Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Число 6. (25) Марта 6. Цвѣтня 1853 - Оригинал

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Оригинал. Комплект неполный; границы пропусков сохранены.

Слава во Вышнихъ Богу!

Стихъ, во память совершенного выздоровленія Его Величества нашего Цѣсаря Францъ Іосифа.

Слава во Вышнихъ Богу слава!
Веселіе странѣ родной!
Благоволенье и покой
Тебѣ, Австрійская держава!

Нашъ юный Цѣсарь, нашъ Владѣтель
Сновь мощный, крѣпкій и здоровъ;
И съ Нимъ владѣетъ миръ, любовь
И благочесть, и добродѣтель.

О дай Ему, Всевышній Боже!
Во многи лѣта сильну власть;
А всѣхъ враговъ и всю напасть
Ты розжени на бездорожье.

И дай Ему всю мощь правленья,
Здоровье, крѣпость юныхъ силъ,
И славу, щобъ вовѣкъ прослылъ
Усердіемъ благоволенья!

А мы и вся Его держава
Молитись будемъ всякій часъ:
„Помиловалъ Всевышній насъ,
Слава во Вышнихъ Богу слава!“

Б. А. Д.

О начаткахъ перваго Епископства въ Галицко-русскомъ княжествѣ

Начатки7 перваго Епископства въ отечествѣ нашемъ совпадаютъ почти съ началомъ основанія Перемышельско-Галицкаго Княжества, для того скажемъ здѣсь нѣсколько словъ о первоначальномъ образованіи того отдѣльнаго государства, составляющаго нынѣ большую часть Королевствъ Галиціи и Владимиріи. Первый зародышь упомянутой державы состоялъ исперва изъ Перемышля, Червеня и другихъ городовъ, сего достоянія Св. Владиміра (981), и принадлежалъ ко Владиміро-Волынской области. Такъ городъ Владиміръ, какъ и находящаяся въ немъ Епископія была основана Св. Владиміромъ, въ второй половинѣ X. столѣтія и, естьли станемъ вѣрити позднѣйшимъ преданіямъ, самъ сей Равноапостольный князь, во сопровожденіи двухъ Епископовъ, отправляясь къ берегамъ Днѣстра, очистилъ водою Св. купели Христовой всю южнозападную нашу Русь. Преподобный Несторъ разсказавъ подробно крещеніе Князя Владиміра, не говоритъ намъ ничего съ обстоятельностью о крещеніи земли русской, ограничиваясь однимъ замѣчаніемъ общимъ: „и нача (Владиміръ) ставити по градамъ церкви и попы и люди на крещенье приводити по всѣмъ градомъ и селомъ“ (Лавр. Лѣт. 83).

