Номер 2. (25 февраля) 9 марта 1853 г. - Русский перевод
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Русский перевод. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
На смерть Андрея Балудянского
автора «Церковной истории Нового Завета».
Печальный голос к нам донёсся
Из-за сумрачных Карпат:
Отец Андрей почил навеки,
Наш единокровный русин — брат!
Погасло вновь одно светило,
Что величаво так и мило
Наш озаряло небосклон!
Он был прилежнейшим соработником
В винограднике Христа,
Теперь ушёл он в мир прекраснейший,
В тот край, где Вера пресвятая
Примет его и скажет Богу,
Как жизненный он путь свершал,
Как всё для неё трудился он.
Какими он плодами украсил
Спасительный Господний храм,
С какими чувствами подавал
Душевную пищу русинам, —
И вознесёт его сказанья,
Его дела, его страданья
Святая любовь пред Божий трон.
Так не смущайтесь, милые братья,
Утратою этою вновь:
Его приняли в объятья
Надежда, Вера и Любовь;
Он не навеки упокоился,
Лишь в иной мир переселился,
Где вечно жить будет он!
Богдан А. Д.
К приближающейся весне
Весна! ты красная богиня,
Ты дочь милейшая небес!
Ты вечно юная княгиня
В пределах любви и чудес!
Приди, приди скорее к нам
И радость принеси сердцам!
Зима, дождливая и влажная,
Не выстлала путь саням;
Она так скучна и затяжна,
И не по нраву стала нам:
Потому тоскуем мы по весне,
Весёлой и молодой!
Когда-то и народ наш милый
Так же по весне тосковал;
Но снег скрывал могилы отцов,
Не стало у нас вождей и сил!
На всей Руси была зима,
И нужда, и глубокая тьма!
И долго плачем и мольбами
Весну мы у Небес просили:
И вот, несколько лет назад,
Она пришла — народ воскрес!
И к новой жизни он ожил,
И древний век восстал из могил!
Так пребывай же между нами,
Ты, вечно юная Весна!
Своими песнями пробуждай
Нас от дремоты и от сна;
Да будет власть твоя у нас
Несокрушимой, вечной!
Б. А. Д.
Послание о первом нашем письменном языке
(Продолжение.)
Глубоко трогают нас известия о древних великих характерах и невольно пробуждают в душе удивление и уважение к ним; мы любим и почитаем этих мужей тем более, если видим в них добродетель, бескорыстие и истинно христианскую жизнь. Этим отличался и наш первый изобретатель славянского алфавита. История сохранила для нас известие, что перед свершением этого подвига он постился сорок дней, ибо верно понимал, сколь важен этот труд. Посмотрим, как он поступил в этом деле. Двадцати четырёх букв греческого языка, благозвучного и искусно устроенного, было недостаточно, чтобы вместить всё разнообразие, всю полноту звуков славянского языка. Для этого Константину пришлось прибегнуть к алфавитам других народов. Учёный Добровский говорит, что мудрый изобретатель славянской азбуки взял за основу греческие письмена, а за недостающими обратился к письменам восточным: еврейским, армянским и коптским. Средства для этого он нашёл в самой Византии, которая, помимо духовных сношений, вела и политическую переписку с теми народами, с которыми сносилась. Соборная Софийская библиотека, конечно, могла предоставить Константину письменность всех народов, имевших тогда грамоту. Сорок четыре буквы потребовалось, чтобы выразить все оттенки звуков славянского языка. В 855 году эти звуки были начертаны. Чем глубже учёные вникали и вникают в нашу азбуку, тем больше изумлялись и изумляются премудрому её устройству. Послушаем, что говорит нашим первоучителям беспристрастный немецкий учёный Шлёцер: «Приветствую вас здесь, бессмертные изобретатели славянской грамоты! Вы первые дерзнули взять, так сказать, из уст народа грубый1 язык, имеющий множество лишь ему свойственных звуков, и писать его греческими буквами; но в этом деле вы поступили как люди, одарённые выдающимся умом, и для каждого особого звука, которого грек не имел в своём языке, изобрели новые особые знаки, или буквы. Как же мал перед вами эльзасский монах Отфрид или кто бы ни был тот немец, который первым осмелился писать на своём языке, но для этого лишь рабски перенял латинскую азбуку!»
