из Соломянки.

Повесть, им самим написанная.

(Продолжение)

Не прошло и четырёх недель после дня святых Петра и Павла, как мой Роман снова собрался во Львов для продолжения школьного учения. Перед отъездом я давал ему такие наставления: «До сих пор ты был поэтом, теперь станешь учеником философии. Скажу тебе, сын мой, какова разница между поэтом и философом: первый смотрит на мир глазами своих мечтаний, согретых чувствами тёплого сердца, и потому часто ошибается; второй видит в нём то, что есть на самом деле, и потому суждение его справедливо. Чувствуй сердцем первого, рассуждай умом второго. — Кем бы ты ни стал — славным человеком или безвестным бедняком, — всегда будь благороден; благородство души — это сокровище, данное каждому человеку свыше, которое, если хоть раз погубишь, потом не приобретёшь и за всё золото мира. — Да будет всякое дело твоё добрым: от добрых дел — покой души и чистая совесть; а чистая совесть даст тебе внутреннее удовлетворение и сердечную радость, с которыми праведному человеку так хорошо жить на Божьем свете! — Люби ближнего всегда и верь ему до тех пор, пока не убедишься, что он замышляет зло в сердце. На этом основывай своё счастье в общественной жизни, которого я желаю тебе от сердца. Прощай и вспоминай нас!»

После этого мой сын уехал. Нежная мать и сёстры проводили его до каменного креста, где, простившись с ним, со слезами вернулись домой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

После отъезда нашего сына Романа жена стала раздумывать о том, как бы отправить и наших девушек хоть на эту зиму во Львов. И теперь для этого представился самый удобный случай, поскольку достойные кузины пана Долинского, уезжая на зиму во Львов, обещали взять их с собой и содержать всю зиму в собственном своём доме. Такая их милость и снисходительность чрезвычайно понравились моей жене, и она всерьёз занялась сборами девушек, которые и сами были этому очень рады. Я теперь не противился их планам, так как был слишком уверен, что из них ничего не выйдет.

Однажды меня позвали к больному, у которого я пробыл всё послеобеденное время и к вечеру вернулся домой. Но что я тут увидел! Жена и дочери в слезах; я спрашиваю о причине слёз — они не отвечают. Лишь через полчаса я узнал от них, что недавно здесь был пан Долинский и с глубокой печалью объявил им, что из поездки моих дочерей ничего не выйдет, потому что его кузины, перед которыми какой-то подлый наш знакомый наговорил о нас много дурного, уехали во Львов уже нынче утром; что он (пан Долинский) не может открыть нам ни умысла, ни содержания, ни виновника этой клеветы; что, несмотря на это, он навсегда останется искреннейшим другом и покровителем всей нашей семьи.

Выслушав эту повесть до конца, я засмеялся и стал им представлять непостоянство панских милостей и обещаний; но они и слушать меня не хотели, а, выплакавшись как следует, стали ломать голову над тем, кто мог быть тот подлец, что очернил доброе имя нашей семьи, — семьи, мирно живущей со всеми и не имеющей такого богатства, чтобы возбудить в ком-либо зависть или соперничество.

Весь этот вечер и половину следующего дня они раздумывали, как бы найти врага нашей семьи: не было соседа, на которого не падало бы их подозрение, но их доводам всё же не хватало правдоподобия. Едва они и после обеда снова занялись тем же предметом, как один из наших мальчиков принёс небольшой свиток исписанных бумаг, который случайно нашёл в саду. Развернув свиток, мы сразу узнали почерк Раевича, и, что больше всего нас удивило, среди бумаг находилось запечатанное письмо с надписью: «Благородным госпожам кузинам пана Долинского в Соломянке». Жене тотчас пришло в голову, что, может быть, он и был тем подлым доносчиком, и мы стали совещаться между собой, распечатать ли письмо или нет. Я решительно противился этому, но жена и Наталия упорно доказывали, что никто, кроме Раевича, не мог допустить такой подлости и поэтому нужно прочесть его письмо. В ту же минуту жена вскрыла письмо и прочла следующее:

