Номер 3. (4) 16 марта 1853 г. - Русский перевод
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
Тайна
Я не вздыхаю, я не плачу,
А только смеюсь иногда;
Уста же мои, лицо и очи
Не скажут тайны никогда.
Она и страшные все муки
На дне души моей лежат;
Хоть излиться хочет сердце,
Но уста мои молчат.
Спроси дитя в колыбели,
Спроси гробы, спроси могилы:
Быть может, они тебе расскажут,
Что всё пред тобою я скрывал.
Поэт
На Руси певцов восемьсот
(А может, даже больше их),
Которые поют по нотам:
Я сам знал шестьдесят таких.
Но знал я и такого певца,
Кто без начала, без конца,
И без разбора, без расчёта
Прекрасно пел с чужих постов
Или из сторонних газет.
Все говорили: «Вот поэт!»
К горожанке
Люблю твои прекрасные взоры,
Твои насмешки и укоры,
И сердечко твоё люблю,
И польскую речь твою.
Да, ты совсем такая девица,
Какой мне ни Русь, ни заграница
Не даст: и ты во мне нашла
Предмет своей любви, мечты.
Ты мною самовластно правишь:
То иногда полюбишь тайно,
И осчастливишь, и позабавишь —
Потом изменишь, — как обычно!
Богдан А. Д.
Послание о первом нашем письменном языке
(Продолжение.)
Как цветы, вянут люди и оставляют после себя лишь дела, которые живут вечно и снискивают благодарность потомства. И наш Константин, изнурённый многими трудами, предчувствовал свою кончину, облёкся в иноческие ризы и принял в Риме имя Кирилла. Вскоре после этого, спустя пятьдесят дней, он скончался на сорок втором году своей жизни, 14 февраля 869 года. Ещё и теперь в Риме находится церковь св. Климента, хранящая его мощи, перенесённые Кириллом. Эта церковь разделена на три части, и всё в ней говорит о её древности. Здесь покоятся и нетленные останки первоучителя нашей письменности, св. Кирилла, которому мы обязаны вразумительным словом веры, — словно залог того, что когда-нибудь все народы соединятся в одно стадо под водительством истинного преемника святого первоверховного апостола Петра, о чём не перестаёт ежедневно молиться наша святая греко-католическая церковь. Перед своей смертью святой Кирилл наставлял брата не оставлять дела, начатого у славян. «Мы с тобой, — говорил он, — как пара волов, пахали одну борозду. Я окончил свой день и падаю на ниве. А ты любишь гору, но не покидай ради своего Олимпа нашего учения, которым спасёшься». Мефодий исполнил завет брата.
Труды славянских апостолов быстро распространились по славянским землям. Коцел, князь части Моравии, лежащей за Дунаем, посылает послов к папе с просьбой уступить ему Мефодия. Адриан ответил: «Не тебе одному, но и всем тем славянским странам посылаю учителя от Бога и от святого апостола Петра». В своём послании к моравским князьям Адриан добавил, чтобы святое Евангелие читалось сначала по-латыни, а потом по-славянски.
Мефодий вернулся в Моравию в самые бурные времена войн между Ростиславом и Святополком (869–870). В мирной земле он продолжал свою деятельность и вводил славянскую литургию. Когда моравская война закончилась, Мефодий в 873 году крестил чешского князя Борживоя. Славянская литургия, любезная народу, быстро распространялась в соседних землях — в Хорватии, Сербии, Чехии, Польше и дальше.
Было время, когда все наши соплеменники вместе с нами составляли одно в вере и молились тем самым языком, которым молимся теперь мы. Лишь недавно учёные разгадали ту духовную связь, что изначально соединяла все славянские племена. Но наши предки всегда хранили о ней память. В одной русской рукописи 1494 года читаем: «Ещё послан был Константин в Моравию царём Михаилом к моравскому князю, просившему философа, и, придя туда, научил Моравию, и ляхов, и чехов, и прочие народы, и утвердил в них православную веру, и написал им книги русским гласом, и хорошо научил». —
Последние годы жизни Мефодия были сплошь омрачены. Его оклеветали перед Римским престолом, куда Иоанн VIII, преемник Адриана, вызвал его к ответу. Мефодий явился к Иоанну, оправдался перед преемником св. Петра и вновь получил от него позволение служить обедню на народном языке.
