Н. П. Кондаков. Заметка о миниатюрах Кенигсбергского списка начальной летописи

Кёнигсбергский (Радзивиловский) список начальной летописи заслуживает занимать одно из самых видных мест среди славянорусских лицевых рукописей XIV–XV столетий, так как, по всем вероятиям, представляет собой копию с древнего лицевого списка летописи, который относился, быть может, к первой половине XIV или даже к концу XIII столетия и мог быть суздальского происхождения. Разобрать основания и степень достоверности этого предположения, необходимо приходящого на ум при виде рукописи, и составляет исключительную задачу настоящей заметки, назначаемой единственно обратить внимание на замечательный, но крайне сложный по своему составу исторический памятник.

Главный довод в пользу высказанного предположения заключается в самом характере миниатюр Кенигсбергской рукописи, которые, отличаясь на всем пространстве рукописи безусловною цельностью и происходя, видимо, от одной руки, представляют и по своему общему складу или композициям, и по всей технике художественного мастерства, основной греческий тип лицевых хроник XIII–XIV столетий, собственно византийского и также южнославянского происхождения, Мы уже имели случай указать, что и византийский оригинал, в данном роде рукописей, представляет собой зачастую копию списков более древних, а именно XI—XII веков, как то видно, напр., на великолепной Мадридской иллюстрированной хронике Иоанна Скилицы XIV века (с. 120, прим. 1) рукопись эта, по миниатюрам, может быть разделена на три различные части: одну, строго византийскую, скопированную с оригинала XII века, другую часть такого же склада, но более живую и натуралистичную, и третью, исполненную в более свободном от византийского шаблона народном характере. Именно эта часть и предлагает наиболее интересные и характерные сюжеты, и взамен мелочной разделки, золотой шраффировки облачений, иконописной неподвижности фигур, здесь находим варварский интерес к передаче реального, столь драгоценного для изучения начальных периодов народной исторической жизни. Весьма понятно, однако, что не только греческий миниатюрист, но и славянский его подражатель ценили, однако, не эту свободную, хотя детски слабую и начальную манеру, но ту художественно-строгую, стильную и ученую форму, которой и предпочитали бы всегда держаться, если бы оригиналы, которым они следовали, были всегда под руками, Как раз, что понятно само собой, византийские оригиналы, столь распространенные для Лицевых Евангелий, книг богослужебных и церковной словесности, не доставали именно для летописных сводов, синопсисов или хроник славянских царств и княжеств, и потому их иллюстраторы невольно.

работая в привычном византийском шаблоне, растворяли его новым, варварски-свободным, хотя грубым и даже детски наивным пошибом (с. 121, прим. 1).

Сравнивая нашу рукопись с чисто византийскими образцами, мы находим в ней на первый взгляд типический склад их композиций и тут, и там видим бесчисленные, наивно-скомпонованные сцены битв, точнее схваток (преимущественно конницы) двух отрядов, с предводителями впереди, далее походы тех же конных отрядов (исключительно эта форма изображения похода, вторжения, нашествия), обмен письмами и посланиями между владетелями или их дипломатические сношения, заключение мира и пр., далее приемы депутаций, дани, те же отроки (юноши) приближенные (виз. евнухи), те же процессии или крестные ходы и службы, похороны (излюбленная тема), плавания по морю в ладьях, осады городов и пр., словом, весь обиход лицевых византийских хроник. Все это передастся в греческом (византийском) типе: как князья, так и придворные в греческих одеждах, с легкими придатками славянских костюмов и облачений (см. ниже), конница на аргамаках (передовые белые кони), воинское вооружение, известное грекам Византии (но дерутся всего чаще саблями, о чем скажем ниже), осады, самые замки и города, ограды, дома, входные двери и пр., исключительно, в греческом типе, точно также страны и местности всегда в виде скалистых холмов или прямо скал (но частые рисунки холмов курганов), самые деревья (ствол с обрубленными нижними ветвями и тремя, пятью купами листвы) чисто античного греческого характера, тем более все церковные облачения, процессии, церкви, кивории и пр.

Этот греческий тип является здесь, однако, растворенным варварскою свободою: фигуры сделаны крупнее (часто вдвое) против греческого образца, начерчены вольно, часто многими штрихами, поправляющими друг друга, и потому, на первый взгляд, кажутся грубыми, детски намалеванными, но нельзя не видеть в их рисунке известного пошиба, отрицать присутствие артистической манеры. Оригинал нашей рукописи, относившийся к XIII столетию, вероятно, еще более приближался к греческому стилю, и фигуры, быть может, были мельче.