«Податель этого письма скажет вам, кто его писал; вы узнаете, что автор — ревностный друг невинности и готов препятствовать её развращению. Я узнал, что вы желаете взять с собой в город двух девиц на воспитание под вашим попечением. Но поскольку священный долг каждого человека — охранять невинность других от грозящей гибели, то заблаговременно предостерегаю вас от опаснейших последствий, какие могут из этого для вас произойти. Я никогда не выступал против злонамеренных людей, но теперь вынужден прибегнуть к строгим мерам, ибо это легкомыслие доведёт до преступления. Поэтому настоятельно прошу: послушайте совета этого друга и не берите с собой названных девиц, ибо этим будет обесчещена семья, которая до сих пор жила в невозмутимом покое и невинности».

Прочитав это письмо, жена тотчас объявила, что в нём содержится клевета на нашу семью. Правда, его содержание можно было толковать и в противоположную сторону, и я заметил, что выраженный в нём упрёк может быть направлен против кузин пана Долинского; но жена не дала мне рассуждать дальше и принялась бранить бесчестного клеветника. С ней соглашалась и Наталия; Амалия же горько плакала. Сперва я не мог понять, чтобы Раевич был столь неблагородным человеком; но, перечитав письмо ещё раз, увидел в нём то же самое, что заметили жена и Наталия. Такое подлое дело было в моих глазах чернейшей неблагодарностью. Я даже не мог понять, что могло его к этому подтолкнуть, разве что желание удержать мою Амалию в селе, чтобы иметь возможность чаще видеться и говорить с нею.

Так мы сидели и размышляли, как бы отомстить за эту обиду, когда прибежал другой мальчик и доложил нам, что к нашим воротам приближается пан Раевич. Смешанные чувства — боль от недавно нанесённого оскорбления и радость от близкой мести — волновали в эту минуту нашу грудь. Хотя мы намеревались лишь упрекнуть его в неблагодарности, но решили сделать это так, чтобы у него заболело сердце. Поэтому мы условились принять его с обычным радушием, сначала говорить с ним как можно приветливее, чтобы ещё сильнее расположить его к себе, а потом, среди этого милого спокойствия, напасть на него, как порой буря нападает на путника среди прекрасной местности, и дать ему почувствовать ту подлость, какую он употребил во вред нашему доброму имени. Моя жена, подавшая нам этот остроумный план, взялась довести его до успешного конца. И вот, как только Раевич вошёл в наш дом, она приветливо поздоровалась с ним и стала говорить о том, с каким восхищением наш сын вспоминал при отъезде его достойное имя, сколько пользы принесли ему глубокомысленные наставления пана Раевича во время каникул и вообще какая великая радость и честь — быть таким учёным человеком, как пан Раевич!

«Признаюсь, — сказал Раевич, — своё образование я приобрёл собственным трудом, но силы и разум для этого дал мне Господь Бог».

«Учёность и разум, — возразил я на это, — суетны без праведности; лишь праведность и твёрдый нрав придают человеку цену. Даже невежественный простолюдин, не сделавший ничего дурного, стоит выше философа, обременённого многими преступлениями; ибо что разум, что гений без благодетельного сердца? Лучшее творение Господне — праведный человек!»

«Это истина, но лишь наполовину, — сказал Раевич. — Как при оценке какой-нибудь книги мы спрашиваем не о том, есть ли в ней погрешности, а лишь о том, есть ли в ней красота и изящество, так и человека нам следует оценивать не по отсутствию грехов, а по величине его добродетельных дел; учёному может недоставать светскости, чиновник может быть горд, а воин — суров нравом; но вправе ли мы ставить выше их простолюдина, который, не заслуживая ни похвалы, ни упрёков, всю жизнь проводит в работе, как бездушная машина? Тогда первого попавшегося крестьянина можно было бы поставить выше Александра Великого, Цезаря и Наполеона I, у которых у всех, при великом гении, были свои грехи».

