Номер 5. (18) 30 марта 1853 г. - Русский перевод
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
Жена
(Романс по Гейне)
Так страстно двое любили друг друга,
Она — негодница, он — злодей:
Что он украдёт, она прятала,
Тешилась тем и хохотала.
Ночи и дни так сладко им текли!
Однажды его схватили и повели
В тюрьму: она у окна стояла,
Смотрела вслед и хохотала.
Из тюрьмы он велел сказать жене:
«Приди, моя милая, приди ко мне,
Я гибну с тоски!» Она покачала
Головою и хохотала.
В шесть утра ему снесли голову,
В семь тело схоронили в гроб,
А она уж в восемь гостей принимала,
Вино пила и — хохотала!
Б. А. Д.
От строительной комиссии
После последнего объявления о всенародных пожертвованиях на храм Господень и Народный дом во Львове в номере 60 «Зори» за 1852 год поступили новые пожертвования, которые доводим до всеобщего сведения. Значительное пожертвование честного и преподобного господина Петра Мединского, священника в Ягольнице Старой, составляющее 3000 гульденов серебром, было уже отмечено в номере 84 «Зори».
Кроме того, с последнего июля по 1 ноября прошлого года поступили следующие пожертвования:
1) Всечестный и высокопреподобный господин Феодор Хоменский, бобрецкий декан, инспектор народных школ и священник в Николаеве, пожертвовал от себя лично 100 гульденов серебром.
2) Он же прислал собранные пожертвования: из Николаева и Подсоснова 105 гульденов серебром, из Гринева 33 гульдена 13 крейцеров, из Подяркова 15 гульденов серебром — всего 153 гульдена 13 крейцеров.
3) Честный и преподобный господин Викентий Лесенецкий, священник в Угрине и Залесье, прислал 25 гульденов 45 крейцеров.
4) Всечестный и высокопреподобный господин Алексей Моисеович, крылошанин, залозецкий декан, инспектор народных школ и священник в Мильне, пожертвовал от себя 20 гульденов серебром.
5) Высокочтимый господин Иоанн Менценский, временный профессор гимназии в Перемышле, — 1 гульден серебром.
6) Высокочтимый господин Климент Мерунович, профессор гимназии в Тернополе, — 1 гульден серебром.
7) Высокочтимый г. Иоанн Сенкевич, священник в Любине, Перемышльского округа, — 5 гульденов серебром.
8) Честный и преподобный г. Иоанн Трохлинский, священник в Искани, сборщик Бирчанского деканата, — с 3 приходов 24 гульдена 30 крейцеров серебром.
9) Честный и преподобный г. Юлиан Алексевич, вице-декан и священник в Устриках, прислал 37 гульденов 40 крейцеров серебром.
10) Честный г. Петрашевич, капеллан в Сникове, Золочевского округа, собрал 10 гульденов 40 крейцеров серебром.
11) Честный и преподобный г. Михаил Керекярто, священник в Липе и библиотекарь Бирчанского деканата, собрал 18 гульденов серебром.
12) Всечестный и высокопреподобный г. Воеводка, жуковский декан и священник в Обертыне, собрал 31 гульден 30 крейцеров серебром.
13) Честный и преподобный г. Антон Здерковский, священник в Товстом и сборщик по деканату, прислал 90 гульденов 4 крейцера серебром.
14) Всечестный и высокопреподобный г. Иоанн Козловский, городенковский декан, прислал 128 гульденов 30 крейцеров серебром.
15) Всечестный и высокопреподобный г. Михаил Бельецкий, городокский декан и инспектор народных школ, прислал 6 гульденов серебром.
16) Честные и достохвальные общины в Лучичах и Шарпанцах Жолковского округа прислали 85 гульденов 30 крейцеров серебром.
17) Честный и преподобный г. Мартин Прокопович, священник в Сушне и Ордове, — 51 гульден 4 крейцера серебром.
18) Честный и преподобный г. Михаил Козловский, священник в Утешкове, — 14 гульденов 4 крейцера серебром.
19) Всечестный и высокопреподобный г. Лопатинский, богородчанский декан и инспектор народных школ, — 86 гульденов серебром.
20) Всечестный и высокопреподобный г. Андрей Грабович, сборщик Збаражского деканата, священник в Любянках, — 148 гульденов 9 крейцеров серебром.
21) Всечестный и преподобный г. Феофил Павликов, священник в Бережанах и сборщик по деканату, прислал 35 гульденов 36 крейцеров.
22) Честные и достохвальные общины Спасова и Первятичей Жолковского округа сложили и привезли 195 гульденов 30 крейцеров.
23) Честный и преподобный г. Иоанн Квасницкий, бывший временный декан, священник в Буске, внёс собранные в деканате пожертвования — 107 гульденов 34½ крейцера серебром.
24) Честный и преподобный г. Афанасий Волошинович, священник в Кролике Волоском Сяноцкого округа, прислал 5 гульденов 24 крейцера серебром.
