Число 4. (11) 23. Марта 1853 - Оригинал
Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.
Отъ Редакціи
Относительно до воззванія зъ дня 18го Лютого (2. Марта) т. г., въ которомъ изъяснено было заданіе нашого письма и росчотъ меже нами и Вч. пренумерантами, пригадуемъ, що для тыхъ Вч. Г. предплатителей, которымъ еще черезъ мѣсяцъ Мартъ належалася Зоря Галицкая изъ минувшого года, начинаеся предплата отъ 1го Цвѣтня т. г. по латинскому мѣсяцочисленію. Про тое просимъ, щобы Г. Пр. прислали скоро предплату на Зорю, бо онакше незможемъ розмѣрити накладъ нашого письма. Если бы кто хотѣлъ отъ первого Марта получити нашое письмо, то будетъ ласкавъ за Мартъ 30. крайцаровъ м. к. додати. При той случайности неможемъ тое замолчати, що первыи родимцы наши изъ многихъ сторонъ приславши принумерату изъявили искренне свое удовольствіе изъ нашого предпріятія. Тое будетъ всѣмъ намъ правдивымъ поощреніемъ до дальшого труда, абы наше письмо сдѣлати чимъ разъ полезнѣйшимъ и занимательнѣйшимъ. —
Едвардъ
(Старинная Шкотская баляда.)
Зачѣмъ твой мечь весь кровью облитъ?
Едвардъ, Едвардъ!
Зачѣмъ твой мечь весь кровью облитъ,
И ты смущенъ такъ и сердитъ? — Охъ!
О, я сокола моего убилъ,
Мати, ахъ мати моя!
О, я сокола моего убилъ
Онъ надовсе мнѣ милый былъ — О!
Кровь соколина не такъ темна,
Едвардъ, Едвардъ!
Кровь соколина не такъ темна,
Скажи мнѣ правду, чія она? — Охъ!
О, я коня убилъ моего
Мати, ахъ мати моя!
О, я коня убилъ моего
Того каштанка вѣрного — О!
Твой конь былъ старый и норовитъ,
Едвардъ, Едвардъ!
Твой конь былъ старый и норовитъ,
Скорбь ина грудь твою томитъ — Охъ!
О, я отца убилъ моего,
Мати, ахъ мати моя!
О, я отца убилъ моего
И скорбь сія лишь отъ того — О!
И якъ за грѣхъ покаешься твой,
Едвардъ, Едвардъ!
И якъ за грѣхъ покаешься твой,
Скажи, скажи мнѣ сыну мой — Охъ!
Оставлю домъ свой и отчину,
Мати, ахъ мати моя!
Оставлю домъ свой и отчину,
Пойду за море — въ чужину — О!
Тогда що будетъ съ теремомъ твоимъ,
Едвардъ, Едвардъ!
Тогда що будетъ съ теремомъ твоимъ
Великолѣпнымъ такимъ — Охъ!
Да онъ розсыплется во прахъ,
Мати, ахъ мати моя!
Да онъ розсыплется во прахъ,
Не жити мнѣ въ его стѣнахъ — О!
Съ дѣтьми-жь що будетъ и що съ женою,
Едвардъ, Едвардъ!
Съ дѣтьми-жь що будетъ и що съ женою
Когда розстанутся съ тобою? — Охъ!
Най за жебраньемъ пойдутъ онѣ
Мати, ахъ мати моя!
Най за жебраньемъ пойдутъ онѣ
Ихъ никогда не зрѣти мнѣ — О!
Що матери оставишь дорогой,
Едвардъ, Едвардъ!
Що матери оставишь дорогой,
Скажи, скажи мнѣ сыну мой — Охъ!
Проклятье оставлю и ужасъ могилъ,
Тобѣ, о мати моя!
Проклятье оставлю и ужасъ могилъ,
Съ твоей бо вины я отца убилъ — О!
Б. А. Д.
Посланіе о первомъ нашомъ письменномъ языцѣ
(Продолженіе и заключеніе.)
Якъ велика сила слова живого видимъ изъ того, що Кирилломъ и Меѳодіемъ оно засѣяно межь Славянскими племенами черезъ многіи дѣйствуетъ столѣтія, и вѣетъ снова на тыи народы, у которыхъ оно зачалося и такъ долго оставалось безжизненно.6 Но нигде оно такъ постоянно не дѣйствовало, такъ не срослося съ жизнею всею народа якъ у насъ. Исторія церковного языка нерозривно связанна съ Исторіею языка руского. Черезъ первый мы приняли въ себе многіи сокровища древныхъ нарѣчій намъ соплеменныхъ. Словено церковный языкъ былъ всегда и можетъ быти еще живымъ посередникомъ въ общенію словесномъ. Словенскій языкъ въ насъ покорялся также и вліянію устной народной рѣчи. Правописанье давнѣйше и теперѣшне до сихъ поръ носитъ въ основахъ своихъ слѣды письма Словено-церковного.
Такъ встрѣчаемъ особенное явленіе въ розвитію руского слова, которымъ мы совершенно отличаемся отъ западныхъ народовъ. Мы съ изъятіемъ формъ не можемъ потягнути границю межь чистымъ нашимъ и словенскимъ языкомъ, бо вторый множество и множество изъ нашого народного принималъ. — Языки Романскіи тамъ составились изъ двохъ стихій, враждебныхъ другъ другу: языка завоеванного и языка завоевателя. Первый даетъ словарь, вторый насильно налагаетъ Грамматику. Все литературное розвитіе языковъ народныхъ представляетъ борьбу съ языкомъ Латинскимъ, — и постепенное освобожденіе отъ него сказывается въ важнѣйшихъ произведеніяхъ словесности. Языкъ Италіянскій розвывается въ борбѣ съ латинскимъ, который подъ конецъ его одолѣваетъ. Языкъ Германскій представляетъ, конечно, единство въ своемъ образованіи: ту нема двохъ стихій враждующихъ, якъ въ Романскихъ языкахъ; но за тое въ синтаксическомъ отношеніи онъ подвергается Латинскому и до сихъ поръ носитъ на собѣ его вліяніе.
У насъ совершенно иное. У насъ ни языкъ меча ни языкъ насилія долженъ дѣйствовати на устное слово народа; но языкъ духовный, языкъ Вѣры, родный по племени, и долженъ возноситися надъ обыкновеннымъ, но при томъ быти понятнымъ для народа. Онъ имѣетъ приносити съ собою сокровища Слова Божія и избранныи выраженія изъ другихъ нарѣчій. Онъ бо такъ слился съ мовою живою, що самъ подвергается ея вліянію, хотя сохранилъ свои особныи грамматическіи формы. Сколько незабвенныхъ услугъ оказалъ той языкъ рускому слову и руской жизни!
Во времена удѣльныхъ усобицъ, въ тяжкіи времена Татарского ига, онъ связывалъ всю древнюю Русь, онъ исполнялъ настоящое назначеніе языка по смыслу коренному того слова въ насъ, якъ силы связующей и соединялъ насъ духовно. Онъ служилъ отпоромъ противъ вліянія чужого.
Розняти два языки: Словено-церковный и рускій, невозможно. Они срослися другъ съ другомъ во всей жизни нашого народа. Розняти ихъ значило бы, самую жизнь розорвати, самую жизнь нашу на двѣ половины! —
Отецъ Игнатій
рускій приходникъ изъ Соломянки.
Повѣсть, нимъ самымъ написанна.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Желая вчерашнюю соперечку нашу по доброму залагодити, постановили мы, угостити себе на добрый обѣдъ серниною, и сей часъ взялись дѣвчата мои за дѣло. „Жалѣю“ сказалъ я, „що нѣтъ у насъ нынѣ якого гостя, или друга, щобы подчити его тѣмъ вкуснымъ яствіемъ! Такій обѣдъ бываетъ намъ въ десятеро пріятнѣйшій, когда поживаемъ его съ добрымъ другомъ.“ — „Отъ, видите,“ воскликнула жена моя, „о гостю мова, а гость у порога!“ — И воистину заѣхалъ передъ домъ нашъ г. Раевичъ, молодый другъ родины моей. Вошедши въ комнату и поздоровившись съ нами сердечно сталъ онъ извинятися, що обстоятельства не соизволили ему посѣтити насъ скорѣйше. Пріязнь сего человѣка была для мене съ двохъ причинъ дуже милою: во первыхъ, понеже зналъ я, що онъ яко убогій потребуетъ моей помочи, во вторыхъ, понеже казался онъ менѣ человѣкомъ якъ бы сотвореннымъ для дружества. Въ розговорахъ его проявлялось иногда истинное просвѣщеніе; найчастше однакожь любилъ онъ бавитись съ дѣтьми, которыи называлъ онъ непорочными сотвореніями, и которымъ розсказывалъ онъ народныи сказочки и байки или пѣлъ веселыи пѣсеньки; и рѣдко показывался онъ где либо безъ пряниковъ, застяжокъ и иныхъ того рода подарковъ. Онъ обыталъ въ поблизкомъ мѣстечку у одного изъ своихъ друзей; часто однакожь выѣзжалъ на своемъ буланомъ куда ни будь къ добрымъ сосѣдамъ. Тѣмъ разомъ осталъ онъ у насъ на обѣдѣ и повинуясь нашимъ запросинамъ также на вечерѣ; жена моя не щадила сего дня солодкого меду.
Послѣ вечеры стали мы забавлятись розговорами; онъ спѣвалъ намъ потомъ козацкіи и наши народныи пѣсни, и розсказывалъ дѣтемъ забавныи и поучительныи повѣстки. Нашъ когутъ, который всегда пѣлъ о одинадцятомъ часу ночи, пригадалъ намъ, що уже время думати о отпочинку; но тутъ зайшло одно невыгодное обстоятельство, о которомъ доселѣ никто и не помнилъ: ишло именно о тое, где нашому гостю постелити? Въ свѣтлицѣ спали я, жена и наши дѣвчата; въ комнатѣ оба хлопчики на одномъ ложѣ. Такъ и не стало мѣстца для гостя, которого на сѣно до стодолы не радъ я былъ выслати. Наймолодшій сынъ нашъ Данилко избавилъ насъ скоро отъ того замѣшательства, предлагая, що онъ и съ братчикомъ спати будетъ сей ночи въ комнатѣ на соломѣ, котору можно бы для нихъ принести, а ихъ ложе, которое впрочемъ никому бы не отступили, да займетъ любимецъ ихъ, Панъ Раевичъ. Тое предложеніе менѣ дуже понравилось. „Хорошо мои дѣтоньки!“ сказалъ я къ нимъ ласкаво, „гостепріимство есть одною изъ первыхъ объязанностей Христіянина; оно всегда было найкрасшимъ свойствомъ Русиновъ. Дикій звѣрь знаетъ свою пещеру, а птица летитъ въ свое гнѣздечко; только безпомощный человѣкъ принужденъ убѣжища искати у своего ближняго. Найбѣднѣйшій чужинецъ въ свѣтѣ семъ былъ Тотъ, который низошелъ спасенія нашого ради. Никогда не имѣлъ Онъ собственной хаты, яко бы желая узнати, сколько гостепріимства остало еще между нами. Тетьяно! рекъ я къ моей женѣ, дай хлопчикамъ нашимъ по два кусни сухару, а Данилку дай и третій за то, що первый подалъ сію прекрасную думку.“
На другій день рано, роздавши каждому паробку свою роботу, позвалъ я Ѳедора, щобы ишелъ со мною розгортати сѣно на поблизкой, позавчера скошенной сѣножати. При такой роботѣ люблю я самъ содѣйствовати а иногда идутъ со мною даже мои дѣвчата. Тѣмъ разомъ уперлись они конечно идти на сѣножать; было бо и утро прехорошое, и побуждалъ ихъ къ тому Панъ Раевичъ.
Съ такими сотрудниками робота ишла намъ скоренько; только Амалія не всегда успѣвала съ нами сровнатись, оставая часто изъ заду. Но Панъ Раевичъ выбавлялъ ю тутъ отъ общого посмѣха своею помочію; и при томъ случаѣ замѣчалъ я не разъ, що моя Амалія благодарила своего помочника такимъ воззрѣніемъ, якимъ благодарила тогда, коли съ егоже помочію спаслась была отъ смертной гибели. Скончивши роботу въ полудне, мы возвращались домовъ; на пути осмѣлился я розпрашивати Пана Раевича про его родъ и отечество: доселѣ бо не зналъ ничего большое, якъ только имя его и благородное сердце. И ажь теперь довѣдался я отъ него, що онъ произходитъ отъ шляхоцкой родины; що бывши высланъ на воспитаніе въ чужіи краи, ничего тамъ не учился, а только росточалъ имѣніе своихъ родителей; що найкрасшіи лѣта юности потерялъ въ распутствіи съ лихими друзьями и въ совершенномъ бездѣйствіи; що теперь вправдѣ опамятался, но опамятался надто поздно.
„И я вамъ откровенно скажу, честный Отче,“ продолжалъ онъ свою рѣчь съ нѣкимъ то видомъ горести: „нѣтъ у мене теперь ни якихъ либо средствъ, ни даже надежды, пріобрести ихъ моими силами. Я не знаю ни якового ремесла, ни якого полезного занятія, которымъ возмогъ бы найти пропитаніе и самостоятельство въ свѣтѣ. Къ счастію нашелъ я доброго друга въ сей окрестности, который не имѣя родины охотно роздѣляетъ со мною мѣрныи свои приходы. Къ счастію остались при мнѣ еще иныи дружки-сопутницы странного моего житія, остались книжки въ большой части поетического содержанія, въ которыхъ я отъ давна любовался. Чувствуючи въ собѣ великую наклонность къ поезіи, я составилъ нѣсколько большихъ твореній въ рускомъ языцѣ; и если подпомогутъ мене ревныи соотечественники, напечатаю ихъ въ мою пользу и пользу народа. Есть то одна звѣздка надѣи, котора прельщала мене до нынѣ и отводила отъ совершенного отчаянія!“
„Якъ,“ воскликнулъ я, „вы предаетесь надеждѣ, що поетическими плоды въ рускомъ языцѣ пріобрѣтете средства къ пропитанію, що зароботаете ними на хлѣбъ насущный, и то зароботаете въ нынѣшное время? О сколь жалѣю васъ! Великій Шиллеръ омлѣвалъ изъ голода подъ тѣнью нѣмецкихъ дубовъ, середъ высокопросвѣщенной Германіи, а вы рускій, неизвѣстный поетъ хочете жити утворами своего ума середъ руского народа, который не купитъ ни одной вашой книжочки, хотя бы была самая лучшая, бо якъ всюда такъ и въ насъ стихотвореніе ажь позднѣ отвѣтну нагороду пріобрѣтаетъ! И я думалъ найти на Руси свою Аркадію; но сколь обманулся въ моей надеждѣ! Цѣлую купу моихъ рускихъ сочиненій грызутъ голодныи моли въ старой скрыни. О, молодый друже! послушай совѣта опытного соотечественника; покинь обольстительную мечту, котора хотя прехороша и похвалительна, но не принесетъ тобѣ на Руси ни кусочка хлѣба. Если направду хочешь пріобрѣсти вещественныи средства къ пропитанію: такъ лучше иди въ широкій свѣтъ, и поки еще молодыи силы, учись якого ремесла; — или въ крайномъ случаю рубай дрова, толчи каменя на публичной дорозѣ, будь простымъ паробкомъ, пастухомъ или дякомъ, — а не рускимъ поетомъ; бо истощишь силы свои въ нуждѣ и недостатку, погибнешь отъ голода и недоли!... Поезіею можно бавитися, если доспѣешь такового становища, на которомъ не нужно тобѣ заботитися о житейскихъ потребахъ; но представити ю собѣ за единственное занятіе, то безрозсудно и въ настоящее время — на Руси — безполезно!“
Произнося тіи слова, подалъ я ему дружески руку, искренно желая щобы послушалъ онъ моихъ совѣтовъ, и устремилъ силы свои на иныи полезнѣйшіи занятія; но онъ опустивши взоръ свой къ земли, молчалъ безъустанно и только на лицѣ его отбилась глубокая тоска, яко бы жаль ему было розставатись съ любимымъ сердца предметомъ, съ найкрасшими юношеской жизни мечтами. И менѣ стало жаль его; для того перервалъ я печальную мою бесѣду, и завелъ рѣчь о иномъ предметѣ. Когда пріишли мы домовъ, уже жена моя ждала насъ съ обѣдомъ; во время того Панъ Раевичъ былъ дуже засумованъ и отвѣчалъ на мои вопросы полусловами; вскорѣ послѣ обѣда попращался съ нами, и поѣхалъ на буланомъ кони во свояси. Я отвелъ его за ворота, и видя печаль его, котору — мимо всѣхъ усилій! не смогъ онъ предо мною скрыти, потѣшалъ надеждою на лучшую для словесности нашой будущность, котора однакожь по моему мнѣнію еще далека. Возвратившись въ комнату замѣтилъ я у моихъ женщинъ нѣкое неудовольствіе, которое особливо созерцалося на лицу Амаліи; понимая причину сей жалю, сталъ я розводитись надъ теперѣшнимъ направленіемъ юношества, которое предаваясь романтическимъ мечтаніямъ, забываетъ на существенность жизни и проводитъ младенческіи лѣта въ сентиментальномъ бездѣйствіи, и заключилъ бесѣду мою не много огорченъ тыми словы: „Отъ, такимъ то житьемъ живетъ и добросердечный, но легкомысленный другъ нашъ, Господинъ Раевичъ, который лишенъ теперь всякихъ средствъ къ пропитанію гоняется за пустыми надѣями. Безъумный! не лучше было ему употребити за прежнихъ лѣтъ вещественныи достатки и помочь отъ своихъ родичей во свою пользу на будущое время? Кобы былъ чему ни будь полезному научился, былъ бы и самъ счастливъ, и усчастливити бы могъ другихъ; а такъ, при всемъ благородіи сердца, онъ теперь не доволенъ самъ собою и можетъ статися бременемъ для тыхъ даже друзей, съ которыми росточалъ онъ нѣкогда свое имѣніе. Менѣ жаль его, но при томъ и гнѣваюсь на него. Онъ бѣдный, и не заслужилъ можетъ лучшой доли для того, понеже не только не желалъ быти независимымъ, но и не заботился о томъ, статись когда то истинно полезнымъ свѣту.“
Признаюсь, що были у мене тайныи причины, для которыхъ я мнѣніе свое о семъ достойномъ молодцѣ съ такимъ произнесъ огорченіемъ; мимо того опровергала оно моя Амалія слѣдующимъ образомъ: „Сколь не достойно есть прежное житіе его пораганія, то однакожь кажется менѣ любимый Отче, теперѣшніи его обстоятельства должны бы хранити его отъ горькихъ поруганій. Нынѣшная бѣдность его есть уже и такъ строгимъ наказаньемъ за прежніи поблужденія, и не разъ говорили вы самъ добрый Отче, що не свободно разити новыми удары несчастливую жертву, котору уже само небо наказываетъ бѣдствіями. Впрочемъ, мы даже не знаемъ близше о его отношеніяхъ, которыи могутъ къ тому исправлятися; мы только знаемъ о высокихъ души его достоинствахъ, которы повинны бы усправедливити передъ нами всю жизнь его минувшую.“ Тіи слова, изреченныи съ жаромъ, открыли благородное дочери моей сердце, они открыли и великую привязанность ей къ тому молодцу. Хотя любилъ я его отъ души, но еще больше любилъ я свои дѣти и желалъ истинного для нихъ счастія. И такъ, якъ предъостерегалъ вчера Наталію отъ блистательной но пустой и безнадежной мечты; такъ отклонялъ я нынѣ пристрастное сердце Амаліи отъ раждающейся безплодной любви. Но все тое предъоставилъ я времени, думая, що оно найлучше изцѣлитъ любовныи ихъ раны.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
На другій день рано стали готовитись женщины наши къ пріятію вельможного гостя, который прирекъ вчера черезъ своего слугу быти нынѣ у насъ на обѣдѣ. Жена и дочери выстроились якъ можно найлучше и шастались то по пекарни то по покоямъ. Около полудня заѣхалъ передъ домъ нашъ Панъ Долинскій, съ своимъ тайникомъ и добръ своихъ управителемъ. Понеже однакожь изъявилъ намъ вчера Раевичъ, що Панъ Долинскій намѣряетъ свататись съ Панною Юліею К..., съ которою имѣлъ былъ мой Левъ женитися; то пріятіе его изъ стороны самой господини и моей Наталіи не было такъ сердечно, якъ бы могло быти, кобы онѣ о томъ не знали: но случай увольнилъ насъ яко тако отъ сего замѣшанія; когда бо никто изъ нашого общества вспомнулъ случайно про красоту Панны Юліи, увѣрялъ Панъ Долинскій подъ клятвою, будь то не слышалъ еще такъ ложного утвержденія, якъ то: що Панна Юлія хороша; „най съ мѣстца не встану,“ говорилъ онъ далѣе, „если не правду кажу, що волѣлъ бы я шукати собѣ невѣсти межь сельскими дѣвками, якъ вѣнчатись съ дурною Панною Юліею.“ Сказавъ сіе, засмѣялся громко, и все общество смѣялось съ нимъ; бо кто не нашелъ бы грубыи сказанія богатого Пана остроумными и хорошими? Моя Наталія замѣтила при той способности съ нѣякою несмѣлостію, що Панъ Долинскій имѣетъ рѣдкій вкусъ и хотя похваляетъ иногда сторонно и за много, но осуждаетъ весьма справедливо. Не смотря на тое, я выступилъ въ оборонѣ честной Панны Юліи и изъявилъ откровенно, що во всей окрестности Романовки, не видѣлъ я нигдѣ такъ милой, такъ образованной дѣвицы, якъ есть Панна Юлія.
„Воронъ ворону ока не выколетъ,“ сказалъ Панъ Долинскій, „Попы якъ жиды свою вѣру боронятъ. Панна Юлія Поповна, такъ и выпадаетъ обстати вамъ за нею честный Отче. А однакожь скажу правду, она и не умылась до вашихъ прекрасныхъ дочерей.“
На дерзкіи слова тіи не отвѣтилъ я ничего, разъ, понеже не узналъ ихъ достойными отвѣта, во вторыхъ не ручилъ я собѣ за удержаніе своего хладнокровія, и въ томъ случаю боялся уже при первой встрѣчѣ оскорбити священное право гостепріимства. Когда однакожь сговорились гости наши потомъ и о обрядахъ церковныхъ, и Панъ Долинскій сталъ ругатись надъ пѣніемъ рускихъ дьяковъ, я снова произнесъ нѣсколько рѣшительныхъ словъ во ихъ защиту.
„За чѣмъ не позаводите въ церквахъ вашихъ органы?“ спросилъ Панъ Долинскій. „При звукахъ поважной гудьбы выдали бы ся твердыи слова мертвого старословенского языка пріятнѣйшими слуху, когда межь тѣмъ дьяки ваши блеятъ якъ бараны, такъ що услышавши ихъ рыкъ я всегда принужденъ былъ смѣятись на голосъ въ церквѣ.“
„Кому въ церквѣ смѣхъ, тому и весь грѣхъ,“ отрекъ я съ огорченіемъ, „всякій языкъ да славитъ Господа, якъ знаетъ и якъ сможетъ; мы не порицаемъ ваши органы ни пѣніе въ латинскомъ языцѣ, вовсе не понятномъ польскому народу; языкъ старословенскій или лучше старорускій для насъ священный, якъ наша Церковь, и пѣнье руского дьяка понятно всему народу; кто надъ церковнымъ пѣніемъ или священными обрядами коего либо народа ругается, тотъ не достоинъ имени честного человѣка.“
„Извините, достойный Отче,“ сказалъ Панъ Долинскій съ солодкимъ усмѣхомъ; „я не хотѣлъ васъ тѣмъ уразити; но опровергнути мнѣніе ваше касательно церковного языка. По изслѣдованіямъ найученнѣйшихъ историковъ нашихъ и философовъ, языкъ тотъ былъ искони языкомъ Полянъ или Поляковъ Надднѣпрянскихъ, которыи съ теченіемъ времени, изъобразовали и усовершили языкъ свой соотвѣтно требованіямъ просвѣщеннѣйшихъ вѣковъ; и онъ стался тымъ прекраснымъ языкомъ, которымъ такъ умно владѣетъ нынѣ Мицкевичъ, Трентовскій, Кохановскій, Красицкій и пр.; надлежало бы всѣмъ Славянамъ, употребляющимъ въ богослуженіи языкъ такъ зовимый старословенскій или лучше старопольскій, приняти къ тойже цѣли языкъ новославянскій или що одно и тоже, нынѣшній сладкозвучный языкъ вашъ польскій.“ —
Услышавъ такову небылицу, я едва не сошелъ съ ума; правда, читалъ где то въ сочиненіяхъ Пана А. Б. будь то языкъ старословенскій принадлежалъ Полянамъ Надднѣпрянскимъ, которыхъ онъ окрестилъ по просту Поляками; но я не надѣялся, дабы таково заключеніе, якое предложилъ Панъ Долинскій, могло когда то сродитись въ головѣ тверезого человѣка.
Такъ рѣшился снова молчати, опасаясь, щобы дальшіи его умствованія не помѣшали здоровый мой розумъ. Я любилъ тотъ многообильный, поважный, освященный памятью великихъ проповѣдниковъ Солуня языкъ старословенскій, якъ любилъ природу и все человѣчество; я посвящалъ его изъученію два десятка лѣтъ моей жизни; читалъ о немъ мнѣнія великихъ соподвижниковъ литературы всесловенской, и не встрѣтилъ нигде такъ ужасной бредни, яку слышалъ нынѣ отъ Пана Долинского. Правда, языкъ тотъ есть источникомъ, есть матерью всѣхъ словянскихъ нарѣчій, но отнюдь исключительно польского, который можетъ больше потерялъ изъ первобытной своей словенской природы, чѣмъ которое нибудь иное изъ живущихъ словенскихъ нарѣчій. Мое молчаніе взбудило въ обществѣ тую мысль: будьто я совершенно побѣжденъ былъ Паномъ Долинскимъ, которому приписывала съ той причины моя Наталія великую ученость. И воистину, когда гости наши розъѣхались по обѣдѣ, стала она снова розводитись надъ его высокими дарованіями. Болѣло мое отцевское сердце надъ тѣмъ не мало, що неопытное дитя мое пребываетъ въ такомъ обманѣ; и болѣзнь тая удвоилась, когда жена моя стала представляти менѣ, яка бы то хороша пара была: Панъ Долинскій и Наталія! „Видишь, любимый Игнатію,“ говорила она съ умиленіемъ, „я казала правду, що Панъ тотъ добрыи имѣетъ намѣренія; кто знаетъ, що еще на конецъ съ того будетъ!“
„О такъ, кто знаетъ що еще на конецъ съ того будетъ,“ отрекъ я съ глубокимъ вздохомъ: „но я съ моей стороны во все тому не радуюсь; и убогій, праведный человѣкъ былъ бы менѣ стократно мильшій, чѣмъ тотъ вельможный Панъ со всѣмъ своимъ богатствомъ и дурачествомъ. Если бо онъ истинно такій, якъ менѣ кажется, повѣрь Тетьяно, за нищо въ свѣтѣ не выдамъ дочь мою за неука!“ —
„Я думаю однакожь милый Отче,“ сказала на то Амалія, „що вы надто строго осуждаете Пана Долинского; хотя бо мнѣнія его были бы совсѣмъ блудныи и нерозумныи, должно ли заключати, що они мнѣнія его собственныи, а не чужіи? Можетъ онъ возрасталъ подъ вліяніемъ такихъ людей, у которыхъ было то правдою, що у насъ безсмысломъ, и въ томъ случаю, скажу откровенно, онъ не такъ дуже виноватъ.“
„Моя любима,“ отрекъ я, „можно бы то пропустити касательно мнѣнія его о словенскомъ языцѣ, которое у польскихъ ученыхъ рѣдко доселѣ бывало справедливымъ; но не пропущу ему злобныхъ израженій противъ Панны Юліи, противъ рускимъ церковнымъ обрядамъ и даже противъ нашимъ дякамъ! Израженія бо тіи доказываютъ или дитинную пустоту легкомысленного человѣка, или що уже всего лукавое его сердце.“
Слова мои якъ прежде такъ и теперь не много дѣйствовали на Наталію: взмагающаяся чѣмъ разъ больше привязанность къ Пану Долинскому, не дозваляла ей узрѣти поблужденій испорченного его сердца. Любовь дѣлаетъ насъ слѣпыми, тая правда язвила грудь мою. Съ тыхъ поръ сталъ я частше роздумывати надъ будущею судьбою дѣвчатъ моихъ. Она казалась мнѣ помраченною, и я глубоко опечалился. Я желалъ имъ смиренного счастія въ тихомъ устроновіи сельскомъ, якое достигнути можетъ дочь руского священника съ своеплеменнымъ молодцемъ тогоже сословія; я желалъ имъ тойже пріятной доли, яку имѣла родная ихъ мати, добрая моя Тетьяна; а они предавались безполезнымъ мечтамъ: одна стремила надто высоко, на которой то высокости однакожь не было ніякого счастія; другая наклоняла сердце свое къ молодцу, который, хотя найблагороднѣйшій, не былъ однакожь въ состояніи упевнити ей долю! Ахъ куда все тое поведетъ?!...
(Продолженіе слѣдуетъ)
Короткая исторія Черной Горы
(Конецъ.)
Когда россійскій Царь, Петръ Великій, сталъ съ Турками воевати, воззвалъ онъ прежде всего Черногорцевъ, потомъ и прочихъ христіянскихъ Славянъ, дабы низвергли ярмо турецкой неволи. Черногорцы взбунтовались противъ Турковъ и довели до того, що съ тѣхъ сторонъ ни одинъ Турокъ не возмогъ ставитись противъ Россіянамъ. Когда же Петръ Великій заключилъ миръ съ Турками, выправилъ Султанъ Ахметъ 1712 г. противъ Черной Горѣ 60.000 мужа. Владыка Данило поразилъ со своими Черногорцами велику сію Османскую силу. Когда потомъ Данило, довѣряючи Туркамъ, которы поклялись на бороду Могамета не нападати больше на Черную Гору, пошелъ въ Россію, Турки пользуючись отсутствіемъ его, двигнулись снова подъ начальствомъ баши Думана Джуприлича числомъ до 120,000 мужа противъ Черногорцамъ. Баша Думанъ позвалъ хитрымъ способомъ больше 30 черногорскихъ начальниковъ къ уговору, задержалъ ихъ у себе и велѣлъ убити; потомъ же ударилъ онъ на народъ вождовъ своихъ лишенный со всею огромною силою. Къ тому помагали еще Туркамъ неблагодарныи Бенатчане. Тогда вдерлись Турки во внутрь несчастливого края, и розносили по немъ смерть и розрушеніе; въ короткомъ однакожь времени повернулъ Владыка Данило, сгромадилъ народъ свой и прогналъ всѣхъ Турковъ, которыи вселились были уже въ нѣсколько городахъ Черной Горы. За того Владыки было много кровавыхъ борбъ съ Турками, которы однакожь не взмогли завладѣти черногорскимъ краемъ. Года 1716 поражены были Турки на голову и бѣжали безъ отдыха въ свояси; г. 1717 помагали Черногорцы Бенатской републицѣ; г. 1727 побили башу Бечира; 1739 отнесли жители одного только повѣта Кучи побѣду надъ Махмутомъ Беевичемъ; 1750 сбили герцоговинскихъ и боснійскихъ Турковъ; потомъ вошелъ снова боснійскій везиръ съ 40.000 мужа въ край черногорскій, но и тогда не повелось ему, бо Черногорцы плѣнили много боснійскихъ беевъ (турецкихъ начальниковъ) и вымѣняли ихъ потомъ за свиней. Когда Стефанъ Малый съявился на Черной Горѣ, ударили на край тотъ три турецкіи везиры съ неизмѣрнымъ войскомъ — Черногорцы подаютъ число Османского войска на 180.000 мужа. И Бенатчане связались съ Турками. Стефанъ Малый выдавался за россійского Царя, и съ той причины домнивались Турки и Бенатчане що онъ отберетъ такъ однимъ якъ другимъ всѣ, подъ ихъ владѣніемъ находящіися сербскіи области. Для того впали они по взаимному уговору съ такъ огромною силою на Черную Гору; однакожь и теперь были побиты и оттягли съ великою потерою изъ поля жаркой битвы. Г. 1785, въ то время, когда Владыка Петръ I. пребывалъ въ Россіи, вдерлись они снова въ край черногорскій. Подкупивши грошми простый народъ на пограничіи, загнались ажь подъ Цетинье и спалили тамже монастырь. И тѣмъ разомъ не долго гостили они на Черной Горѣ; не пройшло три лѣтъ — а Владыка Петръ ударилъ съ Черногорцами согласно съ волею Россіи съ нѣсколько сторонъ на Турковъ и прогналъ ихъ за родимыи горы. Г. 1769 напалъ Махмутъ, баша Скадерскій, на Бердянъ (Горянъ), но былъ побѣжденый и самъ покрылся ранами. Тойже баша, который отторгнувшись отъ Султана, и преслѣдованый за то но не покоренный трема везирами, выступилъ по другій разъ противъ Черногорцамъ г. 1796 съ 34.000 мужа, однакожь Черногорцы — числомъ 5 — 6000 мужа — привели не преодолимое войско его на Лешкополѣ 22 октобрія въ бѣгство съ такимъ успѣхомъ, що и его самого поймали, тѣло его спалили и голову и саблю занесли въ Цетинье, где донынѣ крыются они во памятъ блестательной побѣды. Г. 1798 вознамѣрили Турки, немогше ничего сдѣлати оружіемъ, покорити Черную Гору лестію.
Прирекли они Черногорцамъ уступити Зету и Зетскіи города, если тіиже признаютъ надъ собою власть турецкого Султана и во знамя своего подданства отставлятъ ему 300.000 окъ (ока = 2½ австрійскихъ фунтовъ) волны. Владыка Петръ не хотѣлъ о предложеніи семъ ничего и чути, лише отослалъ Вуича, Поляка, который предложеніе оно принесъ отъ Султана, назадъ до Цариграда. Во время французской войны ударили Черногорцы по уговору и въ союзѣ съ Россіею на Турковъ въ Герцеговинѣ съ одной а на Французовъ въ Боцѣ Которской съ другой стороны, и выгнали послѣднихъ изъ Боки и съ Дубровницкого повѣта. Тотъ повѣтъ уступили они по заключенномъ мирѣ и на желаніе Царя Александра Австріи. Борьбы съ Французами яко и съ Турками были ужасны.
Г. 1824 въ Апрѣлѣ напалъ Боснійскій везиръ на Черную Гору, намѣряючи отторгнути отъ ней Морачу; былъ однакожь побѣжденъ. Г. 1829 заключили Турки съ Черногорцами уговоръ, яко съ независимымъ народомъ. О зависимости Черногорцевъ нема и найменьшого слѣду въ цѣлой ихъ исторіи. Они вели съ Турками г. 1832 войну, котору сами розпочали. Корысти не было тогда ніякой ни на одной ни на другой сторонѣ. Г. 1834 ударили на Жаблякъ, отняли Туркамъ двѣ пушки, крѣпость же саму отъ части розрушили. На одной съ тѣхъ пушокъ стоитъ написано: „Когда 1834 года побѣдоносныи Черногорцы на Жаблякъ ударили, плѣнили мене старшины[?] и привели на Цетинское поле.“ Г. 1842 боролись они съ Арбанасами, которы хотѣли завоевати Бѣлопавличи, но были поражены. Г. 1843[?] ишелъ Мостарскій везиръ Сточевичъ противъ Грахову, но Черногорцы стрѣтились съ нимъ на пути и принудили къ заключенію перемирья, по которому одна половина Грахова досталась Черногорцамъ а другая присоединена была къ Герцоговинѣ. Тогда отняли Турки два островы (Вранину и Лесандру) на Скадерскомъ озерѣ, которыи то островы были въ то время безъ сильной защиты. Упокоившійся передъ двома годы черногорскій Владыка Петръ Петровичъ Нѣгошъ не былъ въ состояніи ихъ назадъ отобрати.
Тутъ исчислили мы важнѣйшіи битвы между Черною Горою и Турками; про иныи меньшіи борьбы даже не вспоминаемъ, скажемъ только, що почти не было дня на Божіемъ свѣтѣ, абы не случилась якая битка между тими двома народами.
Извѣстія литературныя
— Ученый россійскій писатель г. В. М. Ундольскій открылъ въ одной старой книжцѣ старинную пѣснь, котору нарекъ: „Слово о великомъ князѣ Димитріи Ивановичѣ и братѣ его Владимирѣ, якъ побѣдили врага своего царя Мамая.“ Открытіе тое есть тѣмъ важнѣйше, понеже потверждаетъ подлинность „Слова о плъку Игоревѣ,“ сказано бо тамъ въ нѣсколько мѣстахъ о пѣсняхъ Бояна, который воспѣвалъ славу Игорю Рюриковичу, Владимиру Святославичу и Ярославу Владимировичу, князямъ Кіевскимъ, къ тому же многіи израженія и поговорки дуже сходственны съ израженіями „Слова о плъ. Игор.“ иногда даже слово въ слово тѣ же самыи. Ученый Бѣляевъ думаетъ, що новоизъобрѣтенная пѣснь сія принадлежитъ къ началу XV. столѣтія, когда битва на Куликовскихъ поляхъ была еще въ живой памяти.
Расписаніе лекцій Львовского Университета (Заключеніе)
(Заключеніе преподаваемыхъ предметовъ въ теченіи лѣтного полгодія 1853 въ Львовскомъ Университетѣ.)
41.) Практическіи упражненія относительно къ старинной исторіи въ филологично-историческомъ сѣменищѣ, тотъ же 3 часы.
42.) Высшую педагогику, именно о образованіи чувства и воли, заступ. учит. Малиновскій 2 часы.
б). Предметы математичніи и природописніи.
- Высшую мат. анализисъ, преподаетъ проф. др. Лемохъ 4 часовъ.
43.) Стихіи альгебры, тотъ же 4 часовъ.
45.) Физику експериментальную для учительскихъ кандидатовъ проф. др. Пьерре 3 часы.
46.) Общую ѳеорію силъ, дѣйствующихъ въ отворотномъ отношеніи квадрата розтояній, тотъ же 2 часы.
- О отношеніи науки діямагнетизма къ науцѣ о магнетизмѣ и електричности, приватный доцентъ др. Урбанскій 1½ часа.
48.) Исторію натуральную (цвѣтословіе), проф. Лобаржевскій 5 часовъ.
49.) Прогульки въ ботанической цѣли два разы въ недѣлю тотъ же.
50.) Исторію натураральну (звѣрословіе), проф. др. Шмидъ 5 часовъ.
51.) Практично зоологическіи упражненія, тотже 1 часъ (безплатно).
52.) Житіе звѣрей, тотъ же 1 часъ.
53.) Общую химію неорганическихъ существъ, проф. Плесъ 5 часовъ.
54.) Аналитическую химію, тотъ же 9 часовъ.
- Химію скотскихъ и человѣческихъ живностей, тотъ же 5 часовъ.
в) Предметы языкословніи.
56.) Греческую синтаксисъ, преподаетъ проф. др. Кергель 3 часы.
57.) Бесѣда Цицерона за Милономъ, тотъ же 2 часы (безплатно).
58.) Иліяду Гомера тотъ же 2 часы (безплатно).
59.) Югурту Салустія, тотъ же 2 часы совокупно съ выкладомъ наукъ филологическихъ яко упражненій филологично-исторического сѣменища, тотъ же 2 часы (безплатно).
60.) Нѣмецкій языкъ совокупно съ практическими упражненіями, проф. Глохъ 3 часы (безплатно).
61.) О Фаустѣ Гета ч. II, тотъ же 2 часы.
62.) Сровнательную грамматику руского языка, а именно видословіе, проф. Головацкій 1 часъ.
63.) Исторію руской словесности отъ XII до XVI вѣка, тотъ же 2 часы (безплатно).
64.) Ѳеорію поезіи и краснорѣч. тотъ же 2 ч.
- Приготовленіе къ практичной грамматицѣ еврейского языка, приватный доцентъ др. Игель 1 часъ.
66.) Изъясненіе книги Кусари, тотъ же 2 часы.
67.) Изъясненіе книги Іереміи, тотъ же 1 часъ.
Замѣчанія промысельныя и господарскія
— Теплолодь Ериксона. До сего времени употреблялись къ плавбѣ кромѣ обыкновенныхъ лодей, кораблей и пр. такожь паровыи лодии; но теперь прибудетъ къ тому же употребленію еще одинъ родъ корабля, о якомъ до сихъ поръ никому можетъ и не снилося; есть то новоизъобрѣтенная теплолодь Ериксона, который за движимую силу своей лоди употребилъ вмѣсто водной пары самъ только теплый воздухъ. Англійскіи Новины возвѣщаютъ, що дня 3 януарія отбылась первая, а 11 тогожь мѣсяца с. г. другая проба въ морской пристани мѣста Ню-Іорка, и обѣ повелись дуже хорошо. Мы подаемъ тутъ Ч. читателямъ нашимъ о новомъ изъобрѣтеніи семъ столько изъясненій, сколько самы знаемъ. И такъ, движимою силою оной лоди есть розогрѣтый воздухъ. О дѣлательности тойже силы можемъ и въ кождой хатѣ найочевиднѣйше пересвѣдчитися. Если возьмемъ полунадутый свинскій мѣхуръ (пухиръ) завяжемъ и положимъ на теплой печи; увидимъ не задолго, що мѣхуръ надулся; если же полежитъ тамъ долше то иногда и пукне. То справляетъ воздухъ, черезъ теплоту въ высшей степени розтягнутый и напятый.
Для движенія лоди или машинъ употребляетъ и Ериксонъ туюже силу теплого воздуха, при чемъ не только двѣ третины дровъ можно защадити, но и отстраняется совсѣмъ оно небезпеченство, якое иногда случается при паровыхъ котлахъ, се есть: розрывъ тыхъ же котловъ. До сего времени не могли паровыи лоди пускатися въ путь на великій „Тихій океанъ,“ понеже не могли брати съ собою столько угля, сколько нужно было употребити, абы доплынути до найблизшого мѣстца на суши; но теплолодь Ериксона наберетъ столько палива, що можетъ безъ отпочинку изъ Англіи плысти до 5 части свѣта, до Австраліи. Сія теплолодь есть 250 стопъ долгая, 40 стопъ широка, 26 глубока и унесетъ 38,000 нашихъ центнаровъ. Она переплыветъ въ теченіи одного часа 9 — 10 миль противъ вѣтру, и скорость тая дастся побольшити черезъ поднесеніе теплоты. Найзамѣчательнѣйшая часть машины есть такъ званный регенераторъ, т. е. оная часть, где теплый воздухъ, по исполненіи своего содѣйствія, охоложается. Состоитъ онъ изъ 200 тоненькихъ, дротяныхъ сѣточокъ, сложеныхъ одна по надъ другою. Дротики тыхъ сѣточокъ суть такъ тоненьки, що въ цѣломъ регенераторѣ находится ихъ 100 миліоновъ. Тутъ, середъ дротяныхъ сѣточокъ охолодится теплый воздухъ якъ найскорше, що для порушенія машины конечно есть нужно. — Одинъ изъ найславнѣйшихъ испытателей природы нынѣшного вѣка, г. Морсе, изъобрѣтатель чудовныхъ електрическихъ телеграфовъ, присутствовавшій онымъ пробамъ, сказалъ при томъ случаю, що отъ изъобрѣтенія книгопечатанія онъ незнаетъ памятнѣйшого вынайденія для добра человѣчества, якъ теплолодь Ериксона.
— Великое вниманіе обратили на себе въ Англіи новыи електрическіи палицы, которыи продаются въ тамошнихъ купеческихъ лавкахъ. Тіи палицы содержатъ въ себѣ гальваническую машинку, и если однимъ концемъ ударятся о якое твердое тѣло, на пр. о камень, выдаютъ они изъ себе ясное, далеко сягающое свѣтло, и такъ употреблены быти могутъ въ ночи не только для подпоры и охороны, но такожь яко лятарни.
Всячина
— Замѣчанія достойно есть оно согласіе датъ современной исторіи, що изъ владѣющихъ нынѣ въ Европѣ трехъ Царей, кождый вступилъ на престолъ державный дня 2 Декембрія. Такъ Царь Николай, вошелъ на престолъ 2 Декембря, передъ 27 лѣты, нашъ всемилостивѣйшій Цѣсарь Францъ Іосифъ тогоже дня передъ 4 лѣты, а Цѣсарь Л. Наполеонъ тогоже дня минувшого года.
— Въ г. 1852, спотребовано въ цѣлой Австріи: табаки 64,712 центнаровъ (!), тютюну 504,437 центнар., сигаровъ австр. 635,783,648 штукъ, сигаровъ заграничныхъ 9,060,005 штукъ. Табаки найбольше употребляютъ въ Тиролю, тютюну найбольше въ Солноградѣ, сигаровъ въ нижнихъ Ракусяхъ и въ Терстѣ. Найменьше табаки уживаютъ въ Уграхъ и въ сосѣднихъ краяхъ въ Семиградѣ, на Буковинѣ и Шлезску, тютюну найменьше въ Венецкомъ королевствѣ. Наша Галичина всего употребляетъ въ середной мѣрѣ.
— Въ волнахъ американской рѣки Миссисипи утонуло въ теченіи минувшого года семдесять осемъ паровыхъ кораблей! При случаю майже кождого затопленія погибло по нѣсколько людей! Такая неосторожность случается только въ Америцѣ, где якъ извѣстно всѣ паровыи машины имѣютъ въ два и три разы большую скорость нежь въ Европѣ.
— Просторонь города Лондина обоймаетъ с. г. уже 114 квадратовыхъ англійскихъ миль. По новѣйшимъ изслѣдованіямъ обоймали старинныи города Вавилонъ и Ниниве первое 225, второе 216 квадрат. англ. миль простороня. Такимъ дѣломъ были они почти въ два разы такъ великіи якъ Лондинъ!
— Въ г. 1853 отбудутся въ Россіи слѣдующіи торжественныи рочницы: 150 лѣтная во память заведенія флоты на Балтицкомъ морю г. 1703 — и заложенія Петербурга, 16 мая 1703 г. — 100 лѣтная рочница уничтоженія внутренныхъ цлъ[?] и пошлинныхъ коморъ въ росс. державѣ, 20 грудня 1753 г. — 50 лѣтная во память оглашенія новыхъ статутовъ царской академіи наукъ 25 липца 1803 г. — Первого путешествія вокругъ свѣта Россіянами предпріятого въ 1803 г. — Заведенія института св. Катарины въ Москвѣ, 1803 г. — Присовокупленія Мингреліи къ Царству 2 грудня 1803 г. — 25 лѣтная заключенія мира съ Персіею въ Туркманчаю 10 лютого 1828, въ слѣдствіе которого Ханаты Еривану и Нахичевану присовокупленыи зостали до Россіи. — Заведенія высшого института педагогичного 30 вересня 1828. —
ИСПРАВЛЕНІЕ.
Въ 3мъ числѣ Зоры Галицкой случилась на сторонѣ 33 въ 20 рядку ошибка, котору исправити, просимъ вмѣсто „сказала Амалія“ на „сказала Наталія.“
(Слѣдуетъ Прилога Поученій Церковныхъ Число 4.)
Примечания
Ту пригадуемъ замѣчательныи слова Бандке: „Дай Боже, щобы Словено-церковное нарѣчіе якъ первый или по крайной мѣрѣ древнѣйшій намъ извѣстный источникъ Словенского языка, было изучаемо всѣми народами Словенскими, — хотя не ради высшого ученого образованія, но ради сохраненія Словенской народности, для того щобы намъ неотатаритися, неотуречитися, для того щобы неотпасти отъ общого источника народности, который не изсякъ не смотря на бури десятовѣковыи.“
К тексту