Номер 6. (25 марта) 6 апреля 1853 г. - Русский перевод
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
Слава в вышних Богу!
Стихи в память о совершенном выздоровлении Его Величества нашего императора Франца Иосифа.
Слава в вышних Богу, слава!
Веселье родной стране!
Благоволенье и покой
Тебе, Австрийская держава!
Наш юный император, наш владыка
Вновь могуч, крепок и здоров;
И с ним царят мир, любовь,
И благочестие, и добродетель.
О дай Ему, Всевышний Боже,
На многие лета сильную власть;
А всех врагов и всякую напасть
Ты разгони по бездорожью.
И дай Ему всю мощь правленья,
Здоровье, крепость юных сил
И славу, чтоб вовек прослыл
Он ревностью благоволенья!
А мы и вся Его держава
Молиться будем всякий час:
«Помиловал Всевышний нас,
Слава в вышних Богу, слава!»
Б. А. Д.
О начатках первого епископства в Галицко-русском княжестве
Начатки7 первого епископства в нашем отечестве почти совпадают с началом основания Перемышльско-Галицкого княжества, поэтому скажем здесь несколько слов о первоначальном образовании этого отдельного государства, составляющего ныне большую часть Королевства Галиции и Лодомерии. Первоначальным зародышем упомянутой державы были Перемышль (Przemyśl), Червен и другие города — достояние св. Владимира (981), — и он принадлежал к Владимиро-Волынской области. Как город Владимир (Владимир-Волынский), так и находящаяся в нём епископия были основаны св. Владимиром во второй половине X столетия, и если верить позднейшим преданиям, сам этот равноапостольный князь в сопровождении двух епископов, отправившись к берегам Днестра, очистил водой святой купели Христовой всю нашу юго-западную Русь. Преподобный Нестор, подробно рассказав о крещении князя Владимира, ничего обстоятельно не говорит нам о крещении Русской земли, ограничиваясь одним общим замечанием: «и начал (Владимир) ставить по городам церкви и попов и приводить людей на крещение по всем городам и сёлам» (Лавр. лет. 83).
Со времён просвещения нашей земли светом Евангелия Христова она подчинялась духовному ведомству владимирских святителей, пока с расширением пределов нашего отечества и умножением в нём последователей Христовых не явилась потребность в отдельном, местном епископстве. В городе Владимире, как княжеской и святительской столице, сначала княжили сыновья св. Владимира Всеволод и Святослав, убитый окаянным Святополком, при правлении которого червенские города были заняты Болеславом Храбрым; но Владимировичи Ярослав и Мстислав снова присоединили их к Русской державе (1031 г.). После кончины великого князя Ярослава (1054) Владимир достался на долю младшего его сына Игоря, который потом был посажен своими братьями в Смоленск, освободившийся после смерти Вячеслава (1057). Ростислав, сын старшего Ярославича, Владимира, князя Новгородского (ум. 1052), вследствие преждевременной смерти отца не мог быть сонаследником со своими дядьями, которые, однако, после перевода Игоря в Смоленск дали ему город Владимир. Этот-то князь Ростислав и был славным родоначальником первых наших перемышльских, теребовльских и, наконец, галицких князей. Но Ростислав, не довольствуясь данной ему дядьями волостью, покинул семью во Владимире и бежал в Тмутаракань в 1064 году. Город Владимир оставался теперь во владении его детей — Рюрика, Володаря и Василька — под покровительством великих князей Изяслава и Святослава до 1078 года; первый из них даже вывел из Владимира князя Олега Святославича, когда тот хотел завладеть упомянутым городом. После кончины великого князя Изяслава его брат Всеволод, приняв старшинство в Русской земле и распоряжаясь в ней, отдал Владимиро-Волынскую область своему племяннику Ярополку Изяславичу с придачей Турова (Туров) (1078), что стало поводом к долгим усобицам: ведь таким образом великий князь Всеволод лишил наследства как трёх наших Ростиславичей, так и Игоревичей — Давида с братом, — которые все видели во Владимирской волости свою отчину. Исключённые из Владимира Ростиславичи поселились теперь в Перемышле, и, может быть, сам великий князь Всеволод, наделяя Ярополка