25) Честный и преподобный г. Михаил Яцковский, священник в Жукове, — из Жукова и Ремизовцев 6 гульденов.
26) Честный и преподобный г. Алексей Штокаль, капеллан в Стремильче, собрал 5 гульденов серебром.
27) Благородный и высокодостойный г. Петр Щербенский прислал собранные в Жешуве (Ряшовъ) пожертвования — 48 гульденов серебром.
28) Благородный и достохвальный г. Феодор Дроздовский, руководитель главной школы в Кентах, пожертвовал 2 гульдена серебром.
29) Всечестный и высокопреподобный г. Шведзицкий, львовский декан и священник, внёс из Дмитровичей и Сороки 11 гульденов серебром.
30) Всечестный и высокопреподобный г. Алексей Моисеович, крылошанин, залозецкий декан и священник в Мильне, прислал собранные в Мильне 3 гульдена 30 крейцеров серебром.
31) Честный и преподобный г. Иоанн Волянский, священник в Черневе, собрал в Черневе 34 гульдена 39 крейцеров серебром.
32) Всечестный и высокопреподобный г. Терентий Сметана, олесский декан, инспектор народных школ и священник в Туреме, собрал в Туреме 100 гульденов серебром.
33) Н. Н. из Винограда, не пожелавший объявить своего имени, пожертвовал на Народный дом 50 гульденов серебром.
Доводя это до всеобщего сведения, комиссия замечает, что:
а) всечестные и высокопреподобные господа Хоменский, бобрецкий декан, и крылошанин Алексей Моисеович уже многократно дали явные доказательства своей щедрости и ревности о народном благе. Они и прежде поддерживали деятельность Главной рады, пока она существовала, а теперь неустанно и сильно поддерживают деятельность и труд комиссии как собственными взносами, так и своим влиянием на собратьев и соотечественников; что
б) честный и преподобный г. Антоний Здерковский, сборщик Скалатского деканата, ревностно занялся сбором пожертвований; что
в) всечестные и высокопреподобные господа Воеводка, жуковский декан, Козловский, городенковский декан, Лопатинский, богородчанский декан, Павликов, сборщик Бережанского деканата, и Шведзицкий, львовский декан, уже многократно присылали значительные пожертвования; что
г) всечестное и достохвальное духовенство Бирчанского деканата также весьма ревностно занимается сбором пожертвований; что
д) честные общины Лучичи и Шарпанцы, Спасов и Первятичи не только сложили значительные пожертвования, но и под руководством своих ревностных и достойных пастырей — Илии Мидзинского, священника в Лучичах, и Дамиана Магурского — прислали в комиссию нарочных посланцев, честных хозяев: Иосифа Придатка и Феодора Дегая, церковных старост Лучичей, Иоанна Седа, старосту Первятичей, и Илью Кулика, старосту Спасова; по этому случаю эти честные посланцы внимательно осмотрели всё строительство и любовались величием начатого предприятия;
е) что честное и достохвальное духовенство Збаражского и Бусского деканатов не осталось в бездействии, но по примеру собратьев и сотрудников также занялось с большими надеждами и ревностью сбором пожертвований, и что
ж) и в пограничных краях Галицкой Руси живут мужи, глубоко сочувствующие движению русинов на пути веры и просвещения.
Уверенность в том, что усилия комиссии поддерживают мужи сильного и несокрушимого духа и постоянной воли, ободряет комиссию к дальнейшей деятельности и укрепляет её в вере, что с упованием на Бога будут устранены все препятствия, до сих пор затруднявшие это общенародное предприятие, и что комиссия будет в состоянии довести начатое дело до конца.
Комиссия не упускает случая выразить искреннюю благодарность как жертвователям, так и тем, кто трудится над сбором пожертвований, и просить их о дальнейшем ревностном содействии.
От комиссии, ведающей делами созидаемого Народного дома и второй городской церкви во Львове, 7 (19) ноября 1852 г.
Кузёмский,
председатель.
Отец Игнатий
русский приходский священник из Соломянки.
Повесть, им самим написанная.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
На другой день рано утром нас снова посетил пан Раевич, и с того времени он заходил к нам чуть ли не через вечер. Всякий раз он приносил книги для чтения то мне, то женщинам. И этим его посещениям, повторявшимся так часто, я был по некоторым причинам не очень рад. Хотя беседы с ним были весьма приятны, хотя он так прилежно и охотно помогал нам в домашнем хозяйстве, всё же его слишком большая склонность к моей Амалии казалась мне не совсем уместной. Тем не менее его милое обхождение всё больше приходилось по сердцу моей семье, да и сам я с каждым днём привязывался к нему всё сильнее.
Однажды, окончив нашу работу добрым часом раньше заката, мы все вместе пошли за сад, в наше любимое пристанище под четырьмя берёзами. Моя Амалия завела речь о «Марусе» Основьяненко, которую в эти дни читала с большим увлечением.
