Н. П. Кондаковъ. Замѣтка о миніатюрахъ Кенигсбергскаго списка начальной лѣтописи

Кёнигсбергскій (Радзивиловскій) списокъ начальной лѣтописи заслуживаетъ занимать одно изъ самыхъ видныхъ мѣстъ среди славянорусскихъ лицевыхъ рукописей XIV–XV столѣтій, такъ какъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, представляетъ собою копію съ древняго лицеваго списка лѣтописи, который относился, быть можетъ, къ первой половинѣ XIV или даже къ концу XIII столѣтія и могъ быть суздальскаго происхожденія. Разобрать основанія и степень достовѣрности этого предположенія, необходимо приходящаго на умъ при видѣ рукописи, и составляетъ исключительную задачу настоящей замѣтки, назначаемой единственно обратить вниманіе на замѣчательный, но крайне сложный по своему составу историческій памятникъ.

Главный доводъ въ пользу высказаннаго предположенія заключается въ самомъ характерѣ миніатюръ Кенигсбергской рукописи, которыя, отличаясь на всемъ пространствѣ рукописи безусловною цѣльностью и происходя, видимо, отъ одной руки, представляютъ и по своему общему складу или композиціямъ, и по всей техникѣ художественнаго мастерства, основной греческій типъ лицевыхъ хроникъ XIII–XIV столѣтій, собственно византійскаго и также южнославянскаго происхожденія, Мы уже имѣли случай указать, что и византійскій оригиналъ, въ данномъ родѣ рукописей, представляетъ собою зачастую копію списковъ болѣе древнихъ, а именно XI—XII вѣковъ, какъ то видно, напр., на великолѣпной Мадридской иллюстрированной хроникѣ Іоанна Скилицы XIV вѣка (с. 120, прим. 1) рукопись эта, по миніатюрамъ, можетъ быть раздѣлена на три различныя части: одну, строго византійскую, скопированную съ оригинала XII вѣка, другую часть такого же склада, но болѣе живую и натуралистичную, и третью, исполненную въ болѣе свободномъ отъ византійскаго шаблона народномъ характерѣ. Именно эта часть и предлагаетъ наиболѣе интересные и характерные сюжеты, и взамѣнъ мелочной раздѣлки, золотой шраффировки облаченій, иконописной неподвижности фигуръ, здѣсь находимъ варварскій интересъ къ передачѣ реальнаго, столь драгоцѣннаго для изученія начальныхъ періодовъ народной исторической жизни. Весьма понятно, однако, что не только греческій миніатюристъ, но и славянскій его подражатель цѣнили, однако, не эту свободную, хотя дѣтски слабую и начальную манеру, но ту художественно-строгую, стильную и ученую форму, которой и предпочитали бы всегда держаться, если бы оригиналы, которымъ они слѣдовали, были всегда подъ руками, Какъ разъ, что понятно само собою, византійскіе оригиналы, столь распространенные для Лицевыхъ Евангелій, книгъ богослужебныхъ и церковной словесности, не доставали именно для лѣтописныхъ сводовъ, синопсисовъ или хроникъ славянскихъ царствъ и княжествъ, и потому ихъ иллюстраторы невольно.

работая въ привычномъ византійскомъ шаблонѣ, растворяли его новымъ, варварски-свободнымъ, хотя грубымъ и даже дѣтски наивнымъ пошибомъ (с. 121, прим. 1).