Владимиром, уступил им Перемышльскую волость, вознаграждая нового владимирского князя за этот убыток на юго-западе придачей с востока города Турова. Сидя в Перемышле, Ростиславичи лишь ожидали удобного времени, чтобы вернуть свою отчину, и, воспользовавшись отсутствием князя Ярополка, бывшего в Киеве у дяди, отняли у него город Владимир (1084 г.); но великий князь послал на них своего сына Владимира Мономаха, который снова вернул Ярополку отнятый у него город. Однако Ярополк Изяславич недолго княжил во Владимире, ибо великий князь Всеволод, наделив теперь Давида Игоревича волынским городом Дорогобужем, чтобы тот не тревожил греческую торговлю, озлобил этим поступком Ярополка, видевшего в том намерение Всеволода урезать его Владимиро-Волынскую волость (Лавр. лет. 88; Кёнигсб. лет. 128); и когда Ярополк стал вооружаться против великого князя, Всеволод снова отправил против него своего сына Мономаха. Ярополк бежал в Польшу, а Мономах отдал Владимир Давиду Игоревичу (Лавр. лет. 88). Изгнанный волынский князь, увидев, что от Польши, ослабленной внутренними волнениями, ждать нечего, примирился с великим князем, и Мономах от имени своего отца вернул Ярополку Владимир. С примирением Ярополка с дядей рухнули надежды Ростиславичей и Давида Игоревича: первые не могли быть спокойны в червенских городах, видя союзника Польши снова на владимирском столе, который Давид был вынужден уступить Ярополку. Но теперь они не погнушались злодейством, чтобы избавиться от Ярополка: на дороге из Владимира в Звенигород (ныне деревня Бережанского округа) несчастный князь был сражён убийцей, который бежал в Перемышль к Рюрику Ростиславичу (1086). Великий князь не захотел оставить это братоубийство без наказания и в том же году ходил на Рюрика к Перемышлю, но поход его кончился ничем (Лавр. лет. 89): Ростиславичи остались в червенских городах, а Давид снова стал княжить во Владимире.
Таким образом Ростиславичи с Давидом Игоревичем разделили прежнюю Владимиро-Волынскую волость на два отдельных княжества со столицами во Владимире и Перемышле.
После кончины перемышльского князя Рюрика (1092) оставшиеся его братья поделили червенские города: Володарь стал княжить в Перемышле, а Василько в Теребовле (Теребовля), и эти города признал за ними великий князь Всеволод своим последним распоряжением (1093). На основании того же распоряжения великого князя Всеволода на первом съезде в городе Любече собравшиеся князья с общего согласия утвердили за Володарем Перемышль, а за Васильком Теребовль (1097). Мужественный Володарь даже после ослепления Василька и возникшей отсюда усобицы за Владимирскую волость, окончившейся на съезде в Витичеве (1101), удержал за собой Перемышль и Теребовль вопреки решению объединившихся князей; но Владимир был отнят у Давида Игоревича как виновника всех этих смут и ослепления Василька и достался Ярославу, сыну великого князя Святополка. Беспокойный Ярослав после смерти своего отца был изгнан из Владимира Ростиславичами и великим князем Мономахом, который сперва посадил там своего сына Романа, зятя Володаря, а после его кончины — другого сына, Андрея (1118). Поляки, покровительствуя бежавшему к ним Ярославу, навлекли на себя гнев великого князя Мономаха, который отправил своего сына Андрея из Владимира воевать польское порубежье (1120). На следующий год Ярослав снова явился с польской помощью под Червенем, но был отражён. Не сумев в таких обстоятельствах ничего взять силой, поляки решили действовать коварством против своих заклятых врагов — Ростиславичей: Володарь был тайно схвачен и уведён в плен в Польшу (1122), а князь Василько был вынужден истощить почти всю перемышльскую казну, чтобы выкупить своего пленённого брата. В 1123 году Ростиславичи, вынужденные своим положением, в последний раз выступили вместе с войсками венгерского и польского государей на помощь Ярославу добывать владимирский стол; но когда Ярослав был убит под стенами Владимира двумя поляками, выскочившими из засады, его союзники, не имея больше цели, примирились с Андреем и вернулись домой (Ипат. лет. 9).