В виде предположения мы можем представить себе оригинал, с которого исполнен Радзивиловский список, более или менее близким к известной Манассииной Летописи, Болгарской хронике XIV века, сохраняющейся в Ватиканской библиотеке. Если мы сличим эту рукопись по миниатюрам с хроникою Скилитцы, разница греческого и славянского миниатюриста будет столь сильною, что мы с первого раза стали бы даже совсем отрицать их родственную близость, а между тем болгарский иллюстратор учился на византийских рукописях и если бы ему пришлось изображать Евангелистов. то он написал бы их, или старался бы написать, как писали его учителя греки (с. 122, прим. 1), В хронике он был предоставлен самому себе, но его композиции, его художественные и технические приемы остались византийскими: у него мы можем наблюдать «лепку» лица и тела, изменение тонов в тенях, свободную, чисто барельефную обработку пейзажа легкими контурами или очерками кистью. Не говорим уже о том, что в пейзажах он размещает олицетворения рек и что он везде пользуется греческим шаблоном, как наиболее понятным и пластически ясным.

Но если мы начнем сравнивать Радзивиловскую летопись с Манассииною, то они представят и громадную разницу, как оригинал и копия (даже, вернее — «список»). Где болгарская рукопись представляет работу кистью, легкою, воздушною, со слабыми контурами и черными очерками сешею только в тенях, там везде в русской рукописи перо заменило кисть, во всех контурах фигуры, деталях и пр. В русской миниатюре нет лепки лица и тела, нет теней, и краска сплошь «иллюминует», расцвечивает одним тоном предоставленную ей поверхность, В болгарской лица смуглы, оливковы, очерчены красным контуром, здесь или цвета пергамена, или слегка желтоваты. Болгарский миниатюрист владеет и руководится художественными приемами акварели, русский ищет только веселого, преимущественно яркого красного, кирпично-красного, светло-зеленого, ярко-желтого и пр. Рисунок в болгарской хронике близок еще к античным образцам по силе выражения, здесь он детски безпомощен и выражение достигается лишь крайнею утрировкою, словом, в первой мы еще видим художника, во второй — только каллиграфа.

Но в то же время в русской рукописи наше внимание постоянно останавливается перед множеством деталей чисто славянских, или условно, в греческом стиле, указывающих на греко-славянский, русский обиход, и понятно, эти детали для русского исследователя представляют и наибольшую важность, хотя их анализ, перечень и истолкование требует, как всегда в подобных случаях, сравнительного исследования и не могут быть достигнуты в пределах одного памятника, хотя бы замечательной, оригинальной и 0собенно полной лицевой рукописи.

Мы видим в нашей рукописи, что русским князьям и великим князьям не придается «царского чина» — в облачениях торжественных, в домашних нарядах или воинском костюме (как то, напротив, постоянно имеет место в греческой рукописи Скилитцы, в которой князья представляются в царских венцах). Напротив того, греческие цари имеют на голове всегда корону, в виде-ли тиары или даже условной формы венца с зубчатым верхом. Особенно любопытно, что в Манассииной летописи князья или конные вожди дружин имеют золоченые шлемы, напоминающие своею меховою опушкою Мономахову шапку: со временем мы надеемся подкрепить многими доводами наше предположение греко-славянском или, точнее, балканском происхождении русской «золотой шапки», получившей имя Мономахова венца. В данном случае позволяем себе только предложить будущим исследователям проследить по рукописям (Радзивиловский список, как копия, вряд-ли может быть для этого использована) употребление золотого шлема для князей-предводителей конной дружины. В русской рукописи князья одеты в длинный, до полу, цветной, у стана подпоясанный кафтан, с оплечьем и каймою по подолу и нарукавниками и с пристегнутою у левого бока саблею (палашом) или с мечем в руках, на голове полукруглая, низкая, цветная шапка с меховою опушкою; на ногах сапожки с узким носком. Однако, великий князь Святослав представлен на л. 133 в венце с камнями и в шубе, а на листе 116 в туфе (род византийской чалмы) с кисточками на голове и в горностаевой мантии, а его узконосые башмаки напоминают венецианскую обувь XIII-XIV в.; точно также и сын Святослава на л. 33 об., а затем князья Всеслав 97, 101, Изяслав: 107, 143. Высокие шапки (белые, войлочные) придаются одинаково и мусульманам, и грекам (л. 38). Хозары, Касоги представляются во фригийских колпаках (условная манера, господствующая и в греческих, и в латинских средневековых миниатюрах) на л. 84, тоже Печенеги: лл. 72, 128, Половцы —л. 160, Торки—л. 158; князь Печенежский представлен лысым и безбородым, в восточном поясе, „без шапки, на л. 69. Но изображаются и восточные шапки, придаваемые в средние века Иудеям, напр., у Святослава па л. 108; виночерпий л. 16 об. изображен в тиаре большой, шелковой (греко- азиатского происхождения).