Съ временъ просвѣщенія земли нашей свѣтомъ Евангелія Христова, подчинялась она духовному вѣдомству Владимірскихъ Святителей, пока съ разширеніемъ предѣловъ нашего отечества и умноженіемъ послѣдователей Христовыхъ въ немъ, не явилась потреба отдѣльнаго, мѣстнаго Епископства. Въ городѣ Владимірѣ, какъ княжеской и Святительской столицѣ, исперва господствовали сыновья Св. Владиміра Всеволодъ, Святославъ, убитый окаяннымъ Святополкомъ, за котораго господствованія заняты были Червенскіе города Болеславомъ Храбрымъ, но Владиміровичи Ярославъ и Мстиславъ присоединили ихъ снова съ русскою державою (1031 г.) Послѣ кончины В. К. Ярослава (1054) достался Владиміръ на долю младшаго сына его Игоря, который потомъ посажденъ былъ братьями своими въ Смоленскъ, упраздненный смертью Вячеслава (1057). Ростиславъ сынъ старшаго Ярославича, Владиміра князя Новгородскаго (скон. 1052), въ слѣдствіе преждевременной смерти отца, не могъ быти сонаслѣдникомъ съ дядьми, которые однако послѣ перевода Игоря въ Смоленскъ дали ему городъ Владиміръ. Тойто князь Ростиславъ былъ славнымъ родоначальникомъ первыхъ нашихъ Перемышельскихъ, Теребовельскихъ и на конецъ Галицкихъ Князей. Но Ростиславъ, недовольствуясь данною себѣ дядьями волостью, покинулъ семейство во Владимірѣ и бѣжалъ въ Тмуторокань въ 1064. году. Городъ Владиміръ оставался теперь въ посѣданіи его дѣтей: Рюрика, Володаря и Василька, подъ покровительствомъ Вк. Изяслава и Святослава, до 1078 года; первый изъ нихъ вывелъ даже князя Олега Святославича изъ Владиміра, когда онъ хотѣлъ завладнути упомянутымъ городомъ. По кончинѣ В. князя Изяслава, принявъ старшинство въ русской землѣ, братъ его Всеволодъ, и распоряжая въ ней, отдалъ онъ Владиміро-Волынскую область племяннику своему Ярополку Изяславичу съ придачею Турова (1078), что было поводомъ къ долгимъ усобицамъ: ибо такимъ образомъ Вк. Всеволодъ лишилъ наслѣдства такъ трехъ нашихъ Ростиславичей, какъ Игоревичей, Давида съ братомъ, которы всѣ видѣли въ Владимірской волости свою отчину. Ростиславичи изключены изъ Владиміра, поселились теперь въ Перемышлѣ, и можетъ быти, что самъ даже Вк. Всеволодъ, надѣляя Ярополка Владиміромъ, отступилъ имъ Перемышельскую волость, награждая новаго Владимірскаго князя, за тотъ убытокъ на югозападѣ, съ востока придачею города Турова. Сидя въ Перемышлѣ, ожидали Ростиславичи только надобнаго времени къ отысканію своей отчины, и пользуясь отсутствіемъ князя Ярополка, бывшаго въ Кіевѣ у дяди; отняли у него городъ Владиміръ (1084 г.): но В. князь послалъ на нихъ сына своего Владиміра Мономаха, который опять возвратилъ Ярополку отнятый ему городъ. Ярополкъ Изяславичъ однако не княжилъ долго въ Владимірѣ, ибо В. князь Всеволодъ, надѣливши теперь Давида Игоревича Волынскимъ городомъ Дорогобужемъ, чтобы онъ не безпокоилъ греческую торговлю, озлобилъ тимъ поступкомъ Ярополка, видѣвшаго въ томъ намѣреніе Всеволода, уменьшенія его Владиміро-Волынской волости (Лавр. Лѣт. 88. Кенигсб. Лѣт. 128); и когда Ярополкъ стался вооружати противъ В. князя, Всеволодъ отправилъ снова сына своего Мономаха противъ нему. Ярополкъ бѣжалъ въ Польшу, а Мономахъ отдалъ Владиміръ Давиду Игоревичу (Лавр. Лѣт. 88). Изгнанный Волынскій князь увидѣвъ, что отъ Польши, ослабленной внутренними волненіями, ожидати ничего, примирился съ В. княземъ и Мономахъ въ имени отца своего возвратилъ Ярополку Владиміръ. Съ примиреніемъ Ярополка съ дядею рушились надежды Ростиславичей и Давида Игоревича; ибо первые не могли быти спокойны въ городахъ Червенскихъ, видя союзника Польши снова на Владимірскомъ столѣ, который Давидъ принужденъ былъ уступати Ярополку. Но они не гнушались теперь злодѣйствомъ освободитися отъ Ярополка: на дорозѣ отъ Владиміра къ Звенигороду (нынѣ деревня Бережанскаго округа) несчастный князь пораженъ убійцею, который убѣжалъ въ Перемышль къ Рюрику Ростиславичу (1086). В. князь не хотѣлъ оставити сего братоубійства безъ наказанія, и ходилъ еще сего года на Рюрика къ Перемышлю, но походъ его кончился на ничѣмъ (Лавр. Лѣт. 89): Ростиславичи остались въ Червенскихъ городахъ, а Давидъ сталъ опять княжити въ Владимірѣ.