Вскоре затем скончались Володарь и Василько Ростиславичи (1124), оставив своему потомству уже никем не оспариваемое право наследования областей, которыми они владели. Самым славным из их сыновей был старший Володаревич — Владимир, или Владимирко, по своему характеру совершенно соответствовавший своему затруднительному положению. Окружённый со всех сторон гораздо более сильными соседями, далеко отстоящий от господствующих линий на Руси, Владимирко видел своё спасение и силу лишь в необыкновенной изворотливости, хитрости, неразборчивости в средствах, игре договорами и клятвами. Со времён Владимирка история нашего отечества становится уже яснее и определённее, особенно когда после смерти своего двоюродного брата Иоанна, князя теребовльского (1141), мужественный Владимирко соединил в одно государственное тело все три подвластные ему области, то есть Перемышльскую, Звенигородскую и Теребовльскую, избрав для этого столицей Галич (Галич) на реке Днестре. Так Владимирко стал первым настоящим галицким государем, правя почти независимо в сравнении с прочими русскими князьями довольно обширным государством — от Карпатских гор и реки Дунайца (Dunajec) до верховьев обоих Бугов, а на юг даже до устья Серета и Прута. И такую обширную укреплённую державу Владимирко оставил своему сыну и единственному наследнику, знаменитому Ярославу Осмомыслу, о котором воспел певец «Слова о полку Игореве»: что он, сидя на златокованом престоле, загородил путь (венгерскому) королю, отворяет врата Киеву и, метая бремена за облака, правит суды до самого Дуная!
На этом оканчиваю я свой краткий очерк основания и возвращения Галицкого княжества, позволив себе некоторое отступление от предмета единственно для лучшего его разъяснения.
(Продолжение следует)
Отец Игнатий
русский приходский священник из Соломянки.
Повесть, им самим написанная.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Второе посещение пана Долинского совсем вскружило голову моей Наталии. Похвалы, которых она наслушалась то от него самого, то от его кузин, льстили её самолюбию, которое, как подтверждено опытом, у девушек бывает развито сильнее, чем у юношей. Возьмётся ли она за какую-нибудь работу — всё у неё не ладится; пойдёт ли в сад — всё задумчива, так что и не слышит, когда её зовут к столу. Это безрассудное её состояние ещё ухудшилось, когда однажды к нам забрела знахарка-цыганка, которая нагадала ей, что не пройдёт и года, как она выйдет замуж за помещика. К тому же всё село стало говорить о любви вельможного пана к моей Наталии. И вот она влюбилась; — а у меня сердце разрывалось: я видел всю пропасть, которая ей грозила, а не мог убедить в этом ни её, ни мою жену. У них преобладал несчастный нрав — русская легковерность! Признаюсь, доверчив был и я, но не в такой высокой степени, и долголетний опыт научил меня кое-как разбираться в людях по их словам или обхождению. Единственной отрадой для меня было то, что с некоторых пор нас стал чаще навещать весёлый сосед из Верховинки со своей семьёй и знакомыми молодыми людьми. Хотя моя Наталия принимала сердечные излияния юного подолянина с некоторым хладнокровием, но он не терял смелости и выказывал ей всё больше и больше расположения.
Приближался день святых Петра и Павла, и честный сосед из Верховинки пригласил всех нас, не исключая и пана Раевича, к себе на праздник. Мои девушки целую неделю готовились к празднику, потому что узнали, что там будет и пан Долинский со своим двором. Накануне праздника святых первоапостолов приехал на каникулы из Львова и наш любезный сын Роман, окончивший тогда гимназические классы. Радость от этого была великая: во-первых, потому что он привёз нам письмо от Льва, во-вторых, потому что в наших краях был такой обычай, что священники съезжались на праздники к соседям со всей семьёй. У меня, правда, недоставало старшего сына Льва, но тот уже тогда жил самостоятельно. Он писал нам, что доехал до места своей учительской службы в Венгрии здоровым и что всё у него там идёт счастливо, только сердце тоскует по семье и по панне Юлии.