Присмотримся теперь к тому, что первым было переведено с греческого языка на славянский Константином и Мефодием. «Искони бе Слово, и Слово бе от Бога, и Бог бе Слово: се бе искони у Бога».2 Это первые слова, написанные языком, близким к нашему, — их Церковь возвещает в праздник Воскресения Спасителя, выражая основную мысль Христовой веры; это слова апостола Любви, который возлежал на груди Христа и которому Спаситель, умирая на кресте, поручил Свою Матерь. Более древних слов у нас нет. Тогда было переведено благовестие от Иоанна. Константин и Мефодий показали его царю, патриарху и всему собору, и все с радостью прославили за это Бога. Затем были переведены всё Евангелие, Апостол, литургия, псалмы и все необходимые богослужебные книги. Греческие и болгарские славяне с восторгом приняли от своих первоучителей дар Слова Божия на народном языке.3 В 862 году Мефодий крестил болгарского царя Бориса. Так, с 855 по 861 год славянская литургия распространилась сначала у греческих славян, затем у болгарских, которые по берегам Дуная (Дунай) граничили к северу с другими своими соплеменниками.
Между тем и до моравов дошли слухи о том, что их братья-соплеменники совершают богослужение на понятном языке. Поэтому моравский князь мог обратиться к императору Михаилу с просьбой прислать для его народа славянских учителей. Михаил немедленно отправил к нему Константина и Мефодия с другими помощниками, среди которых впоследствии прославился Климент, болгарский епископ в Македонии. Ростислав с восторгом принял славянских апостолов в своей столице, моравском Велеграде, нынешнем Градиште, и народ разделил с князем его радость. Первым трудом Константина и Мефодия было строить церкви, продолжать перевод Священного Писания, вводить славянское богослужение по всей Моравии. Вскоре разошлась весть о том, что славянское богослужение распространяется всё дальше и дальше. Об этом услышал и наместник св. Петра. Папской тиарой тогда был увенчан Николай I. Он вызвал обоих братьев в Рим в 867 году.
В житии Мефодия сказано, что когда братья пришли в Венецию, неся с собой славянские богослужебные книги и мощи св. Климента, у них вышел спор с тамошними священниками. Те говорили им: «Как же мы станем составлять для славян книги и учить их тому, чего не дозволили ни Апостол, ни папа Римский, ни Григорий Богослов, ни Иероним, ни Августин? Мы знаем только три языка, на которых можно славить Бога: еврейский, греческий и латинский». Философ отвечал им: «Не на всех ли льётся дождь от Бога? Не одинаково ли сияет солнце на весь мир? Не одним ли и тем же воздухом все мы дышим? Как не стыдно вам признавать только три языка, а прочим народам велеть быть слепыми и глухими? Разве Бог, по-вашему, или немощен, что не может этого дать, или завистлив, что не хочет? Нам известно, что многие народы умеют воздавать славу Богу каждый на своём языке: армяне, персы, абазги, иверийцы, готы, обры, турки, хазары, аравитяне, египтяне, сирийцы и ещё другие. Если не хотите уразуметь этого, познайте Судию из Писания. Давид взывает, говоря: пойте Господу, вся земля, пойте Господу песнь новую». — В таком виде предание сохранило нам спор Константина с предрассудками.
Братья идут в Рим. Туда они несут мощи св. Климента и славянские книги. Между тем умершего Николая сменил папа Адриан. Со всем духовным собором папа Римский выходит навстречу святым мощам и принимает их в церкви св. Марии. В храме св. Петра, в храме великого учителя народов, апостола Павла, и в других церквах Рима пели литургию на славянском языке. На гробницах первоверховных апостолов лежало славянское Евангелие.
Преемник св. Петра, мудрый Адриан, не принял возражений противников, враждебных народному богослужению славян, а тех, кто утверждал, что священные книги могут быть написаны только на трёх языках — еврейском, греческом и латинском, будто бы [неразборчиво] потому, что только на них по повелению Пилата было написано на кресте имя распятого Спасителя, — предал проклятию и нарёк пилатниками и триязычниками.
Продолжение следует.
Краткая история Черногории
События, которые в нынешнее время обратили на черногорцев внимание всей Европы, оцениваются различно — то в пользу этого храброго славянского племени, то ему во вред и в обиду. Даже те, кто до сих пор и не знал, существует ли какой-то Черногорский край, ныне усердно следят за известиями, касающимися истории Черногории (Черная Гора), и рассуждают о ней, как им вздумается. Думаем, что окажем нашим почтенным читателям немалую услугу, предложив им краткий обзор истории черногорцев.
История Черногории и так называемого Сербского Пригорья начинается с XIV столетия; о событиях, случившихся прежде того времени, известно очень мало. Неоспоримо лишь то, что, как у всех славянских племён, так и у сербов было много удельных князей (господарей). Раздробление и без того не очень большой державы на множество областей было главной причиной упадка Сербского царства, которое было разрушено в 1389 году, в правление царя Лазаря, на Косовом поле.