«Это прекраснейший цветок из украинских степей, — сказал Раевич, — он распустился под приветливым небом русской Италии, куда влекут нас воспоминания о дорогой старине; в том краю, где некогда привольно гуляли казаки; в краю чудных дум и сердечных, тоскливых песен!»
Я подтвердил мнение пана Раевича о «Марусе», которую всегда считал лучшей повестью, какую до сих пор произвела не только Украина, но и вся Малая Русь. Однако я сожалел о том, что вся новая украинская словесность ограничивается лишь сказками, повестями и песнями; и, несмотря на то что в Киеве писал Нестор и иные славные деятели нашей старинной словесности, новейшие украинские писатели не старались обогащать свой простонародный язык неисчерпаемым сокровищем старорусского, не заботились сделать его соответствующим высшим требованиям нынешнего просвещённого века. Поэтому на Украине до сих пор не появилось ни одной научной книги, ни одного учебника для высших заведений — лишь по той, думаю, причине, что украинское наречие, сохранённое одним простонародьем и к тому же испорченное влиянием соседнего, уже не может само по себе дать слов для высших понятий.
«Хотя в вашем замечании много правды, достойный отче, — возразил Раевич, — я, как преданнейший любитель всего, что касается Украины, должен защитить её перед вами. Украина сделала уже так много для словесности и всеобщего просвещения, что желать от неё большего невозможно. В старину Приднепровье было средоточием всего образования и могущества Руси; к сожалению, благодатный свет Киева вскоре угас под насилием монгольских дикарей. Но во второй половине Средневековья Украина воссияла новым блеском славы и просвещения: ретивые сердца казаков защищают милую отчизну от влияния и нашествия литовцев и поляков, а тем временем киевские бурсаки засевают широкое поле Руси семенами знания и благочестия. Украина, столько веков боровшаяся за своё существование, за веру праотцев, наконец совершенно истощилась, и в груди у неё осталась лишь великая тоска и глубокая скорбь о погибшей свободе, которые порою вырывались из-под сердца тяжким вздохом и тоскливой песней. К тому же Украина дала довольно знаменитых людей, снискавших в новейшее время заслуженное признание и у своих соседей. Упомяну лишь Богдана Залеского, Гощинского, Максимовича, Срезневского, Бодянского, а сколько ещё других! Вот великие заслуги и подвиги Украины, которая охотно уступает галичанам поле умствования, оставляя за собой право всегда петь на свой прекрасный лад и восхищать своими песнями соседние племена. Итак, пусть вечно поёт Украина, а рассуждают галичане».
Я ничем не мог опровергнуть веских доводов, приведённых паном Раевичем в защиту Украины, и признал за ним неоспоримую правоту.
Чтобы достойно увенчать нашу нынешнюю вечернюю беседу об Украине, я попросил Раевича спеть нам какую-нибудь украинскую песню. Он не заставил себя долго упрашивать и, взяв гитару и сыграв искусной рукой подходящий напев, запел «Пугача» (Филина):
Ой сел филин на могиле
Да и ухнул он: пугу!
Не пошлёт ли Бог казаченькам
Хоть теперь подмогу.
Что ни день, что ни ночь — всё ждём,
А поживы нет как нет:
Давно было! О липарах[?]
Уж не вспомним мы!
Ой когда-то мы воевали,
Да уж больше не будем;
Того счастья и той доли
Вовеки не забудем.
Уж и сабли заржавели,
Мушкеты без курков,
А всё ж сердце казацкое
Не боится турок!
Эта песня и голос Раевича так мне понравились, что я попросил его повторить хотя бы последнюю строфу; он оказал мне эту милость, но затем девушки снова стали упрашивать его спеть какую-нибудь песню и для них. И вот он взял гитару и под её печальные звуки спел следующую балладу:
Свободно, как птичка, жил молодец
Без цели, без собственной хаты;
Давно уж не знал он, что мать, что отец,
Что сёстры, и братья, и сваты.
С тоскою в груди и с песней в устах
Он долго по свету скитался;
Никто его тоски не понял в словах,
Над песней же всякий смеялся.
Но девица юная была одна,
Что слушала песни охотно,
И мило смотрела на него она,
И песни его понимала.
«О девица красная, — молвил он ей, —
Не слушай меня так страстно:
Влюбишься ты в песни унылой моей,
Полюбишь меня, но несчастно.
Певец я убогий, без родины, сам,
Как сокол в степи одинокий;
Как нищий, скитаюсь по чуждым краям
И обхожу свет широкий.
Я не желаю любови твоей:
Когда ты меня полюбишь,
Разбудишь мученья в груди моей
И жизнь молодую загубишь!
О девица красная, не пробуждай
Страданий моих сызнова;
Лишь пожалей меня — и подай
На прощанье ласковое слово!»