В 800 году тот же папа Римский Иоанн пишет Святополку так: «Славянские письмена, — говорит он, — изобретённые неким философом Константином, мы одобряем. — Священное Писание велит славить Господа не тремя языками, но всеми: хвалите Господа, все народы. Апостолы, исполнившись Святого Духа, возвещали величие Божие на всех языках. Небесная труба Павел гремит, вещая: всякий язык да исповедует, что Господь наш Иисус Христос во славу Бога Отца, — и в первом послании к коринфянам ясно увещевает нас, чтобы, говоря на языках, мы созидали Церковь Божию. Ничто не препятствует здравой вере и учению петь литургию на славянском языке, или читать святое Евангелие, или божественные поучения Нового и Ветхого Завета, хорошо переведённые и истолкованные, или все другие церковные книги: ибо Тот, Кто создал три главных языка — еврейский, греческий и латинский, сотворил и все прочие во славу и хвалу Свою. — Однако повелеваем, чтобы во всех церквах вашей земли, ради большего благолепия, Евангелие читали по-латыни, а затем для не понимающих переводили на славянский язык».
В 886 году — по одним известиям, в Риме, куда он был вызван, но вероятнее в Велеграде — он скончался, за три дня предсказав свою кончину и назначив своим преемником ученика своего Горазда. Так довершил он великое дело, начатое вместе с братом, — но не для того народа, среди которого трудился.
Среди прочих славян, в Болгарии и Сербии, славянское богослужение процветало трудами новых подвижников. Климент, епископ Болгарский, иеромонах Григорий и сам князь Симеон, сын крестившегося Бориса, переводили святых отцов: высокие творения Иоанна Златоуста, Афанасия Александрийского, Иоанна Дамаскина становились доступны народу на славянском языке. Это продолжалось в течение многих столетий; но впоследствии у болгар и у сербов их распри с греками и вторжение турок стали причиной того, что книжные богатства не уцелели. Сохранить их было суждено нам, — и мы, постоянно получая их от наших соплеменников в течение всей древней нашей жизни, благодарно и верно сберегли этот словесный памятник как для самих себя, так и для них.
Все известия о введении христианства на Руси можно считать и известиями о распространении у нас славянской письменности, потому что вера Христова действовала не иначе как словом устным и письменным и повсюду приносила с собой письменность к непросвещённым народам. Сам собой возникает вопрос: какое наречие было первоначальным и более всего участвовало в переводе священных книг? Нестор говорит, что письменность у Руси и у дунайских болгар одна и та же. Шлёцер с каким-то предчувствием обратил внимание на эти слова Нестора5. Добровский назвал само наречие болгаро-сербо-македонским, отдав таким образом первенство в его образовании болгарским славянам. Новые исследования Шафарика окончательно утвердили это мнение и оправдали слова летописца. Родиной церковного языка Шафарик считает Славинию, которая занимала северную часть Македонии и прежней Мизии, а впоследствии Болгарии. Имя болгар, народа-победителя, вытеснило название Славинии точно так же, как у нас имя пришельцев-русов заменило славянские названия племён. Это древнее наречие следует строго отличать от средне- и новоболгарского.
Надо помнить также, что многие славянские наречия в лице различных учёных заявляли право на первенство в церковном языке. Все эти мнения были ошибочны, но имели и своё основание. Следует допустить, что церковнославянское наречие, первоначально грамматически сложившееся у болгарских славян, по мере того как проникало к другим племенам, подвергалось влиянию их наречий и вбирало в себя их отдельные черты. Так было в самые первоначальные времена, когда существовало единство веры и слова. В этом смысле не совсем несправедливо думали те, кто считал церковнославянский язык первоначальным общим языком, доводя это мнение до того, что видели в нём источник всех наречий славянского языка: то, что в прочих наречиях встречается лишь порознь, по частям, словно обломки после бури и наводнения, в церковном находится всё вместе и в целости. Таким образом, церковнославянский язык представляет нам избранный цвет всех славянских наречий, из которых каждое в первоначальные времена внесло в него хотя бы одну свою черту.
Поэтому желательно составить сравнительную грамматику и такой же словарь славянских наречий. Исследования начались у некоторых славян. Но у славянских племён движение в науке не может оставаться отвлечённым. Оно находит прекрасные отголоски и в жизни.
Словак среди мадьяр поёт теперь грустно-торжественную песню, соединяя с ней воспоминания о святом первоучителе Слова Божия Мефодии. По одним, эта песня древняя; по другим, она сочинена пятьдесят лет назад, когда наука возобновила память о великом прошлом. Она звучит и у моравов, и у чехов, и у других славянских народов. Вот она:
Нитра милая, Нитра, ты высокая Нитра!
Где же те времена, в которые ты цвела?
Нитра милая, Нитра, ты, славянская мать!
Как взгляну на тебя — должен заплакать.
