Материалы к истории панов-рады. Добавление. Разворот 75, с. 138-139: акт XC
Девяносто актов 1496-1581 годов из Литовской метрики и луцких гродских книг: привилеи, судебные решения, жалобы, донесения вижей и мандаты, в которых действуют великий князь и паны-рада. Томск, 1912.
С. 138-139: акт XC
Оригинал
мешканья своего ваша мл, пане подстаростий, провадили, и там есми час немалый был, а ни могучи ся они мене дождати, з оного местца двора пана Чапличового проч ся розошли“.
И просил нас его милост пан кашталян Волынский, абы тое оповеданье его до книг кгродских записано было.
Што мы то все до книг кгродских Луцких записати казали.
(К. Ц. А., кн. 2059, л. 169, № 143).
XC.
(Заявленіе вознаго объ оскорбленіи его при исполненіи обязанностей службы урядникомъ воеводы Полоцкаго п. М. Дорогостайскаго М. Муринымъ).
Року 1581, мца ноябра 19 дня.
Писал и присылал на вряд кгродский Луцкий до мене, Станислава Петровского, подстаростего Луцкого, от его велможное млсти пна Александра Пронского, столника великого князства Литовского, старосты Луцкого, возный земский повету Луцкого пан Григорей Вербский, жалуючи и оповедаючи на врядника его милости пана воеводы Полоцкого Дорогостайского Миколая Мурина: Иж „року теперешнего мца октября девятогонадцать дня у четверг, будучи мне на службе земской и на потребе его милости пана Александра Семашка, подкоморого Володимерского, кгдым относил позвы кгродские луцкие по его милость пна воеводу Полоцкого до Дорогостай, тамъ же, кгды есми до замку Дорогостайского приехал, тогды мене до замку не пущоно. Я, заховавшися водле пристойности и повинности вряду моего, перед шляхтою людми добрыми позвы есми у ворота замку Дорогостайского уткнувши и оповедавши, поехал до Коблина. И ни есми был у чверти мили од Дорогостай, то пак тот врядник Дорогостайский Микола Мурин, пропомневши боязнь Божию, срокгости права и звирхности врядовое, погонивши мене на доброволной дорозе ужо четверть мили, кгвалтовне поймал и другого шляхтича при мне Хведора Пецковского и, приведши мене до замку Дорогостайского, яко бы якого злочинцу, до окрутного везенья, за шию и за ноги поймавши ланцухами, осадил, и, зобравши з мене оденье, на замку на морозу до столпа прибити казал; а того шляхтича Хведора доброволне пустил; а другий шляхтич уехал. А мене потом на завтрее в пятницу, отнявши мене от столпа, и до коморки упровадити казал; тамъ же, к балку прибивши двема ланцухами, за шию и за ноги завесити казал; и поведил иж, дей, „з того везенья не выйдеш, аж, де, пани подкомориная Яна Веречковского, войта Дорогостайского, пустит“. Которого войта николи не знал и о нем не ведал, и теперь особы его не знаю. Там же мене держал у вокрутном везенью болшей трох недель, же ме мало на смерть не замордовал. А потом мене на четвертой недели в пятницу мца декабра десятого дня, же мороз был не мало, давши на мене кожух бараний злый, приведши до муравицы перед замок в концы места, перед людми зацными пешого и нагого з везенья пустил, менечи „за войта Дорогостайского“. А коня моего полового, подъездка с седлом, который конь коштовал коп чотири грошей литовских, седло з войлоком коштовало золотых три польских, опанча пол копы грошей литовских, узда грошей чотыри, одене, которое з мене зобрати казал, — кожух бараний коштовал грошей литовских осмдесят, жупан муравский коштовал коп две грошей литовских, шабля коштовала три золотых польских, коц и подушку, што ми была жона привезла, доведавшися иж мя были з оденья зобрали, коц коштовал пол копы грошей литовских, подушка з двема наволочками — одна ткацкая, а другая цвелиховая — коштовала копу грошей литовских, — то все, кгвалтовне побравши, пограбивши, у себе зоставил. А мене без жадной лютости у злом кожуху пустил, ледво живого. Которую кривду и незносный жал мой и морд сам бых того ж часу, пришедши на вряд перед в. мл., ожаловал. Нижли есми сподивался полепшенья на здорови, але иж ми ся лепей не полепшило, а што далей, дей, то ми ся погоршает, иж ми ноги попухли. А так, дей, в. мл., моих ласкавых панов, покорне прошу, рачте, в. мл., до книг тую жалобу мою росказати записать, а на оглядане того змордованья моего возного придать“.