А что отвечала девица ему,
Что дальше случилось — не знаю;
Какой будет некогда конец тому,
Об этом я позже спою....
Содержание этой песни и глубокое чувство, с каким он произносил каждый стих, позволяли догадываться, что она была его собственным сочинением. Мы ещё долго сидели в непрерывном молчании, словно сами хотели угадать конец оборванной баллады. При этом я взглянул на Амалию и увидел у неё на глазах слёзы!
Наше молчание прервал Федорий, который поспешно прибежал сообщить нам, что к нам в гости приехал священник из Верховинки с двумя паничами. Мы поспешили к ним навстречу как можно скорее. Мой сосед, поздоровавшись с нами, представил своих спутников как окончивших курс богословов, из которых один был его родственником, а другой — сыном его старого друга, декана на Подолье. Затем он стал извиняться, что заехал к нам так поздно: возвращаясь из Львова, его конь в дороге занемог, и сегодня ехать дальше нельзя; поэтому он вынужден просить у нас ночлега хоть где-нибудь в сарае.
Я выразил свою радость по поводу их приезда и пригласил в комнату, где они вскоре расположились. Здесь я представил молодым богословам свою семью и пана Раевича, с которым подолянин поздоровался как со своим знакомым по Львову.
Оба молодых гостя были, как обыкновенно наши юные богословы, робки и немногословны; зато много говорил шутливый сосед из Верховинки; порой заговаривал он и о моём драгоценном товаре, с которым я будто бы нигде не показываюсь, а лишь, как скупец золото, прячу его в своём доме. Мои девушки при этих словах сильно краснели, но тем не менее старались и выражением лица, и словами показать, будто вовсе их не понимают.
Эти и подобные им шутки моего соседа вызвали веселье во всём нашем обществе; только пан Раевич казался не совсем в весёлом расположении духа и часто поглядывал то на Амалию, то на молодых гостей.
Затем, видя общее веселье и словно не желая омрачать его своей печалью, он простился с нами и, несмотря на мои настойчивые возражения, уехал домой уже поздним вечером. Я был бы очень рад оставить его сегодня у себя на ночь: новые гости имели большую охоту к разговорам и развлечениям; к тому же можно было потом ещё повеселиться пением, особенно когда нашлось больше мужчин, да к тому же русинов. Всё это я представлял Раевичу, но он упорно стоял на своём и покинул наш весёлый кружок. О несчастный мой друг, как я люблю тебя — и как сожалею, что ничем не могу тебе помочь!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Не ошиблась моя Татьяна, шепнув мне вчера вечером, что молодые гости приехали нарочно ради наших девушек. Ещё вчера честный сосед из Верховинки шутливо намекал на мои драгоценные товары, которые я будто бы прячу; на другой день он дал мне понять, что если я сам ленюсь возить свою мебель по соседям, то добрые люди могут отомстить мне за такой проступок тем, что сами привезут знатоков и любителей на вышеупомянутую мебель, которая, по его мнению, чем дольше стоит в нашем доме, тем больше падает в цене.
Эти слова слишком ясно открыли мне цель, ради которой он привёз к нам молодых богословов. Хотя на другой день его конь заметно поправился, однако ни он сам, ни тем более молодые люди не выказывали ни малейшей охоты спешить в Верховинку, да и мы чрезвычайно радовались их посещению и задержали их у себя до вечера.
Это был для меня очень приятный день. До полудня я развлекался с моим милым соседом, а тем временем молодые гости мало-помалу осмелели перед моими девушками и завели с ними весёлые разговоры. После обеда мы пошли на нашу пасеку, где для гостей было приготовлено удобное место. Они дивились порядку и всему устройству моей пасеки и хвалили меня за это как опытного пчеловода.
«Порядок на моей пасеке, — сказал я, — делает честь не только мне, но и пану Раевичу, который несколько дней назад усердно помогал мне расставлять ульи и устраивать всю пасеку внутри. К тому же он дал мне одну очень замечательную книгу о пчеловодстве, которая навела меня на мысль произвести на моей пасеке значительные перемены — как на пользу самим пчёлам, так и мне, и моим весёлым гостям».
Молодой подолянин, услышав упоминание о пане Раевиче, пожалел о том, что тот вчера так скоро покинул наше общество. «Я познакомился с ним во Львове, — продолжал молодой человек с Подолья, — и хотя наше общение длилось недолго, оно принадлежит к сладчайшим воспоминаниям моей жизни».
«Кажется, — заметил я при этом, — вы тоже преданный любитель русской словесности, и потому общение с ним, как с русским поэтом, было для вас особенно приятно».
«Признаюсь, — ответил молодой человек, — я стал любителем русской словесности, стал русином с тех пор, как узнал Раевича».
Я удивился этому его странному признанию: я не мог понять, зачем ему нужно было ещё становиться русином, когда он, как сын русского священника, был русином уже от рождения.
