Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Номер 4. (11) 23 марта 1853 г. - Русский перевод

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

От редакции

В дополнение к воззванию от 18 февраля (2 марта) сего года, в котором была изъяснена задача нашего листка и расчёты между нами и высокочтимыми подписчиками, напоминаем, что для тех высокочтимых господ подписчиков, которым «Зоря Галицкая» за минувший год причиталась ещё на март месяц, подписка начинается с 1 апреля сего года по латинскому календарю. Поэтому просим господ подписчиков поскорее прислать плату за «Зорю», иначе мы не сможем рассчитать тираж нашего листка. Если бы кто-нибудь пожелал получать наш листок с первого марта, то благоволит доплатить за март 30 крейцеров конв. мон. При этом случае не можем умолчать о том, что первые наши земляки, приславшие из многих краёв подписную плату, искренне выразили своё удовлетворение нашим предприятием. Это будет для всех нас истинным поощрением к дальнейшему труду, чтобы делать наш листок всё более полезным и занимательным. —

Эдвард

(Старинная шотландская баллада.)

Зачем твой меч весь кровью облит?
Эдвард, Эдвард!
Зачем твой меч весь кровью облит,
И ты так смущён и сердит? — Ох!
О, я сокола своего убил,
Мать, ах, мать моя!
О, я сокола своего убил,
Он мне милее всего был — О!

Кровь соколиная не так темна,
Эдвард, Эдвард!
Кровь соколиная не так темна,
Скажи мне правду, чья она? — Ох!
О, я коня убил своего,
Мать, ах, мать моя!
О, я коня убил своего,
Того каштанового, верного — О!

Твой конь был старый и норовистый,
Эдвард, Эдвард!
Твой конь был старый и норовистый,
Иная скорбь твою грудь томит — Ох!
О, я отца убил своего,
Мать, ах, мать моя!

О, я отца убил своего,
И скорбь моя лишь от того — О!

Как же покаешься ты за грех,
Эдвард, Эдвард!
Как же покаешься ты за грех,
Скажи, скажи мне, сын мой — Ох!
Оставлю дом свой и отчизну,
Мать, ах, мать моя!
Оставлю дом свой и отчизну,
Уйду за море — на чужбину — О!

Что же будет с теремом твоим,
Эдвард, Эдвард!
Что же будет с теремом твоим,
Таким великолепным — Ох!
Пусть он рассыплется во прах,
Мать, ах, мать моя!
Пусть он рассыплется во прах,
Не жить мне в его стенах — О!

А что же будет с детьми и с женой,
Эдвард, Эдвард!
А что же будет с детьми и с женой,
Когда расстанутся с тобой? — Ох!
Пусть пойдут они просить подаянья,
Мать, ах, мать моя!
Пусть пойдут они просить подаянья,
Их никогда не видеть мне — О!

Что матери оставишь дорогой,
Эдвард, Эдвард!
Что матери оставишь дорогой,
Скажи, скажи мне, сын мой — Ох!
Проклятье оставлю и ужас могил
Тебе, о мать моя!
Проклятье оставлю и ужас могил:
Ведь по твоей вине я отца убил — О!

Б. А. Д.

Послание о первом нашем письменном языке

(Продолжение и окончание.)

Как велика сила живого слова, видно из того, что, посеянное Кириллом и Мефодием среди славянских племён, оно действует уже многие столетия и вновь веет на те народы, у которых оно зародилось и так долго оставалось безжизненным.6 Но нигде оно не действовало так постоянно, нигде так не срослось со всей жизнью народа, как у нас. История церковного языка неразрывно связана с историей языка русского. Через первый мы приняли в себя многие сокровища древних родственных нам наречий. Церковнославянский язык всегда был и может ещё быть живым посредником в словесном общении. Славянский язык у нас подчинялся также и влиянию устной народной речи. Правописание прежнее и нынешнее до сих пор несёт в своих основах следы церковнославянской письменности.

Так мы встречаем особое явление в развитии русского слова, которым совершенно отличаемся от западных народов. Мы, за исключением форм, не можем провести границу между чистым нашим и славянским языком, ибо последний перенял из нашего народного множество и множество. — Романские языки сложились там из двух враждебных друг другу стихий: языка побеждённого и языка победителя. Первый даёт словарь, второй насильно навязывает грамматику. Всё литературное развитие народных языков представляет собой борьбу с латинским языком, — и постепенное освобождение от него сказывается в важнейших произведениях словесности. Итальянский язык развивается в борьбе с латинским, который под конец его одолевает. Германский язык, конечно, представляет единство в своём строе: здесь нет двух враждующих стихий, как в романских языках; но зато в синтаксическом отношении он подчинён латинскому и до сих пор несёт на себе его влияние.