Такимъ образомъ подѣлили Ростиславичи съ Давидомъ Игоревичемъ прежнюю Владиміро-Волынскую волость, на два отдѣльныя княжества, съ столицами Владиміромъ и Перемышлемъ.

Послѣ кончины Перемышельскаго князя Рюрика (1092) раздѣлились оставшіеся братья его Червенскими городами, — Володарь сталъ княжити въ Перемышлѣ, а Василько въ Теребовли, которые города призналъ за ними В. князь Всеволодъ послѣднимъ своимъ распоряженіемъ (1093). На основаніи того же великокняжескаго Всеволодова распоряженія, на первомъ съѣздѣ въ городѣ Любечѣ, собравшіеся князья съ общаго согласія, утвердили за Володаремъ Перемышль, а за Василькомъ Теребовль (1097). Мужественный Володарь, даже послѣ ослѣпленія Василька, и оттуда произшедшей усобицы за Владимірскую волость, а оконченной на съѣздѣ въ Витичевѣ (1101), удержалъ за собою Перемышль и Теребовль, вопреки рѣшенію соединенныхъ князей: но Владиміръ былъ отнятъ у Давида Игоревича, какъ виновника всѣхъ тихъ смутъ и ослѣпленія Василька, и достался Ярославу сыну В. князя Святополка. Неспокойный Ярославъ, по смерти отца своего, былъ изгнанъ изъ Владиміра Ростиславичами и В. княземъ Мономахомъ, который исперва посадилъ въ немъ сына своего Романа зятя Володаря, а по кончинѣ его другаго сына Андрея (1118). Поляки покровительствуя, убѣгшаго къ нимъ Ярослава, возбудили на себя нелюбіе В. князя Мономаха, отправившаго сына своего Андрея изъ Владиміра воевати Польское порубежіе (1120). Въ слѣдующемъ году явился снова Ярославъ съ Польскою помощью подъ Червенемъ, но былъ отраженъ. Въ такихъ обстоятельствахъ не могши ничего взяти силою, рѣшились Поляки дѣйствовати лукавствомъ противъ заклятыхъ своихъ враговъ — Ростиславичей: Володарь былъ схваченъ тайно и уведенъ въ плѣнъ въ Польшу (1122), а Князь Василько долженъ былъ истощити почти всю казну Перемышельскую, чтобы выкупити плѣненнаго своего брата. Въ 1123 году, Ростиславичи выступили еще въ послѣдній разъ, принуждены своимъ положеніемъ, съ войсками Венгерскаго и Польскаго Государей, на помощь Ярославу добывати Владимірскаго стола, но когда Ярославъ былъ убитъ подъ стѣнами Владиміра, выскочившими изъ засади двума Поляками, союзники его, не имѣя уже болѣе цѣли, примирились съ Андреемъ и возвратились домой (Ипат. Лѣт. 9).

Скоро потомъ преставились Володарь и Василько Ростиславичи (1124), оставивъ потомству своему никѣмъ уже неоспориваемо право наслѣдія владѣемыхъ ими областей. Самый славнѣйшій изъ сыновей ихъ былъ старшій Володаревичъ — Владиміръ или Владимірко, по своему характеру, совершенно въ уровень своему затруднительному положенію. Окруженный со всѣхъ сторонъ сосѣдами, гораздо сильнѣйшими его, далеко отошедшій отъ господствующихъ линій на Руси, Владимірко только въ необыкновенной изворотливости, хитрости, неразбираніи средствъ, игрѣ договорами и клятвами видѣлъ свое спасеніе и силу. Со временъ Владимірка становится исторія нашего отечества уже яснѣе и опредѣлительнѣе, особенно, когда по смерти двоюроднаго брата своего, Іоанна князя Теребовельскаго (1141), мужественный Владимірко, соединилъ въ одно государственное тѣло всѣ три подчиненныя себѣ области т. е. Перемышельскую, Звенигородскую и Теребовельскую, избирая для онаго Галичъ на рѣцѣ Днѣстрѣ, столичнымъ городомъ. И такъ стался Владимірко первымъ настоящимъ Галицкимъ Государемъ, государствуя почти независимо, въ сравненіи съ прочими русскими князями, надъ довольно пространнымъ Государствомъ, т. е. отъ горъ Карпатскихъ и рѣки Дунайца ко верховьямъ обоихъ Буговъ, а на югъ даже до устья Серета и Прута. И такую обширную укрѣпленную державу оставилъ Владимірко сыну своему и единственному наслѣднику, знаменитому Ярославу Осмомыслу, о которомъ воспѣлъ пѣвецъ о полку Игоревѣ: что онъ, сидя на златокованномъ престолѣ, загородилъ путь (Венгерскому) королю, отворяетъ врата Кіеву, и кидая тяжести чрезъ облака, правитъ суды даже до Дуная!