В то же время в Зете4 и в Черногории правили отдельные князья. Кроме них, в тех краях было ещё больше князей (господарей), а именно в Герцеговине, Приморье и Албании, и все они состояли между собой в родстве. Старшим среди них был Балша, сын бана Странича. Когда турки одолели сербского царя на Косовом поле, эти меньшие князья не спешили к нему с помощью, которую то ли не могли, то ли не хотели оказать. После разрушения Сербского царства эти князья правили в своих уделах самостоятельно и почитали Балшу наследником сербских царей, верховным государем Сербской державы.
Турки иногда нападали и на княжеские области, но не могли достичь там желаемого успеха. Лишь тогда, когда неосторожные боснийские господари облегчили туркам доступ в Боснию, те смогли наносить названным областям больший вред. Жители Герцеговины, Албании и Зеты почти полтора века боролись за своё существование и свою независимость, но в конце концов истощились и покорились туркам. В течение того же времени князь Черногории и Приморья Дюрадь (Дюрядь) уступил важный по своему местоположению и иным выгодам город Скадар (Скадаръ) неблагодарной и ненасытной Венецианской (Бенатской) республике. Республика эта была тогда сильна и могущественна, Сербская же держава, напротив, приходила в упадок со дня на день. Поэтому неудивительно, что Дюрдо, сын бана Странича, отдал венецианцам названный город, желая хотя бы с этой стороны иметь некоторую помощь против турок. И действительно, когда впоследствии турки хотели взять Скадар, его обороняли сербы и венецианцы.
После смерти Балши ему наследовал его брат Стефан, потомки которого по его прозвищу назывались Черноевичами. Стефан, вступив в союз со своим тестем Скандербегом, выходил, по свидетельству некоторых летописцев, 66 раз на поле битвы против турок. Его сын Иван также неустанно воевал против магометан, которые обратили все свои силы на покорение Иванова удела. Но их усилия были безуспешны. Иван как независимый государь женил своего сына на дочери венецианского дожа и таким образом вступил в дружеские отношения с Италией. Он основал в Венеции (Бенаткахъ) сербскую церковь для себя и своих подданных. Венецианский дож выдал свою дочь за сына Ивана лишь потому, что надеялся извлечь из такого союза различные выгоды для себя. И надежда его не обманула: оба эти князя со своим народом были для венецианцев правой рукой. Однако венецианцы имели обыкновенно короткую память и отплачивали за это сербам неблагодарностью. За этот грех судьба потом не раз их карала.
Дюрадь, сын Ивана, как зять венецианского дожа долгое время жил в Венеции. Он довольно часто приезжал в Черногорию и основал там типографию. Однако жить в Италии ему было милее, и по этой причине он передал княжескую власть своему родственнику Ивану, который также женился на итальянке. Эту власть Иван передал своему сыну Дюрадю, а тот, проживая с детства в Италии, отрёкся от правления и, передав его в 1516 году сербскому митрополиту Герману, снова уехал в Италию.
Несмотря на это, потомки Странича правили независимо, и в истории Черногории нет даже следов того, чтобы они когда-либо платили туркам дань; сказано лишь, что города, в которых они не могли удержаться, они уступали один за другим магометанским захватчикам, которые во время княжения Дюрадя Черноевича уже так обложили их, что Дюрадь был вынужден передать свою власть митрополиту. Тот же Дюрадь оставил ему и государственную печать с двумя орлами, которая до сих пор хранится у черногорцев.
Князья, правившие во время Сербского царства, спокойно управляли Черногорией и её областями 127 лет после битвы на Косовом поле. Турки, правда, отнимали то одну, то другую часть их края, но Черногория оставалась для них убежищем, на которое турки ещё долго не решались нападать.
В 1450 году турки взяли в плен в битве на Чемовском поле брата Ивана, Петра Черноевича, неопытного и слабого юношу. Он принял ислам, и его потомки владели в Албании и имели столицу в Скадаре до 1834 года. Тот же самый Петр, почти всю жизнь борясь со своими соплеменниками, в старости своей, в 1522 году, когда княжеская власть в Черногории перешла в руки тамошних владык, двинулся как турок на Черногорию с намерением покорить себе этот край как своё наследие и присоединить его к своим областям. Однако немного выгоды извлёк он из этого похода, заняв лишь незначительные части Черногории.
Продолжение следует.
Отец Игнатий
русский приходский священник из Соломянки.
Повесть, им самим написанная.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Единственным утешением для моей семьи была теперь мысль, что, может быть, весть о нашем несчастье злонамеренно выдумана или распространена с преувеличением; однако вскоре мы получили письмо из города от одного из наших друзей, которым подтвердилось всё это несчастное происшествие.
Для меня самого потеря имущества была уже делом маловажным, и лишь мысль о моей семье, которой грозила бедность в будущем, — о семье, не обладавшей даже тем высшим просвещением ума, для которого не так мучительна утрата благ вещественных, не так мучительно презрение холодного света, — эта мысль наполняла моё сердце великой скорбью.