Сравнивая нашу рукопись съ чисто византійскими образцами, мы находимъ въ ней на первый взглядъ типическій складъ ихъ композицій и тутъ, и тамъ видимъ безчисленныя, наивно-скомпонованныя сцены битвъ, точнѣе схватокъ (преимущественно конницы) двухъ отрядовъ, съ предводителями впереди, далѣе походы тѣхъ же конныхъ отрядовъ (исключительно эта форма изображенія похода, вторженія, нашествія), обмѣнъ письмами и посланіями между владѣтелями или ихъ дипломатическія сношенія, заключеніе мира и пр., далѣе пріемы депутацій, дани, тѣ же отроки (юноши) приближенные (виз. евнухи), тѣ же процессіи или крестные ходы и службы, похороны (излюбленная тема), плаванія по морю въ ладьяхъ, осады городовъ и пр., словомъ, весь обиходъ лицевыхъ византійскихъ хроникъ. Все это передастся въ греческомъ (византійскомъ) типѣ: какъ князья, такъ и придворные въ греческихъ одеждахъ, съ легкими придатками славянскихъ костюмовъ и облаченій (см. ниже), конница на аргамакахъ (передовые бѣлые кони), воинское вооруженіе, извѣстное грекамъ Византіи (но дерутся всего чаще саблями, о чемъ скажемъ ниже), осады, самые замки и города, ограды, дома, входныя двери и пр., исключительно, въ греческомъ типѣ, точно также страны и мѣстности всегда въ видѣ скалистыхъ холмовъ или прямо скалъ (но частые рисунки холмовъ кургановъ), самыя деревья (стволъ съ обрубленными нижними вѣтвями и тремя, пятью купами листвы) чисто античнаго греческаго характера, тѣмъ болѣе всѣ церковныя облаченія, процессіи, церкви, киворіи и пр.

Этотъ греческій типъ является здѣсь, однако, раствореннымъ варварскою свободою: фигуры сдѣланы крупнѣе (часто вдвое) противъ греческаго образца, начерчены вольно, часто многими штрихами, поправляющими другъ друга, и потому, на первый взглядъ, кажутся грубыми, дѣтски намалеванными, но нельзя не видѣть въ ихъ рисункѣ извѣстнаго пошиба, отрицать присутствіе артистической манеры. Оригиналъ нашей рукописи, относившійся къ XIII столѣтію, вѣроятно, еще болѣе приближался къ греческому стилю, и фигуры, быть можетъ, были мельче.

Въ видѣ предположенія мы можемъ представить себѣ оригиналъ, съ котораго исполненъ Радзивиловскій списокъ, болѣе или менѣе близкимъ къ извѣстной Манассіиной Лѣтописи, Болгарской хроникѣ XIV вѣка, сохраняющейся въ Ватиканской библіотекѣ. Если мы сличимъ эту рукопись по миніатюрамъ съ хроникою Скилитцы, разница греческаго и славянскаго миніатюриста будетъ столь сильною, что мы съ перваго раза стали бы даже совсѣмъ отрицать ихъ родственную близость, а между тѣмъ болгарскій иллюстраторъ учился на византійскихъ рукописяхъ и если бы ему пришлось изображать Евангелистовъ. то онъ написалъ бы ихъ, или старался бы написать, какъ писали его учителя греки (с. 122, прим. 1), Въ хроникѣ онъ былъ предоставленъ самому себѣ, но его композиціи, его художественные и техническіе пріемы остались византійскими: у него мы можемъ наблюдать «лѣпку» лица и тѣла, измѣненіе тоновъ въ тѣняхъ, свободную, чисто барельефную обработку пейзажа легкими контурами или очерками кистью. Не говоримъ уже о томъ, что въ пейзажахъ онъ размѣщаетъ олицетворенія рѣкъ и что онъ вездѣ пользуется греческимъ шаблономъ, какъ наиболѣе понятнымъ и пластически яснымъ.