На томъ окончиваю я мой краткій очеркъ основанія и возвращенія Галицкаго княжества дозволивъ себѣ какое отступленіе отъ предмета единственно для лучшаго его изъясненія.

(Продолженіе слѣдуетъ)

Отецъ Игнатій

рускій приходникъ изъ Соломянки.

Повѣсть, нимъ самымъ написанна.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Второе посѣщеніе Пана Долинского забило совсѣмъ голову моей Наталіи. Похвалы, якіи наслухалась она то отъ него самого, то отъ его сестрѣницъ льстили ей самолюбію, которое якъ ствержено опытомъ у дѣвчатъ бываетъ въ большей степени, чѣмъ у молодцевъ. Примется ли она за яку роботу, все то не идетъ во складъ; пойдетъ ли въ огородъ, то все задуманна, що и не слышитъ, когда ю кличутъ до стола. Таково безъумное состояніе ей погоршилось еще, когда однажды заблукалась къ намъ знахарка-Цыганка, котора выворожила ей, що не пройдетъ годъ а она выдастся за Дѣдича. Къ тому стало все село говорити про любовь Вельможного Пана къ моей Наталіи. И такъ она влюбилась; — а менѣ сердце рвалось; бо видѣлъ всю пропасть, яка ей загрожала, а не могъ ю, ни жену мою о томъ удостовѣрити. У нихъ былъ преобладающимъ несчастливый нравъ: руская легковѣрность! Признаюсь, довѣрчивъ былъ и я, но не въ такъ высокой степени, и долговременныи опыты научили мене яко тако познавати людей по словамъ ихъ или обхожденію. Одною потѣхою было для мене то, що отъ нѣякого времени сталъ частѣйше посѣщати насъ веселый сосѣдъ изъ Верховинки съ своею родиною и знакомыми молодцами. Хотя моя Наталія принимала сердечныи израженія юного Подолянина съ нѣкимъ хладнокровіемъ; но онъ не терялъ отваги, и оказывалъ ей все больше и больше наклонности.

Сближался день св. Петра и Павла, и честный сосѣдъ изъ Верховинки запросилъ насъ всѣхъ — не исключая и Пана Раевича — до себе на праздникъ. Мои дѣвчата готовились къ празднику цѣлу недѣлю, бо довѣдались, що будетъ тамъ и Панъ Долинскій съ своимъ дворомъ. Въ панахиду св. Первоапостоловъ пріѣхалъ и нашъ любезный сынъ Романъ, совершившій тогда гимназіяльныи клясы, изъ Львова на вакаціи. Изъ того была радость велика: разъ понеже привезъ онъ намъ письмо отъ Льва, во вторыхъ, понеже въ нашихъ сторонахъ былъ обычай такій, що приходники съѣзжались на праздники къ сосѣдамъ съ цѣлою родиною. У мене недоставало вправдѣ найстаршого сына Льва, но тотъ былъ уже тогда на своимъ. Писалъ онъ къ намъ, що заѣхалъ на мѣстце своего учительского дѣйствованія въ Угорщинѣ здоровъ и все ведется тамъ ему счастливо, и только тужно въ сердцѣ за родиною и Панною Юліею.