А иж на тот час при вряде возного не было, я лист мой приданый до возного, которого бы собе способити мог, абы на тую потребу его ехал, ему дал. А тое теперешнее оповеданье и жалобу его до книг кгродских Луцких записати казал.
(К. Ц. А., кн. 2059, л. 327, № 274).
Перевод на русский
своего жилья, пан подстароста, они поняли, что долго меня не дождутся, и разошлись от двора Чаплича».
Пан волынский каштелян просил записать его заявление в гродские книги.
Мы велели внести всё это в Луцкие гродские книги.
(К. Ц. А., кн. 2059, л. 169, № 143).
Акт XC
(Заявление возного об оскорблении при исполнении службы со стороны Миколая Мурина, урядника полоцкого воеводы пана М. Дорогостайского).
19 ноября 1581 года.
Луцкий земский возный пан Григорей Вербский прислал письменную жалобу в Луцкий гродский уряд ко мне, Станиславу Петровскому, луцкому подстаросте при пане Александре Пронском, стольнике Великого княжества Литовского и луцком старосте. Он жаловался на Миколая Мурина, урядника полоцкого воеводы пана Дорогостайского: «В четверг 19 октября нынешнего года я исполнял земскую службу по поручению владимирского подкомория пана Александра Семашка. Когда я доставил луцкие гродские вызовы полоцкому воеводе в Дорогостай, меня не впустили в замок. Соблюдая правила своей службы, я в присутствии шляхтичей, добрых людей, прикрепил вызовы к воротам Дорогостайского замка, объявил о них и отправился в Коблин. Не проехал я и четверти мили от Дорогостая, как дорогостайский урядник Миколай Мурин, забыв о страхе Божьем, строгости закона и власти уряда, погнался за мной и насильно схватил меня и сопровождавшего шляхтича Хведора Пецковского на свободной дороге. Он привёл меня в Дорогостайский замок, словно преступника, посадил в суровое заключение, приковав цепями за шею и ноги, отнял одежду и приказал привязать к столбу на морозе. Другого шляхтича, Хведора, он свободно отпустил, а второй шляхтич уехал. На следующий день, в пятницу, он велел отвязать меня от столба и отвести в каморку; там меня приказал двумя цепями приковать к балке за шею и ноги и сказал: «Из этого заключения не выйдешь, пока тебя не отпустит панья подкоморина [или] Ян Веречковский, дорогостайский войт». Этого войта я никогда не знал и о нём не слышал, да и теперь не знаю его в лицо. Там меня держали в жестоком заключении больше трёх недель и едва не замучили до смерти. Потом, на четвёртой неделе, в пятницу 10 декабря, когда стоял сильный мороз, надели на меня плохой овчинный кожух, привели к муравице перед замком, на окраине города, и перед свидетелями выпустили из заключения пешим и почти голым, ссылаясь на дорогостайского войта. Моего коня под седлом стоимостью четыре копы литовских грошей, седло с войлоком за три польских золотых, плащ за полкопы литовских грошей, узду за четыре гроша, а также снятую с меня одежду — овчинный кожух за восемьдесят литовских грошей и муравский жупан за две копы, саблю за три польских золотых, одеяло и подушку, которые жена привезла мне, узнав, что с меня сняли одежду, — одеяло за полкопы и подушку с двумя наволочками, тканой и другой, за копу литовских грошей — всё это он насильно отнял и оставил себе. Меня же едва живым отпустил в плохом кожухе. Я пришёл бы сразу в уряд пожаловаться на обиды, муки и тяжёлое состояние, но надеялся, что здоровье поправится. Однако мне не стало лучше, а состояние ухудшается, ноги опухли. Поэтому покорно прошу вас, милостивые паны, велеть записать мою жалобу в книги и выделить возного для осмотра последствий побоев».
Поскольку в тот момент при уряде не было возного, я дал ему письмо о назначении того возного, которого он сможет найти для этой цели. Его заявление и жалобу я велел внести в Луцкие гродские книги.
(К. Ц. А., кн. 2059, л. 327, № 274).