Молодой подолянин улыбнулся и объяснил своё признание так: «Вы, преподобный отче, живя в сельском уединении среди самого русского народа, да к тому же проведя юность в Закарпатской Руси, и понять не можете, чтобы русские молодые люди, живущие в больших городах Галиции, могли быть кем-то иным, кроме русинов. Русинами им следует быть, но, к сожалению, русинами они бывают не всегда. И не диво: в городах люди не помнят о русинах; там всё идёт на польский лад. В старинном городе русского князя Льва ныне польское население, польская речь, польские обычаи. Как же русскому ребёнку, привезённому туда родителями на воспитание и постоянно общающемуся с горожанами, не перенять некоторые их нравы, обычаи, а особенно их речь, которая, как ветвь славянского языка, имеет так много сходства с нашей? Не удивительно, что это влияние подействовало и на нас. И мы уже забывали язык наших отцов. К счастью, два года назад я сошёлся с Раевичем; беседы с ним открыли мне глаза: я прозрел, ближе заглянул в русские книги, понял их с его помощью — и возродился тем, кем сотворил меня Бог, возродился русином. Жаль только, что такое возрождение случается редко».
Признаюсь, я знал о ополячивании русских городов, но не думал, чтобы оно могло так сильно влиять на русских юношей, а именно на тех, кто готовится к духовному званию. По всем моим старым соседям я видел, что в их времена такого не бывало!
После этих разговоров молодые люди ещё поиграли с девушками в обруч на просторном дворе и после хорошего полдника уехали с нашим соседом в Верховинку. Перед отъездом молодой подолянин вручил Наталии вторую часть «Венка», изданного в Вене почтенным Иваном Головацким. Так что и в нынешний вечер было чем развлечься.
О молодых людях я с девушками ничего не говорил, ибо был уверен, что за столь короткое время молодые люди ещё не могли как следует познакомиться. Я лишь втайне утешался мыслью, что наконец-то у нас появились такие молодые люди, каких я от всего сердца желал видеть в нашем доме и которые, может быть, сумеют отвлечь Наталию и даже Амалию от пустых мечтаний; — и эта мысль наполняла меня сладкой надеждой. С тех пор я пребывал в душе милый покой; но, жаль, он вскоре снова был нарушен.
В следующее воскресенье к нам неожиданно приехал пан Долинский с двумя дамами, которых представил нам как своих кузин. Мои девушки обращались к ним с великим почтением, или, лучше сказать, с великой робостью. Эти дамы говорили много, и всё тем высоким тоном, какой ныне употребляется в большом свете. Они принялись рассуждать о приятностях городской и скуке сельской жизни, о «Вечном жиде» и других творениях Эжена Сю и Бальзака, о новоизобретённом способе забывать скуку жизни — игре в вист и т. п.
Мои девушки, мало что умевшие сказать об этих предметах, сидели, стыдясь своего неведения. Тем не менее одна из вельможных дам заметила, что наша Наталия отличается красотой и немалой образованностью, которая могла бы подняться ещё выше, если бы только она поближе познакомилась с большим светом. Другая добавила, что несколько месяцев, проведённых во Львове, превратили бы мою Наталию в настоящую королеву салонов. Моя жена соглашалась с их мнениями и сердечно благодарила за второй совет; к тому же она прибавила, что ничего так не желает, как отправить девушек хоть на одну зиму во Львов.
Я не мог скрыть своего раздражения и стал представлять достойным гостьям, что девушки для своего звания и нашего скудного достатка довольно образованны и что высший лоск (как выразилась одна из вельможных дам) был бы лишь насмешкой над их бедностью и пробудил бы в них тягу к таким вещам и увеселениям, на которые они не имеют даже права.
«На какие же увеселения они не имеют права, — спросил пан Долинский, — они, которые столько увеселений могут доставить другим? Что касается меня, — прибавил он, — у меня есть деньги, есть достаток; мой девиз — любовь, свобода и увеселения; однако, если бы дарственная на половину моего имения могла доставить хорошенькой панне Наталии хоть какую-нибудь радость, пусть меня чёрт возьмёт, если бы я не сделал этого для неё; и одной лишь награды желал бы я от неё — чтобы в придачу к этому дару она приняла и меня самого».
Не так уж я был несведущ в свете, чтобы не различить в этих словах пустую болтовню, за которой подобные люди стараются скрыть низость своих замыслов; но я через силу подавил свой гнев и с видом оскорблённого достоинства произнёс следующие слова: «Милостивый пане! Семья, которую вы соизволили посетить, дорожит своей честью не меньше вас. Всякая попытка оскорбить её доброе имя могла бы повлечь за собой опасные последствия. Честь, вельможный пане, — это всё, что у нас ещё осталось, и это последнее сокровище мы должны беречь с удвоенным старанием!»
Пан Долинский, казалось, нисколько не был задет этими словами; напротив, он дружески подал мне руку и похвалил мою великую ревность там, где речь идёт о добром имени моей семьи; однако заметил, что моё недоверие к нему несправедливо, поскольку подобная мысль не могла бы даже возникнуть в его благородном сердце.