Прошло почти две недели, прежде чем я попытался словами смягчить их печаль: я боялся, как бы поспешные мои утешения не умножили их горе ещё больше. В то же время я размышлял о средствах, какими можно было бы хотя отчасти поправить этот ущерб; наконец друзья посоветовали мне подать прошение на одно тогда упразднённое и весьма выгодное приходское место, отстоявшее от Романовки на десять миль, а именно на село Соломянку. Подав прошение, я получил это место без больших трудностей.
Перед нашим отъездом из Романовки я занимался подсчётом всего моего движимого и недвижимого имущества, которого после уплаты долгов оставалось не больше чем на триста червонцев. Поэтому главной моей задачей было теперь смирить гордость моей семьи настолько, насколько вынуждали нас к тому неприятные обстоятельства. Ведь я знал, что гордая бедность — крайнее несчастье. «Вы убедитесь, дети мои, — говорил я, — что никак не могли мы отвратить от себя непредвиденное злополучие; однако во многом мы можем предупредить его последствия. Теперь мы бедны, и рассудок велит жить сообразно нашему состоянию. Поэтому откажемся без горести от внешнего блеска, в котором так многие бывают несчастливы, и в тяжёлых обстоятельствах наших будем лучше искать того внутреннего покоя, в котором всякий может быть счастлив. Ведь и бедные люди живут весело и без нашей помощи, почему же и нам не жить так же? Любезные дети мои, оставим отныне всякие попытки жить напоказ; у нас ещё довольно осталось, чтобы быть счастливыми, если только не покинет нас разум; а где недостанет нам средств вещественных, там да поможет нам наше русское сердце и весёлое радушие».
Вскоре приблизился день, когда нам предстояло расстаться — Бог знает, на какое время, а может быть, и навсегда со старшим нашим сыном. Разлука с друзьями и родными — одно из самых горестных событий в жизни бедных людей. Для богатых она не бывает столь мучительна, потому что им редко приходится расставаться надолго. Бедняк же, напротив, не находя пропитания в отчем доме, очень скоро покидает его с болью в сердце — надолго, а может быть, и навеки! Простившись с матерью и прочими родными, которые со слезами прильнули к груди любимого брата, сын мой подошёл ко мне и попросил благословения. Из глубины сердца благословил я его и словами, и слезами; это благословение, эти слёзы и два червонца — вот всё приданое, каким я мог теперь его наделить. И уходящему я сказал взволнованным голосом: «Едешь ты теперь, сын мой, в широкий свет искать своей доли; поезжай и возьми в дорогу слова твоего деда, сказанные мне при таком же случае: „Я был молод и состарился, и никогда не видел, чтобы праведник был лишён всякой помощи или чтобы семья его ходила за подаянием“. Пусть эта мысль будет тебе утешением и опорой на жизненном пути, пусть она всегда и везде будет тебе путеводной звездой! Иди с бодрым духом прямой дорогой и, как бы ни сложилась твоя жизнь, не унывай, а трудись — и приезжай к нам повидаться хоть раз в год. Итак, с Богом, сын! — прощай, прощай!» И он уехал, — оставив в родной хижине жалость, тоску и слёзы!
Уверенный в его высоких дарованиях и благородном сердце, я не слишком печалился о том, что отпустил его почти без всяких средств в неведомый жизненный путь; к тому же я лучше всех знал, что и в счастье, и в беде он сыграет свою роль с честью.
Через несколько дней после его отъезда мы стали думать о нашем переселении, которое и состоялось через две недели после Пасхи. Прощание с соседями, с которыми мы провели в Романовке столько весёлых часов, не обошлось без слёз и сердечной грусти; даже люди самого твёрдого нрава не могли их скрыть. Десятимильное расстояние, которое нам предстояло проехать, особенно смущало моих детей, до сих пор удалявшихся от Романовки едва ли на четыре мили. Плач сирот и бедных людей, провожавших нас почти целую милю за Романовку, вовсе не помогал рассеять это смущение.