Ты была некогда главой всем землям,
По которым текут Дунай, Висла и Морава;
Ты была престолом короля Святополка,
Когда здесь правила его мощная рука;
Ты была святым местом Мефодия,
Когда он здесь нашим отцам проповедовал Божье слово.
Ныне слава твоя скрыта лежит во тьме:
Так меняются времена, так бежит этот свет.
(Продолжение следует)
Отец Игнатий
русский приходский священник из Соломянки.
Повесть, им самим написанная.
(Продолжение)
После этого мы заехали в ближайшую корчму, где, отдохнув и съев скромный обед, сердечно простились с г. Раевичем, который, пообещав в недолгом времени нас навестить, от той же корчмы пустился в другую дорогу. Затем выехали и мы; в третьей бричке теперь ехал я с женой и младшим сынком. В дороге жена призналась мне, что пан Раевич ей очень понравился и что, будь он побогаче и достойного рода, она от всего сердца желала бы назвать его своим зятем. Слыша такие её речи, я не мог удержаться от смеха; а всё же, признаюсь, я никогда не был врагом таких безобидных мечтаний, которые немало способствуют нашему счастью.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.
Наше новое жилище стояло на краю села, недалеко от приходской церкви, которая, будучи построена на значительной возвышенности, придавала всей округе некую печать благоговения. Село Соломянка, раскинутое то по холмам ближних гор, то по окрестной долине, осенённое к тому же множеством садовых деревьев, имело вид очень приятный и привлекательный.
Узнав о моём приезде, прихожане в большом числе собрались у каменного креста, стоявшего на краю села при дороге, с намерением поднести новому священнику хлеб-соль в знак приветствия. Один почтенный старик из числа собравшихся произнёс по этому случаю несколько приветственных слов на милом горском наречии; я же ответил на это короткой речью, приводя некоторые подходящие места из Священного Писания. Затем мы медленно поехали в сопровождении сельского народа в приходскую усадьбу, где с помощью добрых людей заполнили своими вещами пустое жилище.
За несколько дней я ближе присмотрелся ко всему приходскому хозяйству и всей окрестности; прекрасный вид открывался мне особенно с горы, на которой стояла церковь: с одной стороны раскинулось смиренное село, с другой простиралась большая долина, прорезанная шумящим ручьём, вытекающим из окрестных Карпатских гор. В этой долине находились мои поля и сенокосы, которые я мог с той горы охватить одним взглядом. Познакомившись с местоположением Соломянки, я старался затем узнать и её жителей.
Хаты этого села, хотя снаружи весьма невзрачные, зато внутри опрятные; в них жил народ богобоязненный, благонравный, довольный собой и своим небольшим хозяйством; удалённый от больших городов и не имея нужды часто их посещать, он сохранил в чистоте добрые природные свойства души — откровенное, доверчивое, ко всем приветливое сердце — и свой язык почти в большей неповреждённости, чем подоляне. Милейшим его утешением казалась невинная, безыскусная песня или заунывный наигрыш на свирели.
Как приятно было мне здесь уже в первые дни после приезда, когда, прохаживаясь для лучшего знакомства с плодородной землёй по полонинам или по долине, я слышал с разных сторон тоскливые отзвуки родных наших песен! Тогда я садился под ветвистым дубом или под сучковатой берёзой и, вслушиваясь в сладкие звуки, невольно вспоминал слова одного немецкого поэта:
Wo man singt, da setz' dich nieder;
Boese Menschen haben keine Lieder!
Это двустишие мой сын Романко в последние каникулы в Романовке перевёл так:
Где поют, там можешь отдохнуть;
Злые люди петь не умеют!
Так я развлекался в первые дни моего пребывания в Соломянке. Тем временем моя семья занималась починкой и обустройством нашего дома. Девушки украшали стены внутри хорошими картинами, которых у меня, как большого их любителя, был целый сундук. Жена хлопотала в пекарне, а мальчики строили себе в саду домик.
Когда в доме у нас установился какой-никакой порядок, я постарался ввести прежний лад в наши ежедневные занятия. Встав с постели с восходом солнца, мы собирались в первой, большой комнате на утреннюю молитву, по окончании которой я вместе с нашим племянником Фёдором, певчим церковного клироса и помощником в нашем домашнем хозяйстве, шёл в церковь, где нас обыкновенно уже ожидали приходские дьяк и пономарь.
По окончании Божественной литургии, на которой даже в будни присутствовало довольно много благочестивого народа, мы возвращались домой завтракать. На завтрак я отвёл четверть часа, на обед — полчаса; в это время мы развлекались самым весёлым разговором: я всегда думал, что человек, вкушая этот насущный дар Божий, должен и сам быть весел, и веселить других, а к тому же обед, съеденный со скукой или печалью, бывает невкусен и даже, по мнению врачей, вреден для здоровья.