«Ваше замечание справедливо тогда, — ответил я, — когда при малых заблуждениях сияют великие добродетели; но если случится, что в одной и той же душе помещаются и великие грехи, и необыкновенные дарования, тогда такой характер заслуживает всеобщего презрения».

«Может быть, — сказал Раевич, — где-нибудь и существует такой урод, в котором великие дарования соединены с огромными грехами; но, насколько мне известен свет, я нигде не встречал примера такого рода; напротив, я всегда замечал, что там, где душа была велика, находились и добрые склонности сердца. И поистине, само провидение, кажется, устроило так ради нашей же пользы, что разум бывает ослаблен там, где испорчено сердце, и таким образом уменьшается сила злодейства там, где к нему склонна воля. По-видимому, даже животные подчинены тому же закону: мелкие гады всегда злобны, жестоки и трусливы, а сильные и крупные звери, напротив, благородны, храбры и кротки».

«Всё это хорошо сказано, — возразил я, — однако мне ничего не стоило бы сию же минуту указать человека, — и при этих словах я неподвижно вперил в него глаза, — человека, у которого разум и сердце составляют ужасную противоположность. Да, пане Раевич, — продолжал я возвышенным голосом, — мне довелось застать вас врасплох в вашей мнимой беззаботности. Узнаёте ли вы этот свиток?»

«О да, достойный отче, — ответил он с непонятным спокойствием, — этот свиток мой, и я очень рад, что снова его нахожу».

«А это письмо? — воскликнул я. — Узнаёте ли его? Не смущайтесь; смотрите мне прямо в лицо! Ещё раз спрашиваю: узнаёте ли вы это письмо?»

«Это письмо? — хладнокровно сказал он. — Разумеется, узнаю: я ведь сам его писал».

«И как вы могли быть столь неблагодарным, столь подлым, чтобы написать такое письмо?»

«А как могли вы, — возразил он с беспримерным спокойствием и почти бесстыдством, — как могли вы быть столь бесчестным, чтобы распечатать моё письмо? Тайну писем велено соблюдать законом, а вы этот закон преступили; тайна писем освящена у всех просвещённых людей обычаем, а вы этот обычай попрали ногами! Впервые я узнал при этом случае, что ваша честь вам не дорога!» Такое злословие рассердило меня до крайности. «Неблагодарный человек! — воскликнул я с гневом. — Уйди из моего дома! Не оскверняй его порогов своей подлостью! Единственная кара, какой я тебе желаю, пусть будет такая: чтобы пробудилась твоя совесть и ты почувствовал всю тяжесть обиды, которую нанёс нашему мирному дому!»

После этих слов я бросил ему его письма под ноги, а он, с усмешкой подняв их с земли и простившись с нами со спокойным лицом, вышел из дома, оставив в нас негодование против его неблагодарности и хладнокровия. Моя жена особенно сердилась на то, что ничто не могло пробудить в нём хоть какого-нибудь стыда.

«Сердце моё, — сказал я ей, желая усмирить гнев, слишком далеко увлёкший нас обоих, — пусть нас не удивляет, что злые люди не знают стыда; они стыдятся лишь тогда, когда мы застаём их за добрым делом, а в своём лукавстве ищут они чести».

Так сказал я жене; но вскоре затем моё сердце заговорило иначе: ах, может быть, он невиновен и потому так смело смотрел нам в глаза! И правота не стыдится своих благих дел. Может быть, это письмо было написано в нашу пользу; — ах, в таком случае я самовольно разорвал священную связь, соединявшую нас с благороднейшим человеком!

Продолжение следует.