Но если мы начнемъ сравнивать Радзивиловскую лѣтопись съ Манассіиною, то онѣ представятъ и громадную разницу, какъ оригиналъ и копія (даже, вѣрнѣе — «списокъ»). Гдѣ болгарская рукопись представляетъ работу кистью, легкою, воздушною, со слабыми контурами и черными очерками сешею только въ тѣняхъ, тамъ вездѣ въ русской рукописи перо замѣнило кисть, во всѣхъ контурахъ фигуры, деталяхъ и пр. Въ русской миніатюрѣ нѣтъ лѣпки лица и тѣла, нѣтъ тѣней, и краска сплошь «иллюминуетъ», расцвѣчиваетъ однимъ тономъ предоставленную ей поверхность, Въ болгарской лица смуглы, оливковы, очерчены краснымъ контуромъ, здѣсь или цвѣта пергамена, или слегка желтоваты. Болгарскій миніатюристъ владѣетъ и руководится художественными пріемами акварели, русскій ищетъ только веселаго, преимущественно яркаго краснаго, кирпично-краснаго, свѣтло-зеленаго, ярко-желтаго и пр. Рисунокъ въ болгарской хроникѣ близокъ еще къ античнымъ образцамъ по силѣ выраженія, здѣсь онъ дѣтски безпомощенъ и выраженіе достигается лишь крайнею утрировкою, словомъ, въ первой мы еще видимъ художника, во второй — только каллиграфа.

Но въ то же время въ русской рукописи наше вниманіе постоянно останавливается передъ множествомъ деталей чисто славянскихъ, или условно, въ греческомъ стилѣ, указывающихъ на греко-славянскій, русскій обиходъ, и понятно, эти детали для русскаго изслѣдователя представляютъ и наибольшую важность, хотя ихъ анализъ, перечень и истолкованіе требуетъ, какъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, сравнительнаго изслѣдованія и не могутъ быть достигнуты въ предѣлахъ одного памятника, хотя бы замѣчательной, оригинальной и 0собенно полной лицевой рукописи.

Мы видимъ въ нашей рукописи, что русскимъ князьямъ и великимъ князьямъ не придается «царскаго чина» — въ облаченіяхъ торжественныхъ, въ домашнихъ нарядахъ или воинскомъ костюмѣ (какъ то, напротивъ, постоянно имѣетъ мѣсто въ греческой рукописи Скилитцы, въ которой князья представляются въ царскихъ вѣнцахъ). Напротивъ того, греческіе цари имѣютъ на головѣ всегда корону, въ видѣ-ли тіары или даже условной формы вѣнца съ зубчатымъ верхомъ. Особенно любопытно, что въ Манассіиной лѣтописи князья или конные вожди дружинъ имѣютъ золоченые шлемы, напоминающіе своею мѣховою опушкою Мономахову шапку: со временемъ мы надѣемся подкрѣпить многими доводами наше предположеніе греко-славянскомъ или, точнѣе, балканскомъ происхожденіи русской «золотой шапки», получившей имя Мономахова вѣнца. Въ данномъ случаѣ позволяемъ себѣ только предложить будущимъ изслѣдователямъ прослѣдить по рукописямъ (Радзивиловскій списокъ, какъ копія, врядъ-ли можетъ быть для этого использована) употребленіе золотого шлема для князей-предводителей конной дружины. Въ русской рукописи князья одѣты въ длинный, до полу, цвѣтной, у стана подпоясанный кафтанъ, съ оплечьемъ и каймою по подолу и нарукавниками и съ пристегнутою у лѣваго бока саблею (палашомъ) или съ мечемъ въ рукахъ, на головѣ полукруглая, низкая, цвѣтная шапка съ мѣховою опушкою; на ногахъ сапожки съ узкимъ носкомъ. Однако, великій князь Святославъ представленъ на л. 133 въ вѣнцѣ съ камнями и въ шубѣ, а на листѣ 116 въ туфѣ (родъ византійской чалмы) съ кисточками на головѣ и въ горностаевой мантіи, а его узконосые башмаки напоминаютъ венеціанскую обувь XIII-XIV в.; точно также и сынъ Святослава на л. 33 об., а затѣмъ князья Всеславъ 97, 101, Изяславъ: 107, 143. Высокія шапки (бѣлыя, войлочныя) придаются одинаково и мусульманамъ, и грекамъ (л. 38). Хозары, Касоги представляются во фригійскихъ колпакахъ (условная манера, господствующая и въ греческихъ, и въ латинскихъ средневѣковыхъ миніатюрахъ) на л. 84, тоже Печенѣги: лл. 72, 128, Половцы —л. 160, Торки—л. 158; князь Печенѣжскій представленъ лысымъ и безбородымъ, въ восточномъ поясѣ, „безъ шапки, на л. 69. Но изображаются и восточныя шапки, придаваемыя въ средніе вѣка Іудеямъ, напр., у Святослава па л. 108; виночерпій л. 16 об. изображенъ въ тіарѣ большой, шелковой (греко- азіатскаго происхожденія).