У нас совсем иное. У нас на устное слово народа должен был воздействовать не язык меча и не язык насилия, а язык духовный, язык веры, родственный по племени, — и он должен был возвышаться над обыденным, но при этом быть понятным народу. Он призван приносить с собой сокровища Слова Божия и избранные выражения из других наречий. Ведь он так слился с живой речью, что и сам подвергается её влиянию, хотя и сохранил свои особые грамматические формы. Сколько незабвенных услуг оказал этот язык русскому слову и русской жизни!

Во времена удельных усобиц, в тяжкие времена татарского ига он связывал всю древнюю Русь, исполнял истинное назначение языка — по коренному смыслу этого слова у нас — как сила связующая, и соединял нас духовно. Он служил защитой от чужого влияния.

Разъединить два языка — церковнославянский и русский — невозможно. Они срослись друг с другом во всей жизни нашего народа. Разъединить их значило бы разорвать саму жизнь, саму нашу жизнь на две половины! —

Отец Игнатий

русский приходский священник из Соломянки.

Повесть, им самим написанная.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Желая по-доброму уладить нашу вчерашнюю размолвку, мы решили угостить себя хорошим обедом из серны, и мои девушки тотчас взялись за дело. «Жаль, — сказал я, — что нет у нас нынче какого-нибудь гостя или друга, чтобы попотчевать его этим вкусным яством! Такой обед бывает для нас вдесятеро приятнее, когда вкушаешь его с добрым другом». — «Вот видите, — воскликнула жена, — о госте речь, а гость на пороге!» — И в самом деле, перед нашим домом остановился г. Раевич, молодой друг моей семьи. Войдя в комнату и сердечно поздоровавшись с нами, он стал извиняться, что обстоятельства не позволили ему навестить нас раньше. Дружба этого человека была мне очень мила по двум причинам: во-первых, потому что я знал, что он, как человек бедный, нуждается в моей помощи; во-вторых, потому что он казался мне человеком, словно созданным для дружбы. В его разговорах проявлялось порой истинное просвещение; чаще же всего он любил играть с детьми, которых называл непорочными созданиями, рассказывал им народные сказочки и басни или пел весёлые песенки; и редко где он показывался без пряников, ленточек и иных подарков в этом роде. Жил он в ближнем местечке у одного из своих друзей, но часто выезжал на своём буланом куда-нибудь к добрым соседям. На этот раз он остался у нас на обед, а уступая нашим просьбам — и на ужин; жена моя в этот день не жалела сладкого мёда.

После ужина мы стали развлекаться разговорами; потом он пел нам казацкие и наши народные песни и рассказывал детям забавные и поучительные повестушки. Наш петух, всегда певший в одиннадцатом часу ночи, напомнил нам, что пора уже думать об отдыхе; но тут обнаружилось одно затруднительное обстоятельство, о котором до сих пор никто и не подумал: где постелить нашему гостю? В светлице спали я, жена и наши девушки, в комнате — оба мальчика на одной постели. Так что места для гостя не оказалось, а отправлять его спать на сено в сарай мне не хотелось. Младший наш сын Данилко скоро избавил нас от этого затруднения, предложив, что он с братишкой проспит эту ночь в комнате на соломе, которую можно для них принести, а их постель, которую они, впрочем, никому другому не уступили бы, пусть займёт их любимец пан Раевич. Это предложение мне очень понравилось. «Хорошо, мои детки! — ласково сказал я им. — Гостеприимство — одна из первых обязанностей христианина; оно всегда было прекраснейшим свойством русинов. Дикий зверь знает свою пещеру, а птица летит в своё гнёздышко; только беспомощный человек вынужден искать убежища у своего ближнего. Беднейшим странником на этом свете был Тот, Кто сошёл ради нашего спасения. Никогда не имел Он собственного дома, словно желая узнать, сколько гостеприимства ещё осталось между нами. Татьяна! — сказал я жене. — Дай нашим мальчикам по два кусочка сухаря, а Данилке дай и третий за то, что он первым подал эту прекрасную мысль».

На другой день рано утром, раздав каждому работнику его работу, я позвал Фёдора, чтобы он шёл со мной ворошить сено на ближнем, позавчера скошенном сенокосе. В такой работе я и сам люблю помогать, а иногда со мной идут даже мои девушки. На этот раз они непременно захотели идти на сенокос: и утро было прекрасное, и пан Раевич побуждал их к тому.

С такими помощниками работа у нас шла быстро; только Амалия не всегда успевала поспевать за нами и часто отставала. Но пан Раевич выручал её своей помощью от общих насмешек, и при этом я не раз замечал, что моя Амалия благодарила своего помощника таким же взглядом, каким благодарила тогда, когда с его же помощью спаслась от смертельной гибели. Окончив работу в полдень, мы возвращались домой; по дороге я осмелился расспросить пана Раевича о его роде и отечестве: до сих пор я не знал о нём ничего, кроме его имени и благородного сердца. И только теперь я узнал от него, что он происходит из шляхетской семьи; что, будучи послан для воспитания в чужие края, он ничему там не учился, а лишь растрачивал имение своих родителей; что лучшие годы юности он потерял в распутстве с дурными друзьями и в совершенном бездействии; что теперь он, правда, опомнился, но опомнился слишком поздно.