В первый день мы проделали половину пути и заехали на ночь в неказистую корчму, стоявшую неподалёку от маленького села. Хозяин-еврей провёл нас в отдельную комнатку, где, расположившись, мы стали расспрашивать сведущего корчмаря о краях, в которые едем, и о будущих соседях. На эти вопросы он сумел ответить весьма подробно, а именно описал моего будущего помещика как человека, для которого нет на свете иных забот, кроме собственных увеселений, и который пользуется дурной славой за пристрастие к женскому полу. «Едва ли найдётся такая девушка, — говорил он с таинственным видом, — которая могла бы устоять перед его льстивыми словами и кознями; и на несколько миль вокруг редко уже найдёшь такую, которую он не соблазнил бы, а потом не бросил бы на произвол судьбы». Хотя эта весть немало меня поразила, на мою жену она подействовала вовсе не так, потому что та столь же сильно полагалась на добрый нрав своих детей, сколько и на силу их прелестей. Тем временем к нам вбежала корчмарка и рассказала мужу, что молодой пан, который со вчерашнего дня у них живёт, хочет уехать, не заплатив за постой, потому что, по его словам, не имеет при себе ни ломаного гроша. «Как это не имеет гроша! — воскликнул корчмарь. — Как это не имеет гроша! Я сам видел вчера, как он подал бедняку целый сороковик и велел ему купить на эти деньги новую шапку». Когда же корчмарка повторила признание молодого пана, а рассерженный корчмарь уже спешил к дверям, я заступил ему дорогу и попросил познакомить меня с этим молодым паном, который, по словам самого корчмаря, казался человеком добродетельным. Тот не противился и вскоре привёл в нашу комнатку человека лет двадцати пяти, не больше, одетого в чёрное платье, которое, хотя и поношенное, показывало, что этот молодец принадлежал к высшему сословию. Он был хорош собой, и лицо его выдавало мыслящего человека. Речь его была резкой; в обращении он не соблюдал светских церемоний — то ли по незнанию, то ли из презрения к ним.
Когда корчмарь вышел из комнаты, я не мог удержаться, чтобы не выразить молодому человеку своего сочувствия по поводу его безотрадного положения; к тому же я объявил ему, что охотно поделюсь с ним своими деньгами. «С удовольствием принимаю ваше предложение, — сказал он, — и очень рад, что моё легкомыслие, с которым я лишился своих денег, дало мне случай убедиться, что есть ещё на свете благородные люди, в числе которых и вы, честный отче. Между тем я хотел бы узнать имя и местожительство моего благодетеля, должником которого я с этой поры стал». Я исполнил его желание, сообщив ему не только своё имя и постигшее меня несчастье, но и место моего пребывания. «Ах, так мне везёт даже больше, чем я сам надеялся! — воскликнул он. — Ведь я еду той же дорогой. Разлившаяся река два дня не давала мне продолжать путь; ныне же, как я узнал, она спала настолько, что завтра мы можем ехать дальше вместе». Я заверил его, что его общество будет мне приятно, и ласково просил отужинать с нами. Он согласился на это лишь тогда, когда то же приглашение повторили жена и мои дочери. Беседа его была так приятна, что я слушал бы его до поздней ночи, если бы не помнил, что нынешним сном надобно подкрепить силы для завтрашних трудов.
С утра мы вместе пустились в дорогу. Моя семья ехала на трёх бричках, причём так, что в третьей, самой нагруженной, сидела только Амалия с маленьким возницей. Я же и господин Раевич, наш со вчерашнего дня приятель, ехали за ними верхом. Хотя я и знал, что такая езда не совсем согласна с русским обычаем, но, будучи с юности самым страстным любителем верховой езды и к тому же принимая во внимание молодого друга, которого мне не хотелось оставлять одного и беседа которого мне так понравилась, я решился сопровождать его на своём вороном. С радостью узнал я в пути, что Раевич прилежно занимается и русской словесностью; мы говорили обо всех её корифеях, начиная от Нестора и вплоть до Котляревского, которого он умно защищал от моих нападок. Мне очень понравилось, что он, хотя и мой должник, не скрывал от меня своего имущества.
Время от времени он снова рассказывал мне об окрестных селениях, мимо которых или вблизи которых мы проезжали. «Вот усадьба, — говорил он, указывая на красивый господский двор, — принадлежащая теперь пану Долинскому, помещику вашего прихода Соломянки». Желая узнать побольше о будущем помещике, я стал расспрашивать г. Раевича о его нраве, житье-бытье и обращении с народом; хотя корчмарь на последнем ночлеге и наговорил мне о нём много неутешительного, я всё же не вполне доверял рассказам честного еврея. Немного подумав, мой спутник заговорил: «Пан Долинский — богатый помещик, однако, кажется, оставаться ему таковым уже недолго; ведь о его имениях более двенадцати лет ведётся большая тяжба, которая трижды решалась в пользу его противника; но он подал ещё в высшую инстанцию, поэтому власть его может продлиться самое большее ещё два года. Он и сам хорошо это знает и потому растрачивает доходы на собственные увеселения или на увеселения тех людей, которые льстят его самолюбию. Жизнь его не отличается благонравием; в обществе он обычно сладкоречив, но на то у него свои причины; к простому же народу он безжалостен». Такой образ моего помещика чрезвычайно меня опечалил. Имея, однако, некоторую надежду, что, по уверению моего спутника, власть его продлится недолго, я захотел узнать что-нибудь и о его наследнике. «Его наследник, или, вернее, законный владелец этих имений, двенадцать лет скитался по далёким краям. Во время скитальческой жизни он узнавал свет и людей и убедился, что среди них немного добрых, а ещё меньше счастливых; что причиной горьких обстоятельств их жизни бывает иногда недостаток более полного просвещения, чаще же всего себялюбие; что истинное счастье состоит в чистой совести и в довольстве умеренными средствами. Обретя такое убеждение, он покинул чужие края, вернулся на родину и всецело предался трудам в области славянской истории и словесности. Если бы Господь Бог даровал ему большие средства, которые у него отняты неправдой, он употреблял бы их только на благо отечества и того народа, который любит всей душой и всем сердцем». Услышав столь прекрасное описание второго моего помещика, я так обрадовался, что в забытьи едва не упал с вороного.