С восходом солнца мы начинали, а с его закатом оканчивали наши дневные занятия. Вечером мы садились вокруг стола, и девушки поочерёдно читали нам то духовные, то светские сочинения древней и новейшей русской словесности. Иногда к нам вечерком заезжал в гости священник из Верховинки или его кум, лесничий пана Долинского, и мы угощались остатками славного романовского мёда. Оба эти соседа развлекали нас своими весёлыми разговорами или, как сыны романтических верховин, прекрасным пением вдвоём, которому вторила одна из девушек, игравшая на фортепиано. После ужина мы совершали вечернюю молитву; мои мальчики должны были при этом читать что-нибудь из русского молитвослова, и тот из них, кто отличался хорошим выразительным чтением, получал еженедельно от меня и от матери награду.
Так всё шло по моим распоряжениям, и только в воскресенье, когда я почти весь день был занят в церкви, моя семья присваивала себе полное право распоряжаться собой свободно. Всякому известно, что женщина, как бы ни была она степенна и просвещённа, всё же имеет большую, чем мы, склонность к мирской суете, к блёсткам; всегда больше предана желанию нравиться свету. От этого порока не были свободны ни мои девушки, ни даже (что скрывать правду) моя жена. Не раз я думал, что мои проповеди против гордости и показной жизни наконец обратят их к смирению; но всё же замечал, что сердца их тешились украшениями прежних времён — перстеньками, ленточками и иными ничтожными безделушками, оставшимися с дней нашего минувшего благополучия. Так и жена моя наряжалась иногда в праздничные дни в розовое платье, потому что когда-то, в давние годы, я сказал ей, что оно очень ей к лицу.
Уже в первое воскресенье дух мой возмутился их легкомысленным поведением. В субботу вечером я просил их, чтобы назавтра они пораньше оделись в скромные платья и вовремя пришли в церковь на литургию. Ведь ещё в Романовке не раз случалось, что, придя в церковь поздно из-за долгого наряжания, они нарушали порядок и молитву прихожан, а ещё больше — любопытных прихожанок. В это же воскресенье, отслужив утреню в церкви и не дождавшись их, я пошёл к ним сам, чтобы известить, что скоро начну литургию. Но что я там увидел! Жена и девушки — в самом пёстром убранстве, в самых суетных украшениях, в платьях с широкими складками и такими длинными, что они с шумом подметали пыль в доме. Я не мог удержаться, чтобы в глубине сердца не посмеяться над их легкомыслием, особенно над женой, от которой надеялся встретить больше здравого смысла. Желая чувствительно укорить их за это, я велел своим работникам приготовить старинную повозку, запрячь коней в хорошую сбрую и тотчас везти её милость с барышнями в церковь. Девушки засмеялись такому приказанию, но я повторил его работникам ещё раз, и притом со всей важностью, какую только мог тогда на себя напустить.
«Ты, верно, шутишь, Игнатий, — сказала мне жена, — дорога недалека, нетрудно и пешком дойти; к чему нам повозка?»
— «Не шучу, моя милая; к такому наряду вам непременно нужна повозка, иначе дети будут бегать за вами и смеяться над вашими длинными сарафанами». —
«Право, — возразила жена, — я думала, что мой Игнатий всегда рад видеть своих детей красиво и опрятно одетыми....»
— «Что ж, наряжайтесь, — сказал я, — красиво и опрятно наряжайтесь, как только можете, а я буду любить вас ещё больше; но это не опрятность, а самые пустые выдумки. Эти пёстрые ленты, эти ничтожные безделушки, эти широчайшие сарафаны лишь дадут повод к неприязни ваших соседок. Такие суетные наряды оставьте городским барыням, гоняющимся за новыми модами; вам же, у которых теперь нет даже средств, чтобы одеться пристойно и по своему вкусу, они вовсе не к лицу. Не знаю, пристали ли они даже богачам в наших уединённых краях, а тем более нам, которые хотели бы неблагоразумно прикрыть свою бедность плащом суеты и тщеславия!»