«И я вам откровенно скажу, честный отче, — продолжал он свою речь с каким-то горестным видом, — у меня нет теперь ни каких бы то ни было средств, ни даже надежды приобрести их собственными силами. Я не знаю ни ремесла, ни какого-либо полезного занятия, с помощью которого мог бы найти пропитание и независимость в свете. К счастью, я нашёл в этой окрестности доброго друга, который, не имея семьи, охотно делит со мной свои скромные доходы. К счастью, остались при мне ещё и другие подруги-спутницы моей странной жизни — книги, большей частью поэтического содержания, которыми я издавна любовался. Чувствуя в себе сильную склонность к поэзии, я сочинил несколько больших произведений на русском языке; и если ревностные соотечественники мне помогут, напечатаю их на пользу себе и народу. Это единственная звёздочка надежды, которая до сих пор меня манила и удерживала от совершенного отчаяния!»

«Как, — воскликнул я, — вы предаётесь надежде, что поэтическими плодами на русском языке приобретёте средства к пропитанию, что заработаете ими на хлеб насущный, да ещё в нынешнее время? О, как мне вас жаль! Великий Шиллер изнемогал от голода под сенью немецких дубов, среди высокопросвещённой Германии, а вы, русский, никому не известный поэт, хотите жить творениями своего ума среди русского народа, который не купит ни одной вашей книжечки, будь она самая лучшая, ибо как везде, так и у нас поэзия лишь поздно обретает достойное вознаграждение! И я думал найти на Руси свою Аркадию; но как обманулся в своей надежде! Целую кучу моих русских сочинений грызёт голодная моль в старом сундуке. О молодой друг! Послушай совета опытного соотечественника: оставь обольстительную мечту, которая хотя и прекрасна, и похвальна, но не принесёт тебе на Руси ни кусочка хлеба. Если ты в самом деле хочешь приобрести вещественные средства к пропитанию, то лучше иди в широкий свет и, пока силы ещё молоды, учись какому-нибудь ремеслу; — или, на крайний случай, руби дрова, бей камень на большой дороге, будь простым батраком, пастухом или дьячком, — но не русским поэтом; ибо истощишь силы свои в нужде и недостатке, погибнешь от голода и злой доли!... Поэзией можно развлекаться, если достигнешь такого положения, при котором не нужно заботиться о житейских потребностях; но избрать её единственным занятием — безрассудно и в настоящее время — на Руси — бесполезно!»

Произнося эти слова, я дружески подал ему руку, искренне желая, чтобы он послушался моих советов и направил свои силы на другие, более полезные занятия; но он, потупив взгляд в землю, всё время молчал, и лишь на лице его отразилась глубокая тоска, словно ему жаль было расставаться с любимым предметом своего сердца, с прекраснейшими мечтами юношеской жизни. И мне стало его жаль; поэтому я прервал свою печальную речь и завёл разговор о другом предмете. Когда мы пришли домой, жена уже ждала нас с обедом; за обедом пан Раевич был очень печален и отвечал на мои вопросы вполслова; вскоре после обеда он простился с нами и уехал на своём буланом коне домой. Я проводил его за ворота и, видя его печаль, которую он, несмотря на все усилия, не смог от меня скрыть, утешал его надеждой на лучшее будущее нашей словесности, которое, однако, по моему мнению, ещё далеко. Вернувшись в комнату, я заметил у моих женщин некоторое неудовольствие, особенно видное на лице Амалии; понимая причину этой досады, я принялся рассуждать о нынешнем направлении юношества, которое, предаваясь романтическим мечтаниям, забывает о действительности жизни и проводит молодые годы в сентиментальном бездействии, и закончил свою речь, несколько огорчённый, такими словами: «Вот такой-то жизнью живёт и наш добросердечный, но легкомысленный друг, господин Раевич, который, лишившись теперь всяких средств к пропитанию, гоняется за пустыми надеждами. Безумец! Не лучше ли было ему в прежние годы употребить имущество и помощь своих родителей себе на пользу на будущее время? Если бы он выучился чему-нибудь полезному, был бы и сам счастлив, и мог бы осчастливить других; а так, при всём благородстве сердца, он теперь недоволен самим собой и может стать бременем даже для тех друзей, с которыми некогда растрачивал своё имение. Мне его жаль, но вместе с тем я и сержусь на него. Он беден и, может быть, не заслужил лучшей доли, потому что не только не желал быть независимым, но и не заботился о том, чтобы когда-нибудь стать поистине полезным свету».