Когда мы таким образом были заняты этим любопытным разговором, нас внезапно поразил ужасный крик моей Амалии, которую испуганные кони понесли с горы по бездорожью прямо к разлившейся реке. Едва я успел опомниться от неожиданного потрясения, как Раевич стрелой пустился на своём буланом, в один миг догнал перепуганных коней, повернул своего коня наперерез им и, по счастью ухватив их за узду, заставил остановиться на месте. Я поспешил за ним на вороном, а прочие члены моей семьи, ехавшие в передних бричках, со всех ног сбежались к месту спасения любимой Амалии и, видя её и неосторожного возницу невредимыми, благодарили Бога и молодого друга, который, пренебрегая собственной жизнью, спас двух человек от явной гибели. Что чувствовала тогда Амалия, не передать словами; она благодарила своего избавителя взглядом, в котором отражались все нежные чувства благородного сердца, и когда Раевич приблизился к нему, склонилась на его плечо, словно ещё нуждалась в его помощи.
Продолжение следует.
О способе ведения войны у черногорцев
Прежде чем говорить о том, как воюют черногорцы, познакомим наших почтенных читателей немного ближе с географическим положением Черногории. Итак, её границы с севера, востока и юга окружены турецкими областями — Герцеговиной, Албанией и Боснией, с запада — австрийской Далмацией. Весь край, занимающий всего 65 квадратных миль, разделён на 2 главные части: Черногорию и Брда (Бердо, «Верховины»), а те, в свою очередь, на 8 нахий (областей), по 4 в каждой. Самая большая из всех нахий — Катунская, в которой лежит столица, город Цетине (Цетинье). Весь край окружают исполинские горы, допускающие более лёгкий доступ к нему лишь с семи сторон, а именно на юго-востоке от турецкой крепости Жабляк, откуда тянется единственная большая дорога через черногорский край — через Негуши (Негушь) и Цетине вплоть до Котора (Которъ), лежащего на юго-западной границе. Главная река — пограничная Морача, которая, приняв в себя Зету и Ситницу, стекающие с Чёрных гор, впадает в Скадарское озеро. Путешествовать по этому краю из-за высоких гор приходится либо пешком, либо на маленькой славянской лошадке. Единственное селение, застроенное на европейский лад, — Негуши; в столичном же городе Цетине, кроме княжеского дворца, есть лишь 10 других домов. Всех жителей насчитывается до 120 000 душ обоего пола, и они разделены на 39 племён. Каждое племя имеет в одной из нахий свой особый округ.
Постоянного войска у черногорцев нет; но всякий, кто только в силах поднять меч, в случае нужды, не исключая даже женщин, берётся за оружие; изнеженность считается величайшим позором. Обычно, впрочем, насчитывают до 20 000 военных людей. Их оружие — ханджар (большой нож), два пистолета, ружьё длиной в 5–6 футов и, наконец, пороховница. Во главе их стоят 8 сердаров, или полковников, со знаменосцами (барьяктарами), которые в опасное время водружают на каком-нибудь холме знамя (хоругвь) и этим знаком созывают вооружённых мужей, находящихся в окрестности. Если турки намереваются вторгнуться в черногорские пределы, все мужи спешат к тому месту, откуда грозит опасность. Турки обыкновенно наступают двумя отрядами, и поначалу так, что их не достигает ни одна черногорская пуля; когда же они приблизятся к горам, черногорцы обстреливают их со всех сторон, притаившись то в ущельях скал, то за деревом или в чаще, причём в таком случае они забрасывают свои фески (красные шапки) на ветви более высоких деревьев, так что турок, стреляя в шапку, думает, что попал в голову. Турки обыкновенно с величайшей яростью бросаются на горцев, что бывает на руку черногорцам, поскольку они любят такой бой, где муж бьётся с мужем вблизи. Тогда начинается ужасная битва. Тут нет передышки, нет пощады; увидит черногорец падающего турка — стрелой подскочит к нему и отрежет голову. Своих же раненых или убитых черногорцы как можно скорее уносят с поля битвы, чтобы не дать туркам таким способом отрезать головы павшим черногорцам. Головы турок они затем несут как драгоценнейшую добычу в княжескую столицу Цетине, где вешают их на башнях. Одна из самых яростных битв, какие когда-либо были у черногорцев с турками, произошла в 1708 году.