На другой день, по совершении священных обрядов в нашей церкви, мы поехали на двух бричках на праздник в Верховинку. Пан Раевич сопровождал нас на своём вороном. В Верховинке мы застали многочисленное собрание гостей, большей частью священников со своими семьями, с которыми честная хозяйка вскоре нас познакомила. Стол был уже накрыт, ждали только пана Долинского. Тем временем мы развлекались разговорами, преимущественно о нынешнем урожае. В три часа пополудни наконец приехали пан Долинский и его кузины. Обед был весьма вкусный и длился около полутора часов. За обедом придворные дамы болтали обо всём на свете и не давали даже вставить слово в беседу старшим, достойнейшим особам. Лишь изредка их щебетание прерывал пан Раевич, который один осмеливался в пристойной форме возражать на некоторые их ложные вести или понятия. Однажды он очень резко одёрнул их за то, что они высмеивали одну весьма благоразумную и известную всему обществу своими добрыми делами графиню — будто бы она целыми днями так прилежно читает набожные книги, что даже ослепла и, хотя не стара, уже не обходится без очков, которые женщине очень не к лицу.
«К лицу или не к лицу, — сказал Раевич, — а всё же лучше женщине читать священные книги хоть до слепоты, чем клеветать на благочестивых людей».
Придворные дамы покраснели как раки и умолкли, словно их и не было. По лицам многих я при этом прочёл, что они сильно возмутились дерзостью Раевича; но мужчины в душе радовались этой его победе.
Пан Долинский, желая загладить уязвлённое самолюбие своих родственниц, стал хвалить честного хозяина дома за доброе венгерское вино; но, заметив при этом, что я осушил свой стакан вина, сказал с насмешкой: «Пан отец из Соломянки хорошо умеет отваживать моих подданных от горилки, а между тем сам залпом выпивает стакан доброго вина».
Приняв это за шутку, я ответил, что не стал бы так настойчиво их отваживать, если бы мои прихожане пили столько же горилки, сколько я пью мёда или вина. Честный хозяин добавил к этому, что доброе вино не мутит голову, как простая горилка; оно лишь согревает сердце, которое, по его мнению, чем теплее, тем лучше.
«Признаюсь, — сказал затем пан Долинский, — что вовсе не понимаю, зачем священники, особенно русские, с таким усердием отваживают мужика от напитков, когда, по правде сказать, они сами от этого много теряют».
«Как, — спросил я, — священники теряют, если их паства живёт трезво, если безнравственные люди перестают злодействовать? Ведь Господь Бог радуется о кающемся грешнике, — почему же и нам не радоваться сокрушённому сердцу нашего брата?»
«Высоко ценю ваши слова, благородный отче! — сказал пан Долинский. — И совершенно с ними согласен; но всё же нужно думать и о себе. Пока мужики пили, были добрые времена: был достаток и у пана, и у священника; теперь мужики перестают пить, и все жалуются на худые времена. Откуда это происходит? А вот откуда: простой мужик, перестав пить, не зная, а потому и не требуя никаких жизненных удобств, становится скупцом и прячет деньги в землю; я уже наслушался рассказов о таких мужиках, которые, давая зарок воздержания, тут же клялись про себя закопать лишние деньги в землю; и вот из-за этих закопанных денег у других — беда и худые времена! Иначе было, когда мужики пили: тогда они не скупились ни для пана, ни для пана-отца, ни для корчмаря, которому тоже нужно жить. Сердца их были теплее, — а что же на свете лучше тёплого сердца, как сказал наш милый хозяин, за чьё здоровье я и пью эту чашу, и кто его любит, тот выпьет со мной!»