Ниже мы выделим заметные, особенно в последней части нашего летописного списка, реальные детали костюмов и головных уборов занадного происхождения, В настоящем общем очерке ограничимся указапием на близкое знакомство рисовальщика с одеждами и вооружением восточных народностей: стоит обратить внимание па вооружение Сарацына на л. 156 и сличить его с вооружением Половцев в различных сценах. На лл. 234—235 представлеп воевода княжеский, пришедший к князю получить письменный приказ (письмо) от князя перед отъездом в далекий поход: длинный кафтан воеводы, разрезанный с боку, поддернут наверх шнуром на пуговицу, пришитую на кафтане ниже бедра, Эта любопытная форма переживания персидского кафтана с боковыми разрезами, употреблявшаяся, очевидно, у конников, в начале средних веков, сохранялась очень долго, как своего рода мундирная форма, напр., у Венгров, Кроатов, даже у татарских ханов и др. (с. 126, прим. 1).

Церковная архитектура, равно облачения духовенства и утварь носят здесь на себе общий и неизменный тип греческих миниатюр Х—XII столетий и, как то обычно и в истории византийской миниатюры, весьма часто копирующей оригинал, древнее её на много столетий, так и здесь весьма часто, особенно в деталях крестных ходов, процессий, служб в самых облачениях, вовсе не отвечают современной действительности (так, напр., в облачениях совершенно нет саккосов, епископы в фелонях отмечены только омофорами и пр.). Но взамен Радзивиловский список обнаруживает замечательную близость изображенных церквей к Суздальской архитектуре на лл. 74, 87, 107, 213, 230, и чтё особенно любопытно (по случаю спорного некогда вопроса о покрытии Владимирского Успенского собора), здесь можно ясно видеть коробовое, сводчатое (а не фронтонное) покрытие так наз, «закомар» по фасаду церкви (л. 213) (с. 126, прим. 2). Следует заметить также точное изображение иконы Владимирской Богоматери на лл. 200 Шб., 205 об. и пр., полное соответствие принятому в русской иконографии типу свв, Кирилла и Мефодия, употребление кацеи лл. 197, 213

и др., изображение Глеба без бороды, а Бориса с легкою бородкою на лл. 74—77 и т. д.

Далее, следует отметить, как характерно русское изображение, - погребение в курганах на л. 30, половецкие походные вежи на колесах л. 233 Шб., 237, 242 и др., дань мехами л. 5 и также, по-видимому, рублями-гривнами, л. 35 об., русские секиры и алебарды 99, 106, гусли, изображенные в виде «псалтири» (с. 127, прим. 1) на л. 113 и пр. Очень характерно также представление той древней церемониальной позы, что в древности еще называлась в буквальном смысле «спустя рукава»: жены, спустя рукава, пляшут нал. 6 об., но также «спустя рукава» и стоят при похоронах л. 202 (с. 127, прим. 2).

Наряду с этими чисто русскими деталями, наша рукопись представляет и много подробностей, которые на первых порах и при поверхностном взгляде пришлось бы отнести к влиянию западных рукописей, Но внимательное рассмотрение, быть может, заставит и эти подробности (за немногими исключениями) отнести к особенностям самого суздальского быта, который, по-видимому, был настолько сам под влиянием ближайшого запада (скорее всего Галича, также Польши), что, подобно Руси Московской позднейшого времени, усвоил в XIII столетии множество сторон западно-славянской культуры и быта.

В отличие от общого правила, имеющого место для рукописей и книг, последняя треть лицевых изображений в рукописи оказывается наиболее разработанною в художественном отношении, хотя выполнена в той же манере и той же рукою: эта часть, по-видимому, и составляет оригинальное изобретение древнего суздальского миниатюриста, остановившагося с особым вниманием на иллюстрации листов, относящихся к новейшей местной истории, Мы находим в этой части специальную реалистическую манеру представления: самые битвы становятся живее, разнообразнее в изображении падающих, бьющихся, в явном желании передать рукопашную схватку, с её сильными движениями, представляются упавшие, перевернувшиеся кони, изображены различные сцены плена, и т. под., особенно начиная с 190-х листов (с. 128, прим. 1). Оживлены и сцены дипломатической переписки и обмена посланиями: напр., посланец, придя, отдает поклон, снимает шапку (л. 1914); живее стали сцены пира (л. 222); с особенною любовью изображаются животные.