Это внушение подействовало успешно: в минуту они удалились в светлицу, чтобы переодеться, а на другой день я немало радовался, видя, что дочери мои по совету матери перешивают свои сарафаны в маленькие одёжки для братишек, и, что больше всего меня радовало, эти платья после такой переделки казались моему взору куда красивее и милее.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
За нашим садом, на краю возвышенности, мой предшественник посадил четыре берёзы, которые уже широко разрослись, а в их тени устроил дерновые скамейки и деревянный стол. Здесь мы привыкли в погожие вечера сидеть и наслаждаться красотой заходящего солнца и обширной округи. Иногда мы здесь и ужинали, и развлекались, словно в нашей комнате. Девушки пели под звуки гитары, на которой Наталия довольно умела играть, народные песни, а именно некоторые украинские, которым научилась от покойной тётки Ростиславы[?], прожившей некоторое время на Украине и подарившей нам богатое собрание малорусских песен и повестей. Тогда я в восхищении подпевал им или, отойдя на некоторое расстояние, с радостью прислушивался к отзвукам сладких напевов. Вообще я, как русин, был сам ревностнейшим любителем музыки и пения, и хотя за недостатком средств и способностей в юные годы сам не выучился искусно играть по нотам, зато не жалел средств для моих детей, особенно для девушек, которым, по моему мнению, музыка и пение почти необходимы: ведь ими не только облагораживается их нрав, но и нежнее становится девичье сердце.
Так мы узнали, что во всяком положении человеческой жизни можно найти свои занятия и свои увеселения; каждое утро мы пробуждались к новой полезной работе, а каждый вечер вознаграждал нас сладостью ничем не возмущённого отдыха. Так прожили мы в Соломянке весну и первые месяцы погожего лета 1847 года. Мы и не надеялись тогда, что и нас ожидают житейские волнения.
Это было в середине лета, в праздничный день, когда мы однажды пошли в прекрасное уединённое место под лесом, где мои девушки, взяв с собой гитару, стали петь на свой лад разные песни. Развлекаясь так, мы увидели невдалеке бегущую серну, по сильному испугу которой можно было догадаться, что она, видно, убегает от преследующих её охотников. Так и было на самом деле: в одну минуту из лесной чащи выскочили гончие псы и конные охотники и что есть силы погнались за серной. Я тотчас хотел идти домой и велел своим следовать за мной; но то ли любопытство, то ли неожиданное впечатление, то ли какой-нибудь иной повод удержали жену и девушек на месте. Охотник, ехавший впереди, стрелой промчался мимо нас; за ним с такой же скоростью последовали четыре или пять других. Позади показался молодой человек, по наружности казавшийся, как и прочие, светским, который, увидев нас, вместо того чтобы проехать мимо вслед за другими, соскочил с коня и, передав его ехавшим за ним слугам, приблизился к нам с важностью светского человека. Он счёл ненужным знакомить нас со своей достойной особой; напротив, он подошёл с едва заметным поклоном к моим дочерям и заговорил с такой смелостью, словно знал их уже с давних пор. Но они отвечали на такие разговоры презрительным взглядом. Затем он объявил нам своё имя и своё звание: это был пан Долинский, владелец четырёх сёл и одного местечка. Увидев в руках Наталии гитару, он стал ласково просить её сыграть ему и спеть хоть какую-нибудь, пусть даже и русскую, песенку. Не имея охоты вступать с ним в более близкое, к тому же неподобающее знакомство, я подал дочерям знак не исполнять его просьбы; но понуждение матери, противное моему желанию, подействовало в пользу пана Долинского, который, объявив своё имя и звание, удостоился у женщин большого уважения; и вот они запели одну из любимых думок Тимко Падуры, и по ним было видно, что пели они с большой охотой. Пан Долинский хлопал в ладоши и восторженно хвалил пение и выбор думки; потом взял гитару в руки и бренчал кое-как, словно нехотя; несмотря на это, моя Наталия выразила ему свою похвалу и уверяла, что его игра превосходит всё, что она до сих пор слышала. За это он низко поклонился и стал со своей стороны хвалить её вкус, а ещё больше её остроумие. Жена моя выказала при этом живейшую радость, почитая такую похвалу любимому дитяти за высшее счастье.
Что касается меня, то во время всего этого происшествия я стоял словно сам не свой и лишь вполслова отвечал на хвалебные речи пана Долинского.
Когда смерклось, он простился с нами и попросил позволения посетить нас в нашем доме, в чём мы не могли ему, как нашему помещику, отказать. Затем мы разошлись по домам.
Ещё в тот же вечер моя жена созвала тайный совет, на котором предстояло разобрать все подробности нынешнего приключения и могущие произойти из него последствия. По её мнению, нам нынче удалась весьма богатая добыча. «Я убедилась, — прибавила она, — что на свете случаются ещё не такие уж редкие чудеса. Надеюсь, придёт время, когда и мы встанем на ноги и сравняемся с богачами; ведь не понимаю, почему бы и нашим детям не достигнуть такого счастья, какое нашли дочери священника из Улаевиц, которые повыходили замуж за помещиков?»