Признаюсь, у меня были тайные причины, по которым я высказал своё мнение об этом достойном молодом человеке с таким огорчением; тем не менее моя Амалия возразила на него так: «Как ни достойна порицания его прежняя жизнь, однако, мне кажется, любимый отче, нынешние его обстоятельства должны бы оградить его от горьких упрёков. Нынешняя бедность и так уже служит ему строгим наказанием за прежние заблуждения, и вы сами, добрый отче, не раз говорили, что не позволено поражать новыми ударами несчастную жертву, которую уже само небо карает бедствиями. Впрочем, мы даже не знаем ближе его обстоятельств, которые ещё могут к тому поправиться; мы знаем только о высоких достоинствах его души, которые должны бы оправдать перед нами всю его минувшую жизнь». Эти слова, произнесённые с жаром, открыли благородное сердце моей дочери; они открыли и её сильную привязанность к этому молодому человеку. Хотя я любил его от души, но ещё больше любил своих детей и желал им истинного счастья. И вот, как вчера я предостерегал Наталию от блестящей, но пустой и безнадёжной мечты, так нынче отвращал пристрастное сердце Амалии от зарождающейся бесплодной любви. Но всё это я предоставил времени, думая, что оно лучше всего исцелит их сердечные раны.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

На другой день с утра наши женщины стали готовиться к приёму вельможного гостя, который вчера через своего слугу обещал быть у нас нынче на обеде. Жена и дочери нарядились как можно лучше и сновали то по пекарне, то по комнатам. Около полудня перед нашим домом остановился пан Долинский со своим секретарём и управляющим своих имений. Однако, поскольку Раевич вчера сообщил нам, что пан Долинский намерен свататься к панне Юлии К..., на которой собирался было жениться мой Лев, то приём его со стороны самой хозяйки и моей Наталии был не так сердечен, каким мог бы быть, если бы они об этом не знали; но случай кое-как избавил нас от этого замешательства: когда кто-то из нашего общества случайно вспомнил о красоте панны Юлии, пан Долинский стал клятвенно уверять, будто ещё не слыхал столь ложного утверждения, как то, что панна Юлия хороша собой. «Пусть я с места не встану, — говорил он далее, — если говорю неправду, что лучше искал бы себе невесту среди сельских девок, чем венчался бы с глупой панной Юлией». Сказав это, он громко засмеялся, и всё общество смеялось вместе с ним: кто же не нашёл бы грубые речи богатого пана остроумными и прекрасными? Моя Наталия заметила при этом с некоторой робостью, что у пана Долинского редкий вкус и что, хотя он иногда хвалит пристрастно и чрезмерно, зато осуждает весьма справедливо. Несмотря на это, я выступил в защиту честной панны Юлии и откровенно заявил, что во всей окрестности Романовки не видел я нигде столь милой, столь образованной девицы, как панна Юлия.

«Ворон ворону глаз не выклюет, — сказал пан Долинский. — Попы, как евреи, свою веру защищают. Панна Юлия — поповна, так что вам и подобает за неё заступаться, честный отче. А всё же скажу правду: ей далеко до ваших прекрасных дочерей».

На эти дерзкие слова я ничего не ответил: во-первых, потому что не счёл их достойными ответа, во-вторых, потому что не ручался за то, что сохраню хладнокровие, и в таком случае боялся уже при первой встрече оскорбить священное право гостеприимства. Когда же наши гости заговорили потом и о церковных обрядах и пан Долинский стал издеваться над пением русских дьячков, я снова произнёс несколько решительных слов в их защиту.

«Отчего вы не заведёте в ваших церквах органы? — спросил пан Долинский. — При звуках величавой музыки жёсткие слова мёртвого старославянского языка казались бы приятнее для слуха, а между тем ваши дьячки блеют, как бараны, так что, услышав их рёв, я всегда принуждён был в церкви смеяться вслух».

«Кому в церкви смех, на том и весь грех, — ответил я с огорчением. — Всякий язык да славит Господа, как умеет и как может; мы не порицаем ни ваши органы, ни пение на латинском языке, вовсе не понятном польскому народу; старославянский, или, лучше сказать, старорусский язык для нас священен, как и наша Церковь, и пение русского дьячка понятно всему народу; а кто глумится над церковным пением или священными обрядами какого бы то ни было народа, тот недостоин имени честного человека».