Все гости поднялись с мест и выпили за здоровье хозяина, который, вежливо поблагодарив их за это, заговорил о погоде, желая тем самым предупредить мой ответ на бессмысленные слова пана Долинского. Впрочем, это было разумно с его стороны: мой ответ, может быть, рассердил бы пана Долинского, отсюда возник бы спор, а может быть, и большая ссора, и тогда нынешний праздник закончился бы невесело. Только по этой причине я уже не прерывал болтовни пана Долинского, и той же политики держался наш любимый друг Раевич.
Однако перед концом обеда я не смог удержать свой язык от нескольких колких слов, направленных против мнения пана Долинского, по которому мужик создан как бы лишь для того, чтобы отбывать барщину, а иногда, в более свободное время, пить горилку. К счастью, моё возражение снова прервал честный хозяин, который, поднявшись с места, стал вслух читать послеобеденную молитву, по окончании которой русские молодые люди пропели всем гостям «Многая лета».
После обеда гости вышли освежиться в сад, где молодёжь в тени старых орехов играла в «пташку», а мы, старшие, рассевшись на скамейках под липами, по очереди рассказывали друг другу милые приключения нашей жизни. И как сладко было нам там, под липами, слушать любопытные рассказы наших товарищей и смотреть при этом на весёлую игру наших детей.
К вечеру все гости собрались в комнатах, и здесь они снова разделились: старшие расселись в двух боковых покоях — одни за картами, другие для продолжения дружеских бесед; молодые же люди пустились в первой, довольно просторной комнате в пляс. Пожилые женщины сидели в той же комнате сбоку и смотрели на резвую мазурку. Иногда подходил и я к танцующим, чтобы поглядеть: ведь, как я сказал, я люблю музыку, но не меньше и танец. В первой паре плясал пан Долинский с моей Наталией, во второй — с Амалией молодой подолянин. Все дивились лёгкой и непринуждённой осанке моих дочерей, которые учились танцевать у тётки Ярославы. Моя Татьяна поэтому приняла торжествующий вид, особенно когда даже придворные дамы стали хвалить танец Наталии. После каждого танца они играли в какую-нибудь игру; первая была «в пана пастора», и поскольку мою жену единогласно избрали пасторшей, то и меня принудили к этой игре и поручили мне звание пастора. Затем снова начиналась пляска и снова игра, и так далее.
Не стану подробно описывать различные развлечения, какие обычно бывают на русских праздниках; скажу только, что все повеселились вволю и, за исключением некоторых неприятностей, возникших по вине неподходящих для нас придворных гостей, праздник у моего соседа прошёл как нельзя лучше. Больше всего мне понравилось то, что среди гостей преобладал истинно русский нрав: радушие и нелживая откровенность.
Уже поздно ночью гости разъезжались по домам весёлые и весьма довольные.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Об этом празднике у нас несколько дней было много разговоров. Жена и Наталия упрекали Раевича за смелость, с какой он выступал против достойных дам. С тех пор они перестали так его любить и совершенно изменили своё суждение о бедном молодом человеке, которого теперь называли попросту грубияном.
Досталось от них и мне немало ударов; но я не обращал на это внимания, а лишь уходил с моим Романом куда-нибудь в уединение и развлекался с ним разговорами о разных предметах. Я убедился, что его познания были гораздо обширнее, чем мои в его возрасте. Особенно хорошо он умел рассказывать о немецкой литературе, из которой я, правду сказать, читал не больше, чем сочинения Шиллера, Гёте и нескольких лучших историков, занимавшихся древностями славянства; поэтому его рассказы были для меня весьма любопытны и даже поучительны.
Иногда он читал мне свои собственные поэтические сочинения на немецком языке, и мне особенно понравилось описание села и мирной сельской природы, в котором я увидел образ Романовки, колыбели моего Романка, где он прожил свои детские годы, где ребёнком бегал по тучным полонинам и, вслушиваясь в грустные напевы горцев, вырезал из вербовой коры дудочку и наигрывал на ней то, что уловил слухом или что изливалось из собственного сердца. Я искренне полюбил его поэтическую душу; но как опечалился, когда подумал, что, может быть, и он пойдёт по стопам Раевича, что, может быть, и он страстно предастся бесплодным мечтаниям, и в конце концов из него выйдет жалкое создание — русский поэт в Галиции!...