С другой стороны, начиная, приблизительно, с листов 150-х, в иллюстрациях появляются пририсованные или в свободных местах, на полях, сбоку, но в ряд с миниатюрою, отдельные виньетки, обыкновенно фигурки зверей, животных и людей, назначенные украсить рукопись рисунками, более художественными и зачастую безусловно позднейшими. Различить все позднейшие виньетки было бы трудно и даже рискованно, но что между ними есть много и таких, которые относятся к XVи даже XVI векам, также несомненно. Мы попробуем указать на несколько рисунков, явно иного художественного характера: л. 155 собака, 155 Шб. медведь, 156 собака (позднейшая пририсовка видна в размещении рисунка); на л. 160 скорчившаяся нагая человеческая фигура (плачущая) в пошибе рисунков ХеТи века; собака (волк?) с мышью на л. 161, медведь на л. 162 могут отпоситься и к XVII.XV&Ш столетиям (рис. на л, 165 нам не понятен: копник бьет палицею сидящее на задних лапах животное). На л. 166 об. очень искусно нарисован манекен или фигура латника сзади, ниже нарисован нагой идол со щитом и плодом смоквы, на 167 средневековый трубачъгерольд в колете, тоже на л. 769 и на обороте листа и на 170 об, Ввиду таких пририсовок мы не решаемся сказать, к какому времени может относиться рыцарь, написанный около князя, сидящого па троне (по тексту: одного усевшагося в Смоленске или другого — в Новгороде): возможно, что это позднейшая перерисовка любителя.

Но если, таким образом, между этими иллюстрациями, многие относятся, может быть, к позднейшим пририсовкам (местами изменена даже, видимо, форма венца, напр. на л. 193), то основное большинство принадлежит, тем не менее, к своеобразному натурализму суздальского миниатюриста, или рядившого в средневековые XII — XIV в. европейские костюмы, или частью передававшого реальные черты суздальской и галицкой Руси (связь этих, на первый взгляд, разъединенных местностей выставлена была п ранее, на основании монументальных памятников). Конечно, без особых доказательств и сравнительного исследования, мы не в состоянии указать среди этих деталей черты местного быта, и потому ограничимся общим перечнем тех и других, предоставляя времени и дальнейшим исследователям определить их точнее, Костюмы обращают на себя внимание особенно на лл. 204 — 207, но и на других листах, напр., на лл. 196, 220 видим западные средневековые башмаки à la poulaine (с длинными острыми носками), плащи на 199, западные головные уборы и чепцы у женщин на лл. 200, 215, 220, 206, разные колпаки у мужчин 202, 212, 216. Насколько, однако, любопытнейшие из всех миниатюр сцены целования князем креста на лл. 217 и 218 и воцарения в виде возседания за пиром на высоком монументальном престоле на лл. 207, 219, могут быть отнесены к числу передающих реальную действительность, решать не беремся.

Одежда князей (л. 227 об. и далее) представляет западную своего рода далматику сь широкими рукавами, с подбоем из светлой материи, по-видимому, шелка. Женщины зачастую одеты в западные, волочащияся по полу и узкие в талии (л. 220 и др.) платья, которые тоже следуя западной моде--они приподымают спереди, чтобы не наступать при ходьбе и обнаружить цветное исподнее платье, Мужчины (л. 212) носят шляпу с узким околышем, протягивающимся в виде козырька над глазами, — известная мода chapel au bec — «шляпа с клювом» XIV века во Франции, всюду разошедшаяся. Меченосцы княжеские на л. 212 имеют характерные высокие островерхие колпаки. Часто встречаются, особенно у князей, взбитые, очевидно, завитые волосы. Женский головной убор, вместо простого чепца, представляет западный, наверченный на голову, тюрбан, Наконец, к тому, что мы уже сказали об архитектурных чертежах рукописи, следует прибавить многие любопытные детали, которых ближайшее определение должны дать специалисты. Таковы, напр., любопытные башни, романского типа, с гульбищами, на л. 224 илл. 230, 235. Таковы, наконец, городские ворота на л. 234, представляющие оригинальный башенный выступ вверху, над входом, с сидящими внутри башни, под навесом, людьми, и пр. и пр.

Представленный здесь краткий перечень любопытных реальных подробностей назначен исключительно в видах вызвать внимание к замечательной рукописи, Ближайшее её исследование должно быть исполнено сравнительно с памятниками как грекославянскими, так и вообще средневековой письменности и искусства, и, быть может, объяснит нам, что внесенные в иллюстрацию рукописи бытовые детали не навеяны влияниями западных иллюстрированных хроник, но передают хотя в немногих, за то живых своею реальностью чертах связь западно-славянского мира с суздальскою Русью XIII–XIV столетий.

Н. Кондаков.