Ниже мы выдѣлимъ замѣтныя, особенно въ послѣдней части нашего лѣтописнаго списка, реальныя детали костюмовъ и головныхъ уборовъ занаднаго происхожденія, Въ настоящемъ общемъ очеркѣ ограничимся указапіемъ на близкое знакомство рисовальщика съ одеждами и вооруженіемъ восточныхъ народностей: стоитъ обратить вниманіе па вооруженіе Сарацына на л. 156 и сличить его съ вооруженіемъ Половцевъ въ различныхъ сценахъ. На лл. 234—235 представлепъ воевода княжескій, пришедшій къ князю получить письменный приказъ (письмо) отъ князя передъ отъѣздомъ въ далекій походъ: длинный кафтанъ воеводы, разрѣзанный съ боку, поддернутъ наверхъ шнуромъ на пуговицу, пришитую на кафтанѣ ниже бедра, Эта любопытная форма переживанія персидскаго кафтана съ боковыми разрѣзами, употреблявшаяся, очевидно, у конниковъ, въ началѣ среднихъ вѣковъ, сохранялась очень долго, какъ своего рода мундирная форма, напр., у Венгровъ, Кроатовъ, даже у татарскихъ хановъ и др. (с. 126, прим. 1).

Церковная архитектура, равно облаченія духовенства и утварь носятъ здѣсь на себѣ общій и неизмѣнный типъ греческихъ миніатюръ Х—XII столѣтій и, какъ то обычно и въ исторіи византійской миніатюры, весьма часто копирующей оригиналъ, древнѣе ея на много столѣтій, такъ и здѣсь весьма часто, особенно въ деталяхъ крестныхъ ходовъ, процессій, службъ въ самыхъ облаченіяхъ, вовсе не отвѣчаютъ современной дѣйствительности (такъ, напр., въ облаченіяхъ совершенно нѣтъ саккосовъ, епископы въ фелоняхъ отмѣчены только омофорами и пр.). Но взамѣнъ Радзивиловскій списокъ обнаруживаетъ замѣчательную близость изображенныхъ церквей къ Суздальской архитектурѣ на лл. 74, 87, 107, 213, 230, и чтё особенно любопытно (по случаю спорнаго нѣкогда вопроса о покрытіи Владимірскаго Успенскаго собора), здѣсь можно ясно видѣть коробовое, сводчатое (а не фронтонное) покрытіе такъ наз, «закомаръ» по фасаду церкви (л. 213) (с. 126, прим. 2). Слѣдуетъ замѣтить также точное изображеніе иконы Владимірской Богоматери на лл. 200 Шб., 205 об. и пр., полное соотвѣтствіе принятому въ русской иконографіи типу свв, Кирилла и Меѳодія, употребленіе кацеи лл. 197, 213

и др., изображеніе Глѣба безъ бороды, а Бориса съ легкою бородкою на лл. 74—77 и т. д.

Далѣе, слѣдуетъ отмѣтить, какъ характерно русское изображеніе, - погребеніе въ курганахъ на л. 30, половецкія походныя вежи на колесахъ л. 233 Шб., 237, 242 и др., дань мѣхами л. 5 и также, повидимому, рублями-гривнами, л. 35 об., русскія сѣкиры и алебарды 99, 106, гусли, изображенныя въ видѣ «псалтири» (с. 127, прим. 1) на л. 113 и пр. Очень характерно также представленіе той древней церемоніальной позы, что въ древности еще называлась въ буквальномъ смыслѣ «спустя рукава»: жены, спустя рукава, пляшутъ нал. 6 об., но также «спустя рукава» и стоятъ при похоронахъ л. 202 (с. 127, прим. 2).