Затем кузины пана Долинского стали весьма многословно рассуждать о девичьей чести, и их высокопарные речи мне не очень понравились: они казались либо заученными, либо исходящими не от недорочного сердца! Но жена и неопытные девушки принимали всё это за чистую монету.
К вечеру вельможные гости простились с нами и просили, чтобы наши девушки сели с ними в карету и проводили их хотя бы через село. Девушки были не прочь; но я привёл за них несколько отговорок, которые и сами они сочли маловажными; это меня рассердило, и я попросту отказал вельможным в их просьбе, за что в тот же вечер и на другой день должен был сносить недовольство и односложные ответы.
(Продолжение следует)
Афоризмы о народной словесности
(соч. Турьяна)
I. Народный язык.
Вола — по рогам, человека — по словам . . .
А человека и человека — по беседе . . .
Чем красивее будешь говорить, тем более просвещённым человеком тебя будут почитать.
И что скажут об одном лице, то же самое будут говорить и о всём каком-либо народе.
И мы, русины, — народ, и о нас может быть что-нибудь сказано . . . не лучше ли будет, если мы сначала сами о себе скажем . . . сначала приукрасим собственный дворик, чтобы входящий к нам чужеземец нас не осудил . . .
Довольно нас судили . . . довольно учили, где дорога в горох!.. а мы узнали, где дорога к словесному просвещению.
И что нам осталось? . .
Несколько книжек, над которыми ломаем голову, чтобы их понять; сегодня-завтра уже готовы были отречься и от материнского языка, — учиться ему мало, а образовывать его никто не хотел . . .
Но он всё же остался.
И теперь настаёт нам пора взяться за него, без которого мы навсегда останемся лишь amphibium (земноводным), что сегодня червяк, завтра стрекоза, послезавтра приоденется в иные краски и станет мотыльком, а на четвёртый день останется progenies nos vitiosior (потомство ещё более порочное, чем мы) . . .
Такова, по крайней мере, наша судьба, если мы не возьмёмся за народный язык и его движениями не произведём движения словесности и победы просвещённости.
Но где же найдём мы поприще, на котором можно было бы выступить и бороться с чуждым по духу словесным провинциализмом?
Где найдём великий словарь для словесности, который покажет нам не только слова, но и пределы их употребления?
Где найдём источник, из которого будем неоскудно черпать некое вещество — словно масло — для непрерывного сияния словесного просвещения?
И поприще, и словарь, и масло мы найдём в литературе.
II. Литература.
Что это за чудо?
Орёл ли это, что летит прямо к солнцу и взлетает на высоту, недоступную человеческому взору? . .
Нет. Литература не поднимается выше людей, и свой блеск вместо сияющих солнечных лучей получает из тёмных комнат, запылённых музеев и от одной лишь малоценной свечи . . .
Или это, может быть, золото, которое богато и ценно, — и можно ли им купить даже целого человека?
Нет. — Литература существует не только для богатого, как золото, — и ею не будешь скоро богатым, хотя обанкротиться можешь . . .
Что же это за чудо?
Взгляни туда!
Взгляни на это поле, великое и просторное: ему нет предела! Куда ни глянешь — цветок и снова цветок . . . Но вот приходят три создания — живые существа. Одно летит на пёстрых крыльях, другое, маленькое и презренное, движется на крохотных крылышках, а третье спускается с былинки на былинку.
Смотри дальше!
Эти три живых создания садятся на цветы и вкушают их ароматы . . . одинаковое лакомство, одинаковые плоды земли, — а когда возвращаются домой, пчёлка несёт сладкий мёд . . . паук — горький яд отравы . . . а пёстрый мотылёк как пришёл, так ни с чем и остался . . .
И это — литература! —
Это поле, на котором можно растить, возделывать, выращивать чудесные цветы, — творить и твориться — и собирать мёд или яд, а можно и с пустой головой остаться, обвитой пёстрыми чужими красками . . . Иначе не бывает!
Литература — термометр народа, как сад — образец садовника; но как сад, засаженный множеством трав и растений, служит школой для врача, так и литература должна быть школой народа — термометром его просвещения.
Где же эта школа для нас?
Где этот сад для русина?
Термометр показывает у нас весьма низкие градусы . . .
Но тьма отступит, и приблизится царство литературного света и литературного сияния . . .