Страх за будущую судьбу моего сына усилился с тех пор, как Раевич снова стал чаще к нам наведываться. Уже при первой встрече мой сын прильнул к Раевичу, как дитя к груди матери. Хотя Раевич укорял его за немецкие стихи, которые, по его мнению, слишком посредственны и в сравнении даже с меньшими поэтами высокоумной Германии ныне не удостоились бы ни малейшего внимания, мой Роман сперва счёл упрёки эти несправедливыми, а затем откровенно признал ничтожество своих немецких рифм.
«У немцев, — говорил однажды Раевич, — всего вдоволь: и философов, и богословов, и историков, и поэтов; к тому же таких поэтов, с которыми едва могут сравниться певцы Великобритании. А что у нас, славян? Колларов, Пушкиных, Гундуличей, Мицкевичей немного. Так лучше тебе, молодой орёл, — сказал он моему сыну, сердечно пожав ему руку, — лучше парить в воздухе над Русской землёй, лучше ударить в Бояновы гусли! Это гусли многозвучные, гусли родные, и они не изменят истинному вдохновению русина! Те — чужие, и к ним привыкнешь лишь с трудом; эти — свои, и на них ты заиграешь для своих!»
Эти слова убедили моего Романа: он предал свои немецкие сочинения сожжению и стал читать «Дочь Славы» Коллара, которую подарил ему Раевич. Так мой сын остался поэтом, изменив лишь своё направление в отношении народности.
К счастью, с того времени, как они подружились, я уже не замечал в Раевиче прежнего пристрастия к моей Амалии; кажется, после стольких колких моих выражений против него он потерял всякую надежду на её руку и занимался исключительно дружбой с моим сыном. Зато Амалией овладела глубокая тоска. Бывало, Раевич приедет с восходом солнца и, лишь поздоровавшись с нами, уходит с Романом в долину, и там они то помогают нашим работникам, то уходят в чащу ближнего леса — и возвращаются не раньше вечера; а тем временем моя Амалия весь день тоскует по милому гостю, — и наконец увидит его за час до заката лишь затем, чтобы поскорее снова проститься. Состояние её в то время было жалкое; но я утешался надеждой, что выказанное к ней хладнокровие Раевича само тем скорее приведёт её к разумной мысли.
Наталия же, напротив, после верховинского праздника стала гораздо веселее. Пан Долинский бывал у нас то один, то с кузинами почти каждое воскресенье и с тех пор даже переменил своё обхождение. К Наталии он неизменно выказывал всё те же нежные чувства, а по отношению ко мне сменил свой задиристый нрав и соглашался с каждым моим мнением. Порою он говорил так согласно с моими мыслями, что я почти поверил в метаморфозу человечества. Однако я не забывал при этом, что именно этим обольщением он становился для нас всё опаснее. Тем не менее жена упорно утверждала, будто пан Долинский никогда не был задирой, а всегда был приятен; будто теперь он ещё приятнее с нами потому, что, как видно, решил всерьёз думать о нашей Наталии. Наталия же, уже вполне уверенная в своём торжестве, перестала тосковать и заметно повеселела. Лишь когда кто-нибудь при ней упоминал о панне Юлии, она смущалась и принимала очень печальный вид. Это меня возмущало, ибо я видел в этом ревность девичьего сердца. А такую ревность я считал великим пороком, недоброжелательством к другим. И у моей дочери я заметил этот порок; — как больно это для родительского сердца! — Но, видно, так уж созданы мы, люди: в юности и я был ревнив; и мне когда-то друг моей молодой жены был недру-
Примечания
По желанию уважаемого автора помещаем эту статью без всяких изменений. Поскольку прибыло много новых подписчиков, у которых нет «Зори» за минувший год, мы ради цельности начинаем с отдельного параграфа, следуя пожеланию многих наших читателей. —
К тексту