Окончание следует.
Литературная корреспонденция
В дополнение к первому моему сообщению о книгах, печатаемых в Вене (Вѣдень), спешу поделиться ещё одной вестью: хрестоматия для высшей гимназии, составленная высокочтимым г. профессором Головацким, будет принята высоким министерством просвещения. Слышно также, что и грамматика для нормальных школ, сочинённая этим трудолюбивым мужем, уже одобрена. Все мы этому радуемся, ибо знаем, что высокочтимый г. Головацкий своим глубоким знанием нашего языка достойно удовлетворит все ожидания. В заключение мне приятно сообщить и то, что министерство одобрило русский букварь всечестного г. И. Кульчицкого и что, как кажется, на днях уже начнут печатать первый лист. —
Вена . . . . . . . Р.
Литературные известия
— Как нам стало известно, многоучёный г. Шембера, профессор чешского языка в Вене, собирает старинные исторические и топографические материалы, из которых намерен доказать, что первоначальными жителями чешско-словацких земель были славяне, как об этом свидетельствуют пражский летописец Козьма и наш Нестор, а не кельты и немцы, как утверждают новейшие писатели, следующие свидетельствам римлян и немцев.
— Господин И. Р., владелец имений в Багонии в Венгрии, по причине памятного злодеяния, случившегося 18 февраля сего года в Вене, внёс следующее разумное предложение: на добровольные пожертвования учреждать по всей Венгрии «семинарии для подготовки народных учителей», поскольку лишь доброе воспитание народа может в будущем предотвратить подобные мерзкие последствия.
— Насколько высокое вознаграждение приходится давать врачам в Калифорнии, видно из того, что ни один врач не посетит больного прежде, чем тот не заплатит ему 12 долларов (доллар стоит 2 гульдена 6 крейцеров серебром); за ночной визит платят 100, за хирургическую операцию — 1000 долларов!
— 1852 год отнял у наших соплеменников чехов двух знаменитейших поэтов. В начале года умер Я. Коллар, в конце — Фр. Челаковский. Память последнего должна быть дорога и для русинов. Не говоря о многих его чешских сочинениях, скажем лишь, что он написал «Мудрословие славянского народа в пословицах», где глубокомысленно разобрал также и народные русские поговорки и ближе познакомил с ними своих соотечественников. Кроме того, он составил прекрасный поэтический сборник под заглавием «Отголосок русских песен», среди которых есть несколько удачных подражаний малорусским думам и песням. Для сохранения памяти Челаковского Королевское общество наук в Праге (Прага) поручило д-ру Ганушу составить его жизнеописание, вследствие чего д-р Гануш собирает все сведения, касающиеся жизни бессмертного певца.
— В конце 1851 года Чешская матица имела 3690 членов и 107 громад, или обществ. Поэтому каждое сочинение приходилось тогда печатать тиражом 5000 экземпляров. В том же 1851 году в кассу Матицы поступило 16 774 гульдена 55 крейцеров серебром.
— В начале минувшего года в Австрии выходило 50 славянских журналов и газет, однако в течение года некоторые из них прекратили существование, так что к концу 1852 года их было только 43. С новым 1853 годом в Австрии выходит — считая и нашу, немного запоздавшую «Зорю», — 38 славянских периодических изданий. —
— Во Франции в настоящее время выходит — не считая Парижа — 300 политических газет. Из них 250 напечатали занимательную повесть американки Гарриет Стоу под заглавием «Хижина дяди Тома». Это новая повесть, удостоившаяся всеобщих похвал и производящая ныне почти такое же впечатление, как некогда «Вечный жид» Эжена Сю. Со временем и мы поговорим о ней подробнее.
— Весной сего года в Штрелице, в Мекленбургском княжестве, начнёт печататься обширное сочинение Я. Коллара под заглавием «О ретранских древностях». Оно написано на немецком языке и будет содержать изображения всех найденных в Ретре славянских кумиров. Труд того же автора «Древняя славянская Италия» в настоящее время печатается на средства Императорско-королевской академии наук.