Наряду съ этими чисто русскими деталями, наша рукопись представляетъ и много подробностей, которыя на первыхъ порахъ и при поверхностномъ взглядѣ пришлось бы отнести къ вліянію западныхъ рукописей, Но внимательное разсмотрѣніе, быть можетъ, заставитъ и эти подробности (за немногими исключеніями) отнести къ особенностямъ самаго суздальскаго быта, который, повидимому, былъ настолько самъ подъ вліяніемъ ближайшаго запада (скорѣе всего Галича, также Польши), что, подобно Руси Московской позднѣйшаго времени, усвоилъ въ XIII столѣтіи множество сторонъ западно-славянской культуры и быта.

Въ отличіе отъ общаго правила, имѣющаго мѣсто для рукописей и книгъ, послѣдняя треть лицевыхъ изображеній въ рукописи оказывается наиболѣе разработанною въ художественномъ отношеніи, хотя выполнена въ той же манерѣ и той же рукою: эта часть, повидимому, и составляетъ оригинальное изобрѣтеніе древняго суздальскаго миніатюриста, остановившагося съ особымъ вниманіемъ на иллюстраціи листовъ, относящихся къ новѣйшей мѣстной исторіи, Мы находимъ въ этой части спеціальную реалистическую манеру представленія: самыя битвы становятся живѣе, разнообразнѣе въ изображеніи падающихъ, бьющихся, въ явномъ желаніи передать рукопашную схватку, съ ея сильными движеніями, представляются упавшіе, перевернувшіеся кони, изображены различныя сцены плѣна, и т. под., особенно начиная съ 190-хъ листовъ (с. 128, прим. 1). Оживлены и сцены дипломатической переписки и обмѣна посланіями: напр., посланецъ, придя, отдаетъ поклонъ, снимаетъ шапку (л. 1914); живѣе стали сцены пира (л. 222); съ особенною любовью изображаются животныя.

Съ другой стороны, начиная, приблизительно, съ листовъ 150-хъ, въ иллюстраціяхъ появляются пририсованныя или въ свободныхъ мѣстахъ, на поляхъ, сбоку, но въ рядъ съ миніатюрою, отдѣльныя виньетки, обыкновенно фигурки звѣрей, животныхъ и людей, назначенныя украсить рукопись рисунками, болѣе художественными и зачастую безусловно позднѣйшими. Различить всѣ позднѣйшія виньетки было бы трудно и даже рискованно, но что между ними есть много и такихъ, которыя относятся къ XVи даже XVI вѣкамъ, также несомнѣнно. Мы попробуемъ указать на нѣсколько рисунковъ, явно иного художественнаго характера: л. 155 собака, 155 Шб. медвѣдь, 156 собака (позднѣйшая пририсовка видна въ размѣщеніи рисунка); на л. 160 скорчившаяся нагая человѣческая фигура (плачущая) въ пошибѣ рисунковъ ХѣТі вѣка; собака (волкъ?) съ мышью на л. 161, медвѣдь на л. 162 могутъ отпоситься и къ XVII.XV&Ш столѣтіямъ (рис. на л, 165 намъ не понятенъ: копникъ бьетъ палицею сидящее на заднихъ лапахъ животное). На л. 166 об. очень искусно нарисованъ манекенъ или фигура латника сзади, ниже нарисованъ нагой идолъ со щитомъ и плодомъ смоквы, на 167 средневѣковый трубачъгерольдъ въ колетѣ, тоже на л. 769 и на оборотѣ листа и на 170 об, Въ виду такихъ пририсовокъ мы не рѣшаемся сказать, къ какому времени можетъ относиться рыцарь, написанный около князя, сидящаго па тронѣ (по тексту: одного усѣвшагося въ Смоленскѣ или другого — въ Новгородѣ): возможно, что это позднѣйшая перерисовка любителя.