«Простите, достойный отче, — сказал пан Долинский со сладкой улыбкой, — я не хотел вас этим задеть, а лишь опровергнуть ваше мнение о церковном языке. По исследованиям учёнейших наших историков и философов, этот язык искони был языком полян, или поляков приднепровских, которые с течением времени образовали и усовершенствовали свой язык согласно требованиям более просвещённых веков; и он стал тем прекрасным языком, которым так искусно владеют ныне Мицкевич, Трентовский, Кохановский, Красицкий и проч.; всем славянам, употребляющим в богослужении так называемый старославянский, или, лучше сказать, старопольский язык, надлежало бы принять для той же цели язык новославянский, или, что одно и то же, нынешний сладкозвучный ваш польский язык». —

Услышав такую небылицу, я едва не сошёл с ума; правда, я читал где-то в сочинениях пана А. Б., будто старославянский язык принадлежал приднепровским полянам, которых он попросту окрестил поляками; но я не ожидал, чтобы такое заключение, какое предложил пан Долинский, могло когда-нибудь родиться в голове трезвого человека.

Поэтому я решил снова молчать, опасаясь, как бы дальнейшие его мудрствования не повредили моему здравому рассудку. Я любил этот богатейший, величавый, освящённый памятью великих проповедников из Солуни старославянский язык, как любил природу и всё человечество; я посвятил его изучению два десятка лет своей жизни; я читал о нём мнения великих деятелей всеславянской литературы и нигде не встречал такого ужасного бреда, какой слышал теперь от пана Долинского. Правда, этот язык — источник, мать всех славянских наречий, но отнюдь не исключительно польского, который, может быть, больше потерял от своей первобытной славянской природы, чем какое-либо иное из живых славянских наречий. Моё молчание пробудило в обществе мысль, будто я был совершенно побеждён паном Долинским, которому моя Наталия по этой причине приписывала великую учёность. И действительно, когда после обеда наши гости разъехались, она снова принялась распространяться о его высоких дарованиях. Немало болело моё отцовское сердце от того, что моё неопытное дитя пребывает в таком заблуждении; и боль эта удвоилась, когда жена стала расписывать мне, какая прекрасная была бы пара — пан Долинский и Наталия! «Видишь, любимый Игнатий, — говорила она с умилением, — я говорила правду, что у этого пана добрые намерения; кто знает, что ещё из этого в конце концов выйдет!»

«О да, кто знает, что ещё из этого в конце концов выйдет, — ответил я с глубоким вздохом, — но я со своей стороны этому вовсе не рад: и бедный праведный человек был бы мне во сто крат милее, чем этот вельможный пан со всем своим богатством и дурачеством. Ведь если он действительно таков, каким мне кажется, поверь, Татьяна, ни за что на свете не выдам дочь свою за невежду!» —

«А я думаю, милый отче, — сказала на это Амалия, — что вы слишком строго судите пана Долинского; ведь если его мнения и совсем ошибочны и неразумны, следует ли заключать, что это его собственные, а не чужие мнения? Может быть, он вырос под влиянием таких людей, у которых считалось правдой то, что у нас бессмыслица, и в таком случае, скажу откровенно, он не так уж виноват».

«Моя любимая, — ответил я, — это можно было бы простить ему в отношении его мнения о славянском языке, которое у польских учёных до сих пор редко бывало справедливым; но я не прощу ему злобных выражений против панны Юлии, против русских церковных обрядов и даже против наших дьячков! Ведь такие выражения доказывают либо ребяческую пустоту легкомысленного человека, либо, что хуже всего, лукавство его сердца».

Мои слова, как прежде, так и теперь, мало действовали на Наталию: всё возраставшая привязанность к пану Долинскому не позволяла ей разглядеть заблуждений его испорченного сердца. Любовь делает нас слепыми — эта истина язвила мою грудь. С тех пор я стал чаще размышлять о будущей судьбе моих девушек. Она казалась мне омрачённой, и я глубоко опечалился. Я желал им скромного счастья в тихом сельском уединении, какого может достигнуть дочь русского священника с молодым человеком своего племени и того же сословия; я желал им той же приятной доли, какую имела их родная мать, добрая моя Татьяна; а они предавались бесполезным мечтам: одна стремилась слишком высоко, на такую высоту, где, однако, не было никакого счастья; другая склоняла своё сердце к молодому человеку, который, хотя и благороднейший, не был, однако, в состоянии обеспечить её долю! Ах, к чему всё это приведёт?!...

(Продолжение следует)

Краткая история Черногории

(Окончание.)