Заметки промышленные и хозяйственные
Как пересылать фрукты в дальнюю дорогу? Два главных условия, которые нужно соблюдать при пересылке фруктов в дальнюю дорогу, таковы: чтобы для их обкладки не употреблялись влажные вещества, а также такие, которые могли бы испортить естественный аромат фруктов. Лучшее для этого средство — мелкий, чистый, сухой песок, которым фрукты следует пересыпать таким образом: на дно бочки, предназначенной для их пересылки, насыпается слой чистого песка, затем слой фруктов, которые засыпаются песком так, чтобы между ними не оставалось пустых мест; затем следует новый слой фруктов и снова слой песка и т. д., пока бочка не наполнится; последний, верхний слой также составляет песок, а бочку нужно хорошо закрыть крышкой. Так пересылают фрукты из южных областей России в Петроград, куда они и в тамошнюю зиму приходят такими свежими и красивыми, словно их недавно сняли с дерева. За недостатком хорошего песка можно употребить хорошо высушенную сечку из пшеничной соломы, которая меньше всего втягивает в себя влагу из воздуха и не отнимает у фруктов приятного аромата. Для той же цели не советуем употреблять мох, потому что он своей природной влажностью вредит фруктам и придаёт им запах плесени. Если же фрукты пересылаются в бумаге, следует выбирать для этого бумагу чистую, неисписанную и ненапечатанную, потому что чернила потом расплываются и портят фрукты.
— Золото в Австралии и Калифорнии. О добыче золота в этих двух краях почти все газеты сообщают весьма занимательные известия. Количество добываемого золота возрастает, особенно в Австралии, необычайно, со дня на день. Из Австралии пишут, что если оно и дальше будет так же возрастать, то еженедельно будет прибывать до 20 миллионов золотом. Наибольшую выгоду от этого получает Англия. Каковы же будут последствия? — Англичане радуются, но отчасти и опасаются. Первое последствие — то, что цена золота падает, и это уже отчасти произошло: дукаты ныне стоят уже не так высоко, как в течение последних лет. Другим последствием будет то, что Англия возрастёт, хотя бы на некоторое время, и укрепит свои силы. Пример тому мы видим на средневековой Испании. Триста-четыреста лет назад, когда была открыта Америка и испанцы получали оттуда множество золота и серебра, Испания за короткое время возвысилась настолько, что стала тогда сильнейшей державой в Европе. Но это великое богатство принесло затем Испании вред и упадок. Вследствие своего богатства испанцы обленились; все стремились только в Америку, и каждый хотел разбогатеть лёгким способом, без труда. От этого народ уменьшался, приходил в упадок и приходит в упадок даже до сих пор. Об испанцах ныне мало слышно. Их можно было бы сравнить с тем барчуком, который растратил имение родителей и оставил себе только хорошее платье, чтобы было в чём показаться свету; но свет уже не обращает на него внимания. До сих пор в Испании много областей, где на несколько миль не встретишь ни клочка вспаханного поля. А между тем пятьсот лет назад эти области были богато заселены и хорошо возделаны. Вот каковы бывают последствия, если народ разбогатеет быстро, лёгким способом! Легко пришло — легко уйдёт. Такому богатству нет благословения свыше. Впрочем, как послужит англичанам это новое приобретение богатства, мы ещё не знаем; кажется, однако, что англичане — народ более трудолюбивый и не так скоро обленится. Наконец, австралийское золото приносит большую выгоду английским рабочим. Поскольку многие из них отправляются на кораблях в Австралию, число рабочих рук в Англии уменьшается, и вследствие этого промышленники и фабриканты вынуждены лучше платить оставшимся в стране рабочим, чтобы и те не разбежались от них за золотыми горами».
Библиографические известия
«Церковная история Нового Завета». Написал Андрей Балудянский, преподаватель истории и церковного права в Ужгородском лицее и каноник Мукачевского кафедрального собора. Издание третье, исправленное и дополненное. Вена, 1852. Иждивением Ивана Ф. Головацкого. В типографии отцов-мхитаристов. Продаётся по магазинной цене 4 гульдена конвенционной монетой.
Примечания
Слово «грубый» Шлёцер употребил неуместно. Не мог быть грубым тот язык, в котором уже нашлись силы, чтобы собственными словами передать всю глубину Священного Писания.
К текстуТекст приведён по Остромирову Евангелию, которое могло быть третьим или четвёртым списком с первоначальной рукописи Константина и Мефодия.
К текстуИзвестие о том, что болгарские славяне пользовались славянским богослужением прежде моравских, принадлежит греческому житию болгарского архиепископа Климента. —
К текстуЗета — река, впадающая недалеко от Подгорицы в реку Морачу. Здесь под этим именем подразумевается край, лежащий по реке Зете между Герцеговиной, Албанией, Черногорией и Скадарским озером. Кроме города Подгорицы, в Зете есть ещё две крепости: Стуж и ныне известный Жабляк.
К тексту