Другого дня по свершеніи священныхъ обрядовъ въ нашей церквѣ поѣхали мы двома бричками на праздникъ до Верховинки. Панъ Раевичъ сопутствовалъ намъ на своимъ ворономъ. Въ Верховинцѣ застали мы численное собраніе гостей: въ большей части священники съ своими родинами, съ которыми честная хозяйка вскорѣ насъ познакомила. Столъ былъ уже накрытый, ждано только еще на Пана Долинского. Межь тѣмъ забавлялись мы розговорами преимущественно о сеголѣтномъ урожаѣ. О трехъ часахъ по полудни наѣхали наконецъ Панъ Долинскій и его сестрѣнницы. Обѣдъ былъ весьма вкусный и тревалъ около полтора часа. Во время обѣда болтали дворскіи дамы про всякую всячину, и не давали даже прійти къ бесѣдѣ старшимъ, достойнѣйшимъ лицамъ. Иногда только прерывалъ щебетанье ихъ Панъ Раевичъ, который одинъ осмѣлялся приличнымъ образомъ противорѣчити нѣкоторымъ ихъ ложнымъ вѣстямъ или понятіямъ. Однажды протялъ онъ имъ дуже рѣзко за то, понеже высмѣвали нѣку вельми благорозумную и всему обществу изъ добрыхъ дѣлъ извѣстную Графиню, будь то она по цѣлымъ днямъ такъ прилѣжно читаетъ въ набожныхъ книгахъ, що ажь ослѣпла, и хотя не стара, а уже не обходится безъ окуляровъ, въ которыхъ женщинѣ дуже не пристойно.

„Пристойно, иль не пристойно,“ сказалъ Раевичъ, „а таки лучше женщинѣ читати хоть бы на ослѣпъ священныи книги, чѣмъ клеветати на побожныхъ.“

Дворскіи дамы попекли раки и замолкли, якъ бы ихъ не стало. Изъ лицъ многихъ вычиталъ я при той способности, що дуже возмутились противъ дерзости Раевича; но мужчины радовались въ духу надъ тою его побѣдою.

Панъ Долинскій, желая укореніе своихъ сродницъ залагодити, сталъ хвалити честного господаря дому за доброе угорское вино; но узрѣвши при томъ, що я выпорожнилъ свой стаканъ вина, сказалъ съ насмѣшкою: „Панъ Отецъ изъ Соломянки хорошо знаетъ подданыхъ моихъ отводити отъ горѣлки; но не смотря на то, самъ душкомъ испиваетъ стаканъ доброго вина.“

Принимая то за жартъ, отвѣтилъ я, що не отводилъ бы такъ усильно, кобы прихожане мои столько же пили горѣлки, сколько я пью меду или вина. Честный додалъ къ тому, що доброе вино не мутитъ голову якъ простая горѣлка; оно только розгрѣваетъ сердце, которое, по его мнѣнію, чѣмъ теплѣйше, тѣмъ лучше.

„Признаюсь,“ сказалъ потомъ Панъ Долинскій, „що вовсе не понимаю, для чего священники, особливо рускіи, съ такою ревностію отводятъ хлопа отъ напитковъ; когда правду сказавши они самы на томъ много страдаютъ.“

„Яко,“ спросилъ я, „священники страдаютъ, если стадо ихъ живетъ по тверезому; если неблагонравныи люди устаютъ злодѣяти? Таже Господь Богъ радуется надъ кающимся грѣшникомъ, и чемужь намъ не радоватися надъ сокрушеннымъ сердцемъ нашего брата?“