Заметки промышленные и хозяйственные

— Как сохранить жареное (топлёное) мясо, чтобы до него не добрались черви. Жареное мясо, солонина, колбасы и т. п. лучше всего сохраняются в просеянной сухой золе из букового дерева. Поступают при этом так: в сундук, поставленный в сухом проветриваемом месте, насыпают немного сухой золы, на которую кладут жареное мясо, окорока и т. п.; их снова засыпают золой и так поступают, пока не заполнится весь сундук. Сверху весь сундук густо засыпают золой, чтобы мухи не могли откладывать в мясо свои яички. Желая взять так сохранённое мясо в употребление, нужно прежде очистить его сухой или мокрой щёткой от плесени, образовавшейся сверху; впрочем, эта плесень вовсе не портит вкуса. Жареное мясо, спрятанное таким способом, сохраняется целый год и остаётся сочным, потому что жир в нём не тает и не стекает, как на открытом месте. Ради чистоты такое мясо можно перед закапыванием в золу завернуть в бумагу.

— Разнообразная польза от дёгтя. Дегтярная вода, которую приготовляют, смешав дёготь с водой в равных долях и дав постоять 24 часа в тёплом месте, оказалась успешным средством против геморроя, который, как утверждают опытные врачи, происходит от глистов. Употребляют это средство так: когда дёготь осядет на дно посуды, пьют стоящую сверху воду три раза в день мерным стаканом, а кроме того попеременно или через день — отвар из можжевелового корня, приправленный либо сенегой, либо круглым анисом; при этом натирают спину и бока козьим салом. — Всякое четвероногое животное, не имеющее аппетита или евшее, но худое (что чаще всего происходит от глистов), если напьётся такой, но густо приправленной дёгтем воды или чистого дёгтя, на другой день получает сильный аппетит, хорошо пьёт и вскоре отъедается. Названную воду дают в следующей мере: коню, взрослой скотине — раз в неделю не более полкварты, свинье — четверть, собаке — пятую, овце — десятую часть кварты, а молодым животным и меньше. Случалось, что и во время чумы заражённый скот успешно лечили дёгтем. — Чесотку у людей в некоторых краях лечат тем же средством: для этого смешивают две части дёгтя с одной частью горячей воды и натирают этим больного; через час наступает пот, и тогда тело обмывают и смазывают маслом. — Чтобы иметь сухое жилище, при постройке нового дома следует предупредить сырость следующим способом: выведя кладку над поверхностью земли, обливают сухую кладку слоем дёгтя толщиной по меньшей мере в полдюйма, вываренного в котлах в течение 20–30 часов, остывшего и превратившегося в сапожный вар, и уже на нём продолжают класть стену обычным образом, — и сырость уже не пройдёт. — Если в доме настилают пол и каждую доску снизу на ¾ дюйма пропитывают таким дёгтем, то пол становится долговечным, не гниёт, не рассыхается и не повреждается мышами и червями.

Библиографические известия

«Слово, произнесённое во время торжественного богослужения в пресветлый праздник Богоявления Господа нашего Иисуса Христа 6 января 1853 года в ставропигийской церкви Успения Пресвятой Богородицы Иосифом Кульчицким, духовником греко-католической Львовской духовной семинарии». В типографии и иждивением Ставропигийского института, 1853. Посвящается автором достопочтенным старейшинам, предстоятелям и всем членам Ставропигийского института. В восьмую долю листа. —

От редакции

Напоминаем нашим всепочтенным читателям, что уже с 5-м номером подписка на первую четверть года окончилась. Поэтому просим как можно скорее прислать подписную плату на вторую четверть 1853 года, чтобы мы могли соответственно рассчитать тираж нашего издания и устранить всякие неудобства, возникающие от запоздания с присылкой платы как для редакции, так и для высокочтимых подписчиков. —

Для согласования «Церковных поучений» с чередой воскресных евангельских чтений прибавляем теперь в виде исключения целый лист этих поучений.