На это я ответил ей, что и я не понимаю и, кажется, никогда не пойму, почему наш сосед из Улаевиц дважды выиграл в лотерею по двести червонцев, тогда как мы уже двести раз проиграли.
«Ох, Игнатий, — возразила она, — ты всегда такой: стоит мне утешиться какой-нибудь надеждой для моих детей, как ты тотчас её у меня отнимаешь и оставляешь всех нас в бездействии».
«Скажи, Амаленька моя, что ты думаешь о пане Долинском? Не показался ли он тебе человеком доброго сердца?»
— «Да, мама, мне он показался добрым, к тому же таким приветливым и умным, что я почти не видала человека умнее». —
«Он, — сказала Амалия с некоторым неудовольствием, — похож на мужчину; но мне он всё-таки не понравился: он так несносен со своими чересчур смелыми разговорами, за которыми скрывает гордость своего сердца».
Слова моих дочерей я истолковал себе в совершенно противоположном смысле: я понял из них, что насколько Амалия его презирала, настолько же Наталия его почитала. Таково-то всегда женское сердце!
«Что бы вы ни думали о пане Долинском, — сказал я затем дочерям, — а я признаюсь вам, что он мне вовсе не пришёлся по сердцу. Дружба между людьми неравного сословия чаще всего кончается неприятностями, и, несмотря на всю учтивость, которую он выказал нам при первой встрече, я всё же заметил, что в душе он смеялся над вашим простодушием. Он смеялся над тем, что поповны так легко поверили льстивым словам вельможного пана, и потому охотно расставлял свои сети. Вот, скажу правду: нам надо искать дружбы с людьми, равными себе. Скажу и то, что для меня низок тот молодой человек, который, ища жену, старается узнать не её саму, а её богатство; так же нехорошо и для девицы обращать меньше внимания на самого жениха, чем на его имение. Итак, если бы намерения его были честными (во что я, однако, вовсе не верю), то мы оказались бы достойными презрения; если же нет! — ах, я дрожу при одной мысли!... Правда, что касается моих детей, я ничего подобного не боюсь; однако его нрав, о котором я узнал от людей, наполняет меня страхом!»
Я хотел говорить ещё, но мою речь прервал слуга пана Долинского, принёсший нам от него с приветом хороший кусок серны; к тому же он известил нас, что через несколько дней к нам пожалует в гости сам пан Долинский. Этот привет, а ещё больше этот дар, принесённый в самую пору, так сильно говорили в его пользу, что всё моё многословие уже не имело бы никакого веса. Поэтому я решил молчать и удовольствовался, в крайнем случае, тем, что указал на опасность, предоставив избежать её их собственному благоразумию. Ведь честь, которую нужно неусыпно стеречь, не стоит и стражи.
(Продолжение следует.)
О способе ведения войны у черногорцев
(Окончание)
Турки, наведённые тогдашней Венецианской республикой, вторглись под началом трёх визирей тремя путями в Черногорию, а тем временем венецианцы заняли границу. Окружённые со всех сторон врагами, черногорцы призывают на помощь Всевышнего Бога и клянутся, что лучше погибнут за веру и свободу, чем покорятся неверным, и выставляют 10 000 человек против 100 000 турок. Турки наводнили черногорскую землю, жгли мирные сёла и убивали беззащитных женщин и детей; но там, среди гор, их ожидал непобедимый противник — храбрый черногорец. Укрывшись в ущельях скал, он поражал врагов одиночными выстрелами. Напрасно турки вызывают его в открытое поле: девять недель он стрелял из-за своих скал. Но тут не стало и пороху; гибель была недалека. Однако небо умилосердилось над несчастным народом: 8[?] ноября всю ночь лил проливной дождь; во вражеском лагере поднялось смятение, черногорцы воспользовались им и отняли у турок все запасы пороха. И снова бьют они турецких визирей, пока те наконец, не зная, как перезимовать с войском в горах, не уходят по бездорожью, устилая его трупами. В черногорских оврагах даже лучшая военная тактика не может одержать победы. Турки не раз доходили до самой Цетинской долины, но никогда не оставались там долго. В новейшее время захотелось Черногории и французам, а именно тогда, когда при Наполеоне I они заняли Далмацию. Тамошний маршал Мармон намеревался сперва склонить Черногорию лестью и уговорами; но черногорцы ответили, что почли бы за великую честь увидеть в своих горах самого Наполеона, пусть, однако, он придёт как гость, а свои планы оставит дома. Этим ответом Мармон так рассердился, что поклялся: «Чёрная Гора» отныне будет называться не чёрной, а «Красной». И он послал отряд французского войска на Черногорию. Но черногорцы разогнали их на все четыре стороны, и Мармон отказался от дальнейших предприятий. Народная черногорская песня воспевает разгром французов в горных оврагах и ущельях.