Но если, такимъ образомъ, между этими иллюстраціями, многія относятся, можетъ быть, къ позднѣйшимъ пририсовкамъ (мѣстами измѣнена даже, видимо, форма вѣнца, напр. на л. 193), то основное большинство принадлежитъ, тѣмъ не менѣе, къ своеобразному натурализму суздальскаго миніатюриста, или рядившаго въ средневѣковые XII — XIV в. европейскіе костюмы, или частью передававшаго реальныя черты суздальской и галицкой Руси (связь этихъ, на первый взглядъ, разъединенныхъ мѣстностей выставлена была п ранѣе, на основаніи монументальныхъ памятниковъ). Конечно, безъ особыхъ доказательствъ и сравнительнаго изслѣдованія, мы не въ состояніи указать среди этихъ деталей черты мѣстнаго быта, и потому ограничимся общимъ перечнемъ тѣхъ и другихъ, предоставляя времени и дальнѣйшимъ изслѣдователямъ опредѣлить ихъ точнѣе, Костюмы обращаютъ на себя вниманіе особенно на лл. 204 — 207, но и на другихъ листахъ, напр., на лл. 196, 220 видимъ западные средневѣковые башмаки à la poulaine, плащи на 199, западные головные уборы и чепцы у женщинъ на лл. 200, 215, 220, 206, разные колпаки у мужчинъ 202, 212, 216. Насколько, однако, любопытнѣйшія изъ всѣхъ миніатюръ сцены цѣлованія княземъ креста на лл. 217 и 218 и воцаренія въ видѣ возсѣданія за пиромъ на высокомъ монументальномъ престолѣ на лл. 207, 219, могутъ быть отнесены къ числу передающихъ реальную дѣйствительность, рѣшать не беремся.

Одежда князей (л. 227 об. и далѣе) представляетъ западную своего рода далматику сь широкими рукавами, съ подбоемъ изъ свѣтлой матеріи, повидимому, шелка. Женщины зачастую одѣты въ западныя, волочащіяся по полу и узкія въ таліи (л. 220 и др.) платья, которыя тоже слѣдуя западной модѣ--онѣ приподымаютъ спереди, чтобы не наступать при ходьбѣ и обнаружить цвѣтное исподнее платье, Мужчины (л. 212) носятъ шляпу съ узкимъ околышемъ, протягивающимся въ видѣ козырька надъ глазами, — извѣстная мода chapel au bec XIV вѣка во Франціи, всюду разошедшаяся. Меченосцы княжескіе на л. 212 имѣютъ характерные высокіе островерхіе колпаки. Часто встрѣчаются, особенно у князей, взбитые, очевидно, завитые волосы. Женскій головной уборъ, вмѣсто простого чепца, представляетъ западный, наверченный на голову, тюрбанъ, Наконецъ, къ тому, что мы уже сказали объ архитектурныхъ чертежахъ рукописи, слѣдуетъ прибавить многія любопытныя детали, которыхъ ближайшее опредѣленіе должны дать спеціалисты. Таковы, напр., любопытныя башни, романскаго типа, съ гульбищами, на л. 224 илл. 230, 235. Таковы, наконецъ, городскія ворота на л. 234, представляющіе оригинальный башенный выступъ вверху, надъ входомъ, съ сидящими внутри башни, подъ навѣсомъ, людьми, и пр. и пр.

Представленный здѣсь краткій перечень любопытныхъ реальныхъ подробностей назначенъ исключительно въ видахъ вызвать вниманіе къ замѣчательной рукописи, Ближайшее ея изслѣдованіе должно быть исполнено сравнительно съ памятниками какъ грекославянскими, такъ и вообще средневѣковой письменности и искусства, и, быть можетъ, объяснитъ намъ, что внесенныя въ иллюстрацію рукописи бытовыя детали не навѣяны вліяніями западныхъ иллюстрированныхъ хроникъ, но передаютъ хотя въ немногихъ, за то живыхъ своею реальностью чертахъ связь западно-славянскаго міра съ суздальскою Русью XIII–XIV столѣтій.

Н. Кондаковъ.