Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

38. § 36. 1475—1478 г. Новая просьба Литвы и Руси к Казимиру дать им одного из своих сыновей в государи, и новой отказ его в том, потому что он боялся, что они, мстя Польше, объявят ей войну, между тем как самому нельзя будет, без доходов В. княжества, поддерживать свой дом и влияние.

Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.

1475.

Наконец, спустя сто лет, вспомнили угры, что предки их, когда-то, присвояли себе право на Галицкую Русь, Молдавию и Валахию. По этому случаю король угорский, Матвей, делал польскому правительству сильные представления; и потому, с согласия обеих сторон, положено было решить этот предмет, взаимными силами, на угорском сейме, 1475 года. Для этого назначил король Казимир, от лица Галиции, 10-ть нарочных (комисаров), и