Когда российский царь Пётр Великий начал войну с турками, он воззвал прежде всего к черногорцам, а затем и к прочим христианским славянам, чтобы они свергли ярмо турецкого рабства. Черногорцы восстали против турок и добились того, что ни один турок из тех краёв не смог выступить против русских. Когда же Пётр Великий заключил мир с турками, султан Ахмед в 1712 году отправил против Черногории 60 000 человек. Владыка Данило со своими черногорцами разгромил эту великую османскую силу. Когда затем Данило, поверив туркам, поклявшимся бородой Мухаммеда больше не нападать на Черногорию, отправился в Россию, турки, пользуясь его отсутствием, снова двинулись против черногорцев под начальством паши Нумана Кёпрюлю (Думана Джуприлича) числом до 120 000 человек. Паша хитростью вызвал на переговоры более 30 черногорских старейшин, задержал их у себя и велел убить; затем он ударил всей своей огромной силой на народ, лишённый своих вождей. Туркам к тому же помогали неблагодарные венецианцы. Тогда турки ворвались внутрь несчастного края и несли по нему смерть и разрушение; однако в короткое время владыка Данило вернулся, собрал свой народ и изгнал всех турок, которые уже было засели в нескольких городах Черногории. При этом владыке было много кровавых сражений с турками, которые, однако, не смогли завладеть черногорским краем. В 1716 году турки были наголову разбиты и без оглядки бежали восвояси; в 1717 году черногорцы помогали Венецианской республике; в 1727 году разбили пашу Бечира; в 1739 году жители одной лишь Кучской округи одержали победу над Махмудом Беевичем; в 1750 году разбили герцеговинских и боснийских турок; затем боснийский визирь снова вошёл в черногорский край с 40 000 человек, но и тогда ему не повезло, ибо черногорцы взяли в плен много боснийских беев (турецких начальников) и потом выменяли их на свиней. Когда в Черногории объявился Стефан Малый, на этот край ударили три турецких визиря с несметным войском — черногорцы определяют численность османского войска в 180 000 человек. С турками соединились и венецианцы. Стефан Малый выдавал себя за российского царя, и потому турки и венецианцы полагали, что он отнимет и у тех, и у других все сербские области, находившиеся под их властью. Поэтому они по взаимному уговору вторглись в Черногорию с такой огромной силой; однако и на этот раз были разбиты и отступили с поля жаркой битвы с большими потерями. В 1785 году, в то время когда владыка Пётр I находился в России, они снова ворвались в черногорский край. Подкупив деньгами простой народ на пограничье, они дошли до самого Цетине и сожгли тамошний монастырь. И на этот раз они недолго гостили в Черногории: не прошло и трёх лет, как владыка Пётр, в согласии с волей России, ударил с черногорцами на турок с нескольких сторон и прогнал их за родные горы. В 1769 году Махмуд, паша Скадарский, напал на брдян (горцев), но был побеждён и сам покрылся ранами. Тот же паша, который отложился от султана и, преследуемый за это тремя визирями, не был ими покорён, вторично выступил против черногорцев в 1796 году с 34 000 человек; однако черногорцы числом 5–6 тысяч человек обратили его непобедимое войско в бегство на Лешкополье 22 октября с таким успехом, что поймали и его самого, тело его сожгли, а голову и саблю унесли в Цетине, где они хранятся доныне в память о блистательной победе. В 1798 году турки, не сумев ничего сделать оружием, решили покорить Черногорию лестью.

Они обещали уступить черногорцам Зету и зетские города, если те признают над собой власть турецкого султана и в знак своего подданства будут поставлять ему 300 000 ок (ока равна 2½ австрийского фунта) шерсти. Владыка Пётр и слышать не хотел об этом предложении и лишь отослал Вуича, поляка, доставившего это предложение от султана, обратно в Царьград (Константинополь). Во время войны с французами черногорцы по договору и в союзе с Россией ударили на турок в Герцеговине с одной стороны и на французов в Которской бухте с другой и изгнали последних из Боки и из Дубровницкой округи. Эту округу после заключения мира они по желанию царя Александра уступили Австрии. Битвы с французами, как и с турками, были ужасны.

В апреле 1824 года боснийский визирь напал на Черногорию, намереваясь отторгнуть от неё Морачу, но был разбит. В 1829 году турки заключили с черногорцами договор как с независимым народом. О зависимости черногорцев нет ни малейшего следа во всей их истории. В 1832 году они вели с турками войну, которую сами начали. Выгоды тогда не получила ни одна, ни другая сторона. В 1834 году они ударили на Жабляк, отняли у турок две пушки, а саму крепость отчасти разрушили. На одной из этих пушек написано: «Когда в 1834 году победоносные черногорцы ударили на Жабляк, меня взяли в плен старейшины[?] и привели на Цетинское поле». В 1842 году они воевали с арнаутами, которые хотели завоевать Белопавличи, но были разбиты. В 1843[?] году мостарский визирь Сточевич выступил против Грахова, но черногорцы встретили его в пути и вынудили заключить перемирие, по которому одна половина Грахова досталась черногорцам, а другая была присоединена к Герцеговине. Тогда турки отняли на Скадарском озере два острова (Вранину и Лесендро), которые в то время не имели сильной защиты. Почивший два года назад черногорский владыка Пётр Петрович Негош не смог отобрать их обратно.