Всякая всячина
— Самое дорогое фортепиано, какое когда-либо существовало, — то, которое нынешний император Франции Людовик Наполеон купил для своей молодой супруги за 40 000 франков (16 000 гульденов серебром). Это фортепиано уже вызывало восхищение на славной Лондонской выставке и по полноте и приятности звука до сих пор не имеет себе равных. Прекрасная супруга Наполеона, императрица Евгения, играет на нём ежедневно.
— На последней выставке домашней птицы в Лондоне некий любитель домашней птицы купил большого петуха азиатской породы за 1000 гульденов серебром. Этот петушище может теперь гордо кукарекать!
— По новейшим статистическим данным, в Австрии на каждые 100 душ приходится 1500 голов домашнего скота, или по 15 голов на каждого жителя. Больше всего домашнего скота по отношению к числу жителей имеет Моравия.
Отвага учёного. Один знаменитый французский естествоиспытатель прогуливался однажды в Сенарском лесу и заметил гадюку, которая по своей величине, как ему показалось, принадлежала к ещё неизвестному во Франции виду. Он решительно взял её в руки, рассчитывая убить, переломив ей хребет. Но то ли оттого, что животное было довольно сильным, то ли оттого, что он схватил его не за то место, за какое следовало, оно глубоко укусило своего противника. Шесть укусов подряд в руку не могли заставить профессора выпустить добычу, и гадюка была задушена и осталась в его власти. К счастью, с почтенным учёным был его сын, доктор медицины. Он поспешил высосать раны и прижечь их ляписом. Несмотря на эти предосторожности и немедленную помощь, яд уже оказал своё действие. Учёного привезли домой; два дня он оставался под действием яда, но на третий, когда опасность миновала, начал свои лекции о пресмыкающихся.
Живучесть жабы. Дюмериль, профессор в Париже, однажды представил в Академию жабу, найденную будто бы живой внутри камня. По поводу возникших сомнений в возможности такого явления один из академиков сообщил, что, желая проверить на опыте достоверность рассказов о подобном факте, он посадил десять жаб в глиняные горшки высотой от 15 до 20 сантиметров и закрыл их слоем весьма твёрдой гипсовой замазки. Заметив через несколько месяцев, что некоторые из этих сосудов издают запах гнили, он разбил замазку и нашёл, что многие животные были мертвы. Обнаружив наконец в одном горшке ещё живую жабу, он оставил прочие горшки нетронутыми и хранил их в таком виде больше шести лет. По прошествии этого времени, когда замазку разбили, в одном сосуде оказалась жаба живая и совершенно здоровая. В гипсе, заполнявшем всю пустоту горшка, был совершенно полный отпечаток жабы. Едва разбили эту твёрдую оболочку, животное сделало усилие, чтобы выпрыгнуть из своей тесной темницы, но прыжок не удался, потому что одна нога ещё крепко держалась в замазке; а когда её высвободили, жаба действовала всеми своими членами так, будто ни на минуту не лишалась возможности ими владеть.
Литературная корреспонденция
Все признают у нас нужду в словаре, а особенно изучающие язык не могут без него обойтись. Первый словарь юридической терминологии на поприще нашей словесности мы встретили с радостью. Но он служит для употребления лишь в одном отношении. Слава и честь мужу, потрудившемуся над его изданием! Не меньшую заслугу окажет всякий, кто займётся собиранием слов из уст нашего народа для выражения всех понятий — как домашних, так и общественных, торговых, промышленных и проч. и проч. Касательно такого словаря я могу вам теперь кое-что сообщить. Свидевшись недавно с нашим отцом Скоморовским, я узнал, что он работает над подобным словарём: слов он собрал много, некоторая часть систематически упорядочена, однако сочинение это хотя заметно, но медленно растёт с каждым часом, поэтому отец Скоморовский ещё не решился считать свой труд завершённым. — О других литературных трудах ничего не могу вам сказать; как только на туманном нашем литературном горизонте что-нибудь блеснёт, не премину[?] как можно скорее поспешить с известием. —
Тарнополь (Тернополь). — Н.
Литературные известия
— В течение летнего полугодия 1853 года во Львовском университете будут преподаваться следующие предметы:
А.) На богословском факультете:
1.) Церковная история, преподаваемая проф. д-ром Криницким, по 9 часов еженедельно.
2.) Введение в изучение Библии Ветхого Завета, преп. проф. д-р Кухарский, 4 часа.
3.) Еврейский язык и экзегеза, преп. им же, 5 часов.