Примечания

  1. (46) Не можем при этом не заметить, что как новгородское народовластие, так и галицкое боярство, не знавшие меры, стали впоследствии причиной падения обеих этих держав: и когда Новгородская волость, соединившись с Великой Русью, слилась с нею в одно могущественное государство, окрепшее самодержавием, — тогда, напротив, Галицкая область, отпав к древней Польше, лишь усилила своим боярством польское вельможеправие, окончившееся разделами Польши и большим укреплением Великой Руси. Таким образом, судьба Польши и Руси представляется неразделимой.

    К тексту
  2. (47) Мы убеждаемся в этом из откровенной речи, сказанной ослеплённым Васильком в темнице иноку Василию, посланному к нему Давидом Игоревичем (Лавр. лет. 113). Предприимчивый Василько питал геройские замыслы: он хотел нанести решительный удар польской державе. «Возьму землю Лядскую, — говорил Василько, — и отомщу за Русскую землю» (по-видимому, за поход Болеслава); затем намеревался идти на дунайских болгар и поселить их у себя; наконец, думал ударить на половцев, говоря: «либо добуду себе славу, либо сложу голову за Русскую землю!»

    К тексту
  3. (48) Автор «Описания Киево-Софийского собора и киевской иерархии» (Киев, 1825, с. 245) и «Истории Российской церкви» (СПб., 1838, с. 27) ошибочно относит учреждение Холмской епархии ко второй половине XI века, ибо город Холм (Хелм) основан Даниилом около 1220 года, и туда он перенёс епископию из города Угровска. Ипат. лет. 196: «Когда Даниил княжил во Владимире (с 1114 г.), он создал город Угровеск и поставил в нём епископа». Там же, с. 163, под 1223 годом: «Был ведь прежде того епископ Асаф в Угровске (то есть до Иоанна, первого холмского епископа), который вскочил на митрополичий стол и за то был свергнут со своей кафедры, — и епископия была переведена в Холм». Угровск лежит на левом берегу Буга, напротив города Опалина.

    К тексту
  4. (49) Таким образом, Галицкая епископия на Руси — тринадцатая по счёту. В начале XIII века возникли епископские кафедры: 14) в Перемышле, 15) в Холме (прежде в Угровске), 16) в Муроме и Рязани, 17) в Суздале и 18) в Переяславле-Залесском. После этого до разделения митрополии прибавилось ещё шесть новых епархий, а именно: 19) в Сарае с 1261 года, в столице монголо-татарских ханов, затем переведённая в Москву и называвшаяся Крутицкой, 20) в Твери с 1271 г., 21) в Луцке на Волыни около 1289 года. В XIV столетии упоминается епископия 22) в Коломне с 1353 г., 23) в Брянске с 1354 г., 24) в Звенигороде близ Москвы с 1391 г. — Под 1414 годом Никоновская летопись (V, 51; Карамзин, «История государства Российского», V, 238) среди епископов, созванных великим князем литовским Витовтом для поставления отдельного литовско-русского митрополита, называет после холмского епископа Харитона ещё червенского епископа Павла. Червенская епископия, по-видимому, затем стала называться Белзской и канонически была соединена с Холмской епархией, подобно тому как впоследствии Берестейская (Брестская) — с Владимирской. В Политиковском и Софийском летописных списках (Шлёцер, «Русские летописи», Гёттинген, 1802, ч. III, 104) в числе русских епископств поставлены Галицкое, Перемышльское и Самборское. В городах Самборе и Саноке со времени разделения Перемышльской епархии на униатскую и неуниатскую части в XVII веке некогда пребывали неуниатские епископы, будто бы в отдельной епархии; поэтому после окончательного введения унии перемышльские епископы стали титуловаться также самборскими и саноцкими. Наконец, в 1539 году упразднённая древняя Галицкая епископия была восстановлена в городе Львове. Львовские епископы назывались также епископами Галича и Каменца-Подольского, где имели своих наместников, а с восстановлением Галицкой митрополии они же стали титуловаться митрополитами Галицкими, архиепископами Львовскими и епископами Каменца-Подольского.

    К тексту