Здесь мы перечислили важнейшие битвы между Черногорией и турками; о прочих, меньших стычках даже не упоминаем; скажем только, что почти не было дня на белом свете, чтобы не случилось какой-нибудь схватки между этими двумя народами.

Литературные известия

— Учёный российский писатель г. В. М. Ундольский нашёл в одной старой книжке старинную песнь, которую назвал: «Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и брате его Владимире, как они победили врага своего царя Мамая». Эта находка тем важнее, что подтверждает подлинность «Слова о полку Игореве»: ведь там в нескольких местах говорится о песнях Бояна, который воспевал славу Игоря Рюриковича, Владимира Святославича и Ярослава Владимировича, князей киевских; к тому же многие выражения и обороты очень сходны с выражениями «Слова о полку Игореве», иногда даже совпадают слово в слово. Учёный Беляев полагает, что эта вновь найденная песнь относится к началу XV столетия, когда битва на Куликовом поле была ещё в живой памяти.

Расписание лекций Львовского университета (окончание)

(Окончание перечня предметов, преподаваемых в течение летнего полугодия 1853 года во Львовском университете.)

41.) Практические занятия по древней истории в филолого-историческом семинаре, он же, 3 часа.

42.) Высшую педагогику, а именно о воспитании чувства и воли, — заместитель преподавателя Малиновский, 2 часа.

б). Математические и естественно-научные предметы.

  1. Высший математический анализ преподаёт проф. д-р Лемох, 4 часа.

43.) Начала алгебры, он же, 4 часа.

45.) Экспериментальную физику для кандидатов в учителя — проф. д-р Пьерре, 3 часа.

46.) Общую теорию сил, действующих обратно пропорционально квадрату расстояния, он же, 2 часа.

  1. Об отношении учения о диамагнетизме к учению о магнетизме и электричестве — приват-доцент д-р Урбанский, 1½ часа.

48.) Естественную историю (ботанику) — проф. Лобаржевский, 5 часов.

49.) Ботанические экскурсии дважды в неделю, он же.

50.) Естественную историю (зоологию) — проф. д-р Шмидт, 5 часов.

51.) Практические зоологические упражнения, он же, 1 час (бесплатно).

52.) Жизнь животных, он же, 1 час.

53.) Общую химию неорганических веществ — проф. Плес, 5 часов.

54.) Аналитическую химию, он же, 9 часов.

  1. Химию животных и человеческих питательных веществ, он же, 5 часов.

в) Языковедческие предметы.

56.) Греческий синтаксис преподаёт проф. д-р Кергель, 3 часа.

57.) Речь Цицерона в защиту Милона, он же, 2 часа (бесплатно).

58.) «Илиаду» Гомера, он же, 2 часа (бесплатно).

59.) «Югуртинскую войну» Саллюстия, он же, 2 часа, вместе с изложением филологических наук в качестве упражнений филолого-исторического семинара, он же, 2 часа (бесплатно).

60.) Немецкий язык вместе с практическими упражнениями — проф. Глох, 3 часа (бесплатно).

61.) О второй части «Фауста» Гёте, он же, 2 часа.

62.) Сравнительную грамматику русского языка, а именно морфологию, — проф. Головацкий, 1 час.

63.) Историю русской словесности с XII по XVI век, он же, 2 часа (бесплатно).

64.) Теорию поэзии и красноречия, он же, 2 часа.

  1. Подготовку к практической грамматике еврейского языка — приват-доцент д-р Игель, 1 час.

66.) Толкование книги «Кузари», он же, 2 часа.

67.) Толкование книги Иеремии, он же, 1 час.

Заметки промышленные и хозяйственные

— Калорическое судно Эрикссона. До сих пор для плавания, кроме обычных лодок, кораблей и пр., употреблялись также пароходы; но теперь для того же прибавится ещё один род судна, о каком до сих пор, может быть, никому и не снилось: это новоизобретённое калорическое судно Эрикссона, который в качестве движущей силы своего судна употребил вместо водяного пара один только тёплый воздух. Английские газеты сообщают, что 3 января сего года в морской гавани Нью-Йорка состоялось первое, а 11 числа того же месяца второе испытание, и оба прошли очень удачно. Мы сообщаем здесь почтенным нашим читателям столько разъяснений об этом новом изобретении, сколько знаем сами. Итак, движущая сила этого судна — нагретый воздух. В действенности этой силы можно нагляднейшим образом убедиться в любом доме. Если мы возьмём полунадутый свиной пузырь, завяжем его и положим на тёплую печь, то вскоре увидим, что пузырь надулся; если же он пролежит там дольше, то иногда и лопнет. Это делает воздух, в высшей степени расширенный и напряжённый теплотой.