Литературные известия
— Среди старейших русских книг особого внимания заслуживает книжечка, напечатанная во Львове в 1591 году под заглавием: «Адельфотис. Грамматика доброглаголивого эллино-словенского языка. Совершенного искусства восьми частей слова. К наставлению многоименитого российского рода. Во Львове, в Братской типографии. Года 1591». Далее, на странице 5: «Грамматика, составленная из различных грамматик спудеями (студентами) Львовской школы». Всего листов 182, или страниц 364, без печатной нумерации, в малую восьмую долю листа. Это первая грамматика, напечатанная на русской земле, и притом во Львове, главном городе Восточной Галиции; о ней уже упоминалось в «Памятнике Львовском» 1816 года, т. I, с. 119; также Иосиф Добровский в своей «Славянской грамматике», напечатанной в Вене в 1822 году, на с. LVII, следуя Альтеру и Фортунату Дуричу, упоминает о ней, отмечая, что технические термины из греческой этимологии вошли в русские грамматики. Денис Зубрицкий в своей книжечке «О русско-славянских типографиях» (Львов, 1836, с. 16) и Самуил Богумил Линде в «Очерке истории российской словесности» по Гречу (Варшава, 1823, с. 55–56) также кое-что пишут о ней, хотя он и не держал её в руках. От этого издания, как я полагаю, сохранилось ещё два экземпляра; они лежат передо мною: один вполне хорошо сохранился без малейшего повреждения, с надписью, что принадлежал некогда учёному Иоанну кавалеру Могильницкому; у другого недостаёт 8 листков в начале и 3 в конце, которые я постарался переписать с хорошо сохранившегося. Этот экземпляр некогда принадлежал, говорят, библиотеке Лавровского монастыря в Самборском округе; теперь оба экземпляра составляют достояние библиотеки всечестнейшего русского Перемышльского капитула. Денис Зубрицкий в «Памятнике Львовском» опровергает мнение Иосифа Держковского, утверждавшего, будто она напечатана в четвёртую долю листа, и доказывает, что она была издана в малую восьмую долю, поскольку невероятно, чтобы при столь малом запасе греческих литер в один год могли выйти два издания — каковой недостаток и нынешнее издание вынуждал печатать лишь по полулисту; — но он ошибается в числе листков, не обозначенных печатной нумерацией, насчитывая их только 169, тогда как каждый лист, помеченный буквенной цифирью, не оставляет ни малейшего сомнения, что всего их 182, то есть на 13 больше. Самуил Линде в своём «Очерке российской словесности» сомневается, чтобы эта славяно-греческая грамматика могла быть составлена спудеями, то есть студентами Львовской школы, лишь следуя мнению покойного Модеста Гриневецкого, который имел такой экземпляр и, возможно, уступил его Иоанну Могильницкому, — и справедливо утверждает, что она есть плод учителя этой школы Арсения, митрополита Димонитского и Элассонского; ибо в предисловии к этой грамматике сказано: «Понеже святейший патриарх великой Антиохии, града Божия, кир Иоаким пришёл в богохранимый град Львов в 1586 году, в месяце январе, и увидел нерадение об исправлении в российском роде, то посоветовал, как весьма полезное, учредить братство, школу и типографию и возвестить о сем вселенскому патриарху. В то же лето, в месяце июне, от вселенского патриарха в звании экзарха прибыл митрополит Димонитский и Элассонский кир Арсений, который, начав школьное учение, пробыл здесь, во граде Львове, уча два года. Всесвятейший же вселенский патриарх кир Иеремия своей привилейной грамотой из Константинополя всё это утвердил; и сам он, придя сюда в российские страны в 1589 году, в месяце мае, совершенно, нерушимо и непоколебимо повелел тому быть во все роды; школу и печатание книг всякого наставления по православию вверил братству. — Также и архиепископ всея России, митрополит Киевский и Галицкий Михаил (Рогоза), которого вселенский патриарх кир Иеремия при своём пришествии возвёл в сан своим рукоположением, соборно всё это утвердил». — Кроме этого предисловия, это доказывает ещё и печать, изображённая на последней странице грамматики, в середине которой можно отчётливо прочесть имя Арсений; а слова, поставленные на 5-м листе, «спудеями Львовской школы», следует понимать как «попечением или тщанием их же». В то же самое время была основана и Киевская академия, которая на деле больше, чем Львовская школа, способствовала просвещению всей Руси и в своём блеске существует доныне. Только что описанная грамматика, по мнению учёного Модеста Гриневецкого и других, хорошо излагающая греческий язык, способствовала и образованию русского языка вообще, толкуя на правой стороне всё изложенное по-гречески на левой; поэтому русские технические термины вошли в употребление по греческой этимологии; они до сих пор по всей Руси служат основой грамматических выражений и потому одобрены австрийским организационным планом для гимназий 1849 года, с. 123. Смело можем теперь гордиться тем, что Львов в этом отношении опередил Киев, стал образцом в русской терминологии и возбудил зависть наших соперников: ведь в 1591 году генерал иезуитов Аквавива прислал из Рима