4.) Сирийский, халдейский и арабский языки с практическими упражнениями, им же, 2 часа.
5.) Введение в изучение Библии Нового Завета преподаёт заместитель преподавателя, префект студентов Чайковский, 4 часа.
6.) Греческий язык и толкование Евангелия от Матфея и Первого послания святого Павла к коринфянам, им же, 5 часов.
7.) Экзегетические чтения о Послании к римлянам, им же, 4 часа.
8.) Общая педагогика, преподаваемая заместителем преподавателя Малиновским, 2 часа.
9.) Догматика — заместитель преподавателя д-р Пельц, 9 часов, на латинском языке.
10.) Догматика, преподаваемая заместителем преподавателя Цепановским, 9 часов, на русском языке.
11.) Нравственное богословие преподаёт заместитель преподавателя Малиновский, 9 часов.
- Пастырское богословие — Васькевский, 9 часов, по-польски.
13.) Пастырское богословие — временный приват-доцент Юзичинский, 9 часов, по-русски.
14.) Катехетика, 2 часа, 15.) Методика, 2 часа — преподаваемые катехетом Островским.
16.) Катехетико-педагогическая наука — префектом студентов Чайковским, 5 часов, по-русски.
Б.) На юридическом факультете.
а) Общие научные предметы.
17.) Общее государственное право преподаёт проф. д-р Гербст, 4 часа еженедельно.
18.) Общее и практическое европейское международное право, он же, 3 часа.
19.) Учение о финансах — проф. д-р Паздера, 4 часа.
20.) Политику земледелия, он же, 1 час (бесплатно).
21.) Европейскую статистику — проф. д-р Гаммер, 5 часов.
22.) О камеральной форме исчисления имуществ вообще и о её отношении к доходам и хозяйству Австрийской державы, а также о правительственном контроле и государственных кассах — проф. Штайнер, 5 часов.
23.) Общую науку о финансах, о доходах и хозяйстве государства, а также об учреждённых для этого органах управления и денежного обращения, равно как об органах контроля, он же, 4 часа.
б) Административные предметы.
24.) Церковное право преподаёт д-р Котер, 8 часов.
25.) Науку австрийского административного права — проф. д-р Паздера, 4 часа.
26.) Уголовный закон о податях — проф. д-р Гаммер, 4 часа.
27.) Уголовное судопроизводство о нарушениях податных уставов, он же, 1 час.
28.) Химические опыты из области судебной медицины и медицинской полиции — проф. д-р Гаммер, 2 часа.
в.) Судебные предметы.
29.) Римское право, а именно семейное право и обязательства, преподаёт проф. д-р Котер, 4 часа.
30.) Брачные договоры по австрийскому гражданскому кодексу в сравнении с римским правом, он же, 1 час (бесплатно).
31.) Испытания по австрийскому уголовному закону — проф. д-р Гербст, 2 часа.
- Австрийское общее гражданское право, второй отдел — проф. д-р Фангор, 9 часов.
33.) Порядок вынесения и исполнения решений по спорным делам — проф. д-р Шольц, 5 часов.
35.) Старинное польское право, он же, 4 часа.
35.) Упрощённое судопроизводство по спорным гражданским делам, он же, 1 час (бесплатно).
В. На философском факультете.
а) Философско-исторические предметы.
36.) Нравственную философию преподаёт проф. д-р Липинский, 3 часа.
- Историю философии (древности, до II века по Рождестве Христовом), он же, 3 часа.
38.) Научное развитие основных понятий логики, он же, 3 часа.
39.) Всеобщую историю Средних веков — проф. д-р Вахольц, 3 часа.
40.) Историю Австрии при императорах Фридрихе IV и Максимилиане I, он же, 3 часа.
Окончание следует.
Библиографические известия
«История древнего Галицко-Русского княжества», сочинение Дениса Зубрицкого в двух частях, с приложением родословной таблицы. Львов. В Ставропигийской типографии, 1852. Продаётся по магазинной цене 5 гульденов конв. мон. в книжной лавке Ставропигийского заведения. —
«Собрание русских проповедей», издаваемых д-ром Андреем Андреевичем Радолинским [Радлинским]. Том первый. Буда, в типографии Мартина Баю, 1852. Замечаем, что из львовских подписчиков никто ещё не получил этого сочинения. —
(Далее следует приложение «Церковные поучения», номер 3.)
Примечания
Слова Шлёцера: «Болгария, которую именно обозначает Нестор, теперь очень мало нам известна; мы не знаем даже славяно-болгарского наречия. Можно надеяться, что в тамошних монастырях ещё есть рукописи, написанные древним кирилловским письмом».
К тексту