„Высоко оцѣняю ваши слова, благородный Отче!“ сказалъ Панъ Долинскій, „и совсѣмъ съ ними соглашаюсь; но таки потребно уважати и на себе. Поки хлопы пили, были добрыи времена; были достатки у Пана и у священника; теперь хлопы перестаютъ пити, и всѣ нарекаютъ на злыи часы. Откуду то происходитъ? ото, простый хлопъ, когда устаетъ пити, незная, и для того и не требуя ніякихъ выгодъ житія, стается скупцемъ, и гроши скрываетъ въ землю: уже наслухался я повѣстей о такихъ хлопахъ, которыи присягая на воздержанность, присягали за разомъ себѣ въ душѣ, излишніи гроши въ земли закопати; и отъ, тѣхъ ради позакопыванныхъ грошей для другихъ бѣда и злыи часы! Инакше было, когда хлопы пили; тогда не скупили они ни для Пана, ни для Пана-Отца, ни для корчмаря, который такожь потребуетъ жити. Сердца ихъ были теплѣйшими, — а що жь лучшого въ свѣтѣ, если не теплое сердце, якъ сказалъ милый нашъ господарь, въ егоже здоровіе за то пью сію чашу, и кто его любитъ, выпьетъ со мною!“

Всѣ гости поднеслись изъ мѣстъ и пили во здоровіе господаря, который поблагодаривши ихъ за то красненько, сталъ говорити о погодѣ, желая тѣмъ дѣломъ запобѣгчи моему отвѣту на безъсмысленныи слова Пана Долинского. Было то въ прочемъ розумно съ его стороны, бо моимъ отвѣтомъ былъ бы можетъ розсердился Панъ Долинскій, отъ того возстала бы соперечка, можетъ и сварня великая, и такъ нынѣшній праздникъ закончилъ бы ся былъ не весело. Съ той только причины не перебивалъ я уже болтаній Пана Долинского, и тойже политики держался любимый другъ нашъ Раевичъ.

Однакожь передъ концемъ обѣда не смогъ я воздержати языкъ свой отъ нѣсколько терпкихъ словъ, вымѣренныхъ противъ мнѣнію Пана Долинского, по которому хлопъ сотворенъ нѣяко на тое, дабы робилъ панщину а иногда въ свободнѣйшое время дабы пилъ горѣлку. На счастье, мое опроверженіе перервалъ снова честный господарь, который поднесшись изъ мѣстца сталъ въ голосъ говорити пообѣднюю молитву, по совершеніи которой рускіи молодцы пѣли всѣмъ гостямъ „Многая лѣта.“

Послѣ обѣда выйшли гости на прохладу въ садъ, где молодыи люди подъ тѣнью старинныхъ орѣховъ забавлялись въ пташка; мы же старшіи позасѣдавши на лавкахъ подъ липами, розсказывали себѣ поочередно милыи жизни нашей приключенія. И такъ солодко было намъ — тамъ подъ липами — слухати любопытныи розсказы нашихъ содруговъ, и глядѣти при томъ на веселую дѣтей нашихъ игру.

Къ вечеру сойшлись всѣ гости въ покояхъ, и тутъ роздѣлились они снова: старшіи позасѣдали въ двохъ прибочныхъ покояхъ, одни до картъ, другіи ради продолженія дружескихъ розговоровъ; молодыи же люди пустились въ первой, довольно просторонной комнатѣ въ пляску. Старшіи женщины сидѣли въ той же комнатѣ на боку и присматривались скочному мазурку. Иногда подходилъ и я къ плясающимъ, абы приглядатися: бо якъ сказалъ, люблю гудьбу но не менѣе и танецъ. Въ первой парѣ плясалъ Панъ Долинскій съ моею Наталіею, въ другой съ Амаліею молодый Подолянинъ. Всѣ подивляли легкое и невынужденное уложеніе моихъ дочерей, которыи учились плясати отъ тетки Ярославы. Моя Тетьяна прибрала по той причинѣ видъ тріумфальный, особливо когда даже дворскія дамы хвалити стали пляску Наталіи. Послѣ кождого танцу бавились они въ яковую игру; первая была въ Пана Пастора; и понеже жену мою одноголосно избрано Пасторовою, такъ принудили и мене къ той игрѣ и поручили званіе Пастора. Потомъ наступила снова пляска и снова игра, и такъ дальше.