Мартина Латерну и Каспара Нагая для подъёма польской школы во Львове. Эти грамматические термины следующие: писмо (буква), гласныя, съгласныя, полъгласныя, слогъ; имя, существо, свойственно или общее знаменуемо; мѣстоимя, глаголъ, причастіе, предлогъ, нарѣчіе, союзъ, родъ мужескій, женскій, средній, общій; число единственное, двойственное, множественное; падежи: именовный, родный, дательный, виновный, скланеніе (склонение), видъ первообразный, производный, правило, числителныя имена; степени: налагаемая, разсудителная, превосходная; умалителное имя; лице, указателное мѣстоимя; залогъ, супружество, изложеніе (наклонение): изявителное, повелительное, молитвенное, подчинное, необавное; залогъ дѣйственный, страдательный, средній, общій или посредственный, отложный; время настоящее, мимошедшее, протяженное, пресъвершенное, непредѣлное, будущее, безличный глаголъ, непредѣлный глаголъ, вынятіе, сочиненіе, строптивый глаголъ (anomalum), оксія, варія, облеченная, соединителная. — Вот! Имейте их на вечную память во Львове: если Арсений не умел хорошо по-русски, то, несомненно, эти грамматические термины истолковали студенты. — И кто же ныне дерзнёт их чураться? Или осуждать их как привезённые из-за границы? — Лаврентий Зизаний в 1596 году, Мелетий Смотрицкий в 1618 году употребляют эти термины и распространили их по Руси. — Если мы не узнаем из периодических изданий, не найдётся ли ещё какой-нибудь экземпляр этого издания, поиски которого затрудняются отсутствием первых и последних листков, то поистине было бы делом, достойным славы ревностного мужа, перепечатать эту грамматику в наше время для всеобщего сведения. Будем же извлекать на свет все древние памятники письменности и доводить их до всеобщего сведения. —
Иосиф Левицкий.
Заметки промышленные и хозяйственные
— Когда сеять, рано или поздно? Касательно этого вопроса и самые опытные хозяева не согласны между собой: одни советуют пахать под яровые уже в середине марта (разумеется, если можно), другие же думают повременить, пока в село не прилетит первая ласточка. На чьей же стороне правда? По нашему мнению, о времени первой пахоты нельзя установить никакого общего правила: это зависит от погоды вообще и от весенней влаги в особенности. В пользу ранней пахоты приводятся два довода: во-первых, после обычной зимы (то есть если снега было довольно) при раннем посеве семенам не недостанет нужной влаги, тогда как поздний пахарь часто вздыхает о дожде и не может его дождаться. Второй довод: при ранней пахоте земледельческий труд распределится лучше, чем если оставить его на последнее время. В этих доводах много правды: мы часто замечаем, что рано посеянные яровые отличаются густотой колосьев, красотой и полнотой зерна, тогда как поздно засеянная пашня не даёт богатого урожая, что иногда случается из-за спешки в работе и недостатка нужной влаги. Однако при этом нужно добавить и то, что при хорошей погоде бывают прекрасны и поздние посевы, тогда как ранние, если потом придут морозы, бывают неудачны. Так что и здесь лучше всего — золотая середина.
Ответ редакции «Зори Галицкой» на поступившие письма
Благородному г. Тур. в Гомон. редакция выражает признательность за присланные сочинения. Пов. Подат. мы сможем издать в недолгом времени, а Лаб. — позднее. — Пс. встретят трудности не со стороны редакции, а с иной; поэтому сомневаемся в их помещении. — Впрочем, мы согласны со всем, что предложили ваше благородие, и будем усиленно стараться оправдать ожидания.
— Г. М. Онуф. в Тарнополе (Тернополь) выражаем благодарность за сдержанное слово. Присланное сочинение все наши встретили с чувством. — Как только пришлёте и остальные части, начнём помещать ваш труд. Со вторым вопросом согласны и просим ради общего блага приступить к делу. — Замечаем, что вы весьма хорошо поступили с присланным сочинением. — Нам кажется, что неплохо было бы так же поступить и с другим, и даже дать ему иное заглавие и вполне приурочить к нашим краям и обстоятельствам. Но вы лучше понимаете — поступайте по своему чувству и расчёту. —
(Далее следует приложение «Церковные поучения», номер 5.)
От редакции
В дополнение к воззванию от 18 февраля (2 марта) сего года, в котором была изъяснена задача нашего листка и расчёты между нами и высокочтимыми подписчиками, напоминаем, что для тех высокочтимых господ подписчиков, которым «Зоря Галицкая» за минувший год причиталась ещё на март месяц, подписка начинается с 1 апреля сего года по латинскому календарю. Поэтому просим господ подписчиков поскорее прислать плату за «Зорю», иначе мы не сможем рассчитать тираж нашего листка. Если бы кто-нибудь пожелал получать наш листок с первого марта, то благоволит доплатить за март 30 крейцеров конв. мон. При этом случае не можем умолчать о том, что первые наши земляки, приславшие из многих краёв подписную плату, искренне выразили своё удовлетворение нашим предприятием. Это будет для всех нас истинным поощрением к дальнейшему труду, чтобы делать наш листок всё более полезным и занимательным. —