Для движения судна, или машин, Эрикссон употребляет эту же силу тёплого воздуха, причём не только можно сберечь две трети дров, но и совершенно устраняется та опасность, которая иногда случается с паровыми котлами, то есть взрыв этих котлов. До сих пор пароходы не могли пускаться в путь по великому «Тихому океану», потому что не могли брать с собой столько угля, сколько нужно было израсходовать, чтобы доплыть до ближайшего места на суше; но калорическое судно Эрикссона наберёт столько топлива, что может без остановки плыть из Англии в пятую часть света — в Австралию. Это судно длиной 250 футов, шириной 40 футов, глубиной 26 и поднимет 38 000 наших центнеров. Оно проходит в течение одного часа 9–10 миль против ветра, и эту скорость можно увеличить, повысив температуру. Самая замечательная часть машины — так называемый регенератор, то есть та часть, где тёплый воздух, исполнив свою работу, охлаждается. Он состоит из 200 тоненьких проволочных сеточек, сложенных одна над другой. Проволочки этих сеточек так тонки, что во всём регенераторе их насчитывается 100 миллионов. Здесь, среди проволочных сеточек, тёплый воздух охлаждается как можно быстрее, что непременно нужно для движения машины. — Один из славнейших естествоиспытателей нынешнего века, г. Морзе, изобретатель чудесных электрических телеграфов, присутствовавший при этих испытаниях, сказал по этому случаю, что со времени изобретения книгопечатания он не знает более достопамятного изобретения на благо человечества, чем калорическое судно Эрикссона.

— Большое внимание в Англии привлекли новые электрические трости, которые продаются в тамошних торговых лавках. Эти трости заключают в себе гальваническую машинку, и если ударить ими одним концом о какое-нибудь твёрдое тело, например о камень, они испускают яркий, далеко достающий свет, так что их можно употреблять ночью не только для опоры и защиты, но и как фонари.

Всякая всячина

— Достойно внимания совпадение дат современной истории: из трёх императоров, царствующих ныне в Европе, каждый вступил на государственный престол 2 декабря. Так, царь Николай вступил на престол 2 декабря 27 лет назад, наш всемилостивейший император Франц Иосиф — в тот же день 4 года назад, а император Л. Наполеон — в тот же день минувшего года.

— В 1852 году во всей Австрии было потреблено: нюхательного табака 64 712 центнеров (!), курительного табака 504 437 центнеров, австрийских сигар 635 783 648 штук, заграничных сигар 9 060 005 штук. Больше всего нюхательного табака употребляют в Тироле, курительного — в Зальцбурге (Солноградъ), сигар — в Нижней Австрии и в Триесте. Меньше всего нюхательного табака употребляют в Венгрии и соседних землях — в Трансильвании, на Буковине и в Силезии, курительного — меньше всего в Венецианском королевстве. Наша Галиция всего употребляет в средней мере.

— В водах американской реки Миссисипи в течение минувшего года затонуло семьдесят восемь пароходов! Почти при каждом крушении погибало по нескольку человек! Такая неосторожность случается только в Америке, где, как известно, все паровые машины имеют вдвое и втрое большую скорость, чем в Европе.

— Площадь города Лондона в нынешнем году составляет уже 114 квадратных английских миль. По новейшим исследованиям, древние города Вавилон и Ниневия занимали — первый 225, второй 216 квадратных английских миль. Таким образом, они были почти вдвое больше Лондона!

— В 1853 году в России будут праздноваться следующие торжественные годовщины: 150-летие основания флота на Балтийском море в 1703 году и закладки Петербурга 16 мая 1703 года; 100-летие отмены внутренних таможен[?] и пошлинных застав в Российской державе 20 декабря 1753 года; 50-летие обнародования новых уставов Императорской академии наук 25 июля 1803 года; первого кругосветного плавания, предпринятого россиянами в 1803 году; основания института св. Екатерины в Москве в 1803 году; присоединения Мингрелии к империи 2 декабря 1803 года; 25-летие заключения мира с Персией в Туркманчае 10 февраля 1828 года, вследствие которого Эриванское и Нахичеванское ханства были присоединены к России; основания Главного педагогического института 30 сентября 1828 года. —

ИСПРАВЛЕНИЕ.

В 3-м номере «Зори Галицкой» на странице 33 в 20-й строке вкралась ошибка, которую просим исправить: вместо «сказала Амалия» читать «сказала Наталия».

(Далее следует приложение «Церковные поучения», номер 4.)

Примечания

  1. Здесь напомним замечательные слова Бандтке: «Дай Бог, чтобы церковнославянское наречие, как первый или по крайней мере древнейший из известных нам источников славянского языка, изучалось всеми славянскими народами, — хотя бы не ради высшего учёного образования, но ради сохранения славянской народности, для того чтобы нам не отатариться, не отуречиться, для того чтобы не отпасть от общего источника народности, который не иссяк, несмотря на бури десяти веков».

    К тексту