Не стану пространно описывати розличныи забавы, якіи обыкновенно бываютъ въ рускіи праздники; скажу только, що всѣ убавились до воли, и исключая нѣкоторыи непріятности, якіи произошли съ причины не добранныхъ къ намъ дворскихъ гостей, праздникъ у моего сосѣда отбылся съ найлучшимъ успѣхомъ. Найбольше подобалось менѣ, що межи гостьми преобладалъ истинно рускій нравъ: радушіе и нелживая откровенность.

Уже поздно въ ночь розъѣзжались гости во свояси веселы и весьма удоволены.

ГЛАВА ОДИНАДЦЯТАЯ.

О празднику семъ было черезъ нѣсколько дней много у насъ бесѣды. Жена и Наталія укоряли Раевича за его смѣлость, съ якою выступалъ противъ достойнымъ дамамъ. Съ тѣхъ поръ перестали они его такъ любити и перемѣнили совершенно судъ свой о бѣдномъ молодцу, которого теперь называли по просту грубіяномъ.

Досталось и менѣ отъ нихъ не мало ударовъ; но я не уважалъ на тое, только уходилъ съ Романомъ моимъ где либо въ уединеніе и забавлялся съ нимъ розговорами о розличныхъ предметахъ. Я пересвѣдчился, що знанія его были далеко большіи якъ были мои въ его вѣку. Особливо зналъ онъ хорошо розсказывати о нѣмецкой литературѣ, изъ которой — правду скажу — не читалъ я больше, кромѣ сочиненій Шиллера, Гете и нѣсколькихъ лучшихъ историковъ, занимавшихся достопамятностями Словенщины, по тому розсказы его были для мене весьма любопытны и даже поучительны.

Иногда читалъ онъ менѣ свои собственныи поетическіи сочиненія въ нѣмецкомъ языцѣ, и особливо подобалось менѣ описаніе села и мирной сельской природы, въ которомъ то описаніи видѣлъ я образъ Романовки, колыбели моего Романка, где онъ прожилъ дѣтинныи свои лѣта; где ребенкомъ бѣгалъ по тучныхъ полонинамъ, а вслушиваясь въ сумныи напѣвы верховинцевъ, вырѣзывалъ изъ вербовой коры свирѣлку и выгрывалъ на ней, що уловилъ слухомъ, или що истекало изъ собственного сердца. Я искренно полюбилъ поетическую его душу; но сколь опечалился, когда подумалъ, що може и онъ пойдетъ во слѣды Раевича, що можетъ и онъ пристрастно предастся безплоднымъ мечтаніямъ, и наконецъ будетъ съ него — жалкое созданіе: рускій поетъ въ Галичинѣ!...

Боязнь о будущую судьбу моего сына побольшилась съ тѣхъ поръ, отколь Раевичъ сталъ снова частѣйше къ намъ загощати. Уже за первою встрѣчею прильгнулъ сынъ мой къ Раевичу якъ дитя къ грудямъ матери. Хотя Раевичъ укорялъ его за нѣмецкіи стихи, которы по его мнѣнію надто посредственны, и въ сравненіи съ меньшими даже поетами высокоумной Германіи не удостоились бы нынѣ ни малѣйшого вниманія; то Романъ мой уважалъ сперва укоренія тіи несправедливыми, потомъ же откровенно призналъ ничтожество нѣмецкихъ своихъ рифмовъ.

„У Нѣмцевъ,“ говорилъ однажды Раевичъ, „естъ всего вдоволь: и любомудрецовъ, и богослововъ, и историковъ, и поетовъ; къ тому же поетовъ такихъ, съ якими едва сровнатись могутъ пѣвцы Великой Британіи. Но що у насъ Словенъ? Колляровъ, Пушкиновъ, Гундуличевъ, Мицкевичевъ не много. Такъ лучше тебѣ, молодый орле!“ рекъ онъ къ моему сыну, пожавши руку его сердечно, „лучше парити въ воздухахъ по надъ рускою землею, лучше ударити въ гусль Бояню! то гусль многозвучна, гусль родима, и не измѣнитъ истинному вдохновенію Русина! Тамта чужда, и только съ трудомъ къ ней привыкнешь; тая своя, и для своихъ на ней заиграешь!“

Тіи слова убѣдили моего Романа, онъ предалъ нѣмецкіи свои сочиненія всесожженію, и сталъ читати Колларову „Дочь Славы“ котору подарилъ ему Раевичъ. И такъ сынъ мой осталъ поетомъ, перемѣнивши только направленіе свое касательно народности.

На счастье, отъ того времени, якъ они подружились, не замѣчалъ я въ Раевичу того пристрастія къ моей Амаліи; кажется, онъ потерялъ — послѣ столь многихъ, терпкихъ противъ нему моихъ израженій — всю надежду на ей руку, и занимался исключительно дружбою съ моимъ сыномъ. Но за то овладѣла Амаліею глубокая тоска. Иногда пріѣдетъ Раевичъ со всходомъ солнца и поздоровкавшись только съ нами уходитъ съ Романомъ въ долину, и тамъ будь помагаютъ они нашимъ роботникамъ, будь идутъ въ гущи поблизкого лѣса — и не возвращаютъ скорше, якъ надъ вечеромъ; а межь тѣмъ моя Амалія скучаетъ цѣлый день за милымъ гостемъ, — наконецъ узритъ его на часъ передъ западомъ солнца только на то, щобы чѣмъ скорше снова попращатися. Ей состояніе въ то время было жалкое: но я утѣшался надеждою, що оказанное къ ней хладнокровіе Раевича приведетъ ю само тѣмъ скорше на розумную думку.

Наталія во преки сталась отъ Верховинецкого праздника далеко веселѣйшею. Панъ Долинскій бывалъ у насъ будь самъ, будь съ сестрѣницами почти всякую недѣлю, и съ тѣхъ поръ перемѣнилъ даже свое обхожденіе. Къ Наталіи оказывалъ онъ всегда тіиже самыи любовныи чувства; а относительно ко мнѣ смѣнилъ онъ свой сварливый нравъ и соглашался съ кождымъ моимъ мнѣніемъ. Иногда говорилъ онъ такъ соотвѣтно моимъ помышленіямъ, що почти вѣрилъ я въ метаморфозу человѣчества. Однакожь не забывалъ я при томъ, що тѣмъ именно прельщеніемъ ставался онъ для насъ чѣмъ разъ опаснѣйшимъ. Мимо того, жена моя утверждала упорно, будь то Панъ Долинскій никогда не былъ сварливый, но всегда пріятный; будь то теперь онъ еще пріятнѣйшій къ намъ, понеже, якъ видно, рѣшился направду думати о нашей Наталіи. Наталія же убѣждена цѣлко уже о своемъ тріумфѣ, перестала тосковати и повеселѣла значительно. Только когда кто нибудь вспомнулъ въ присутствіи ей про Панну Юлію, она мѣшалась, и принимала видъ дуже печальный. То мене возмущало, видѣлъ бо въ семъ ревнованіе дѣвственного сердца. Ревнованіе же таково уважалъ я за великій порокъ, за недоброжелательство для другихъ. И у моей дочери замѣтилъ я тотъ порокъ; — якъ болестно для родительского сердца! — Но такъ ли, кажется, созданы мы люди: — въ юности былъ и я ревнивъ; и менѣ былъ когдато другъ молодой жены моей недру-

Примечания

  1. На желаніе вспом. Автора умѣщаемъ сію статію безъ всякой отмѣны. Понеже прибыло многихъ пренумерантовъ новыхъ, которы не имѣютъ Зори изъ минувшого года, того ради для цѣлости начинаемъ отъ отдѣльного параграфа, послѣдуючи изъявленію многихъ нашихъ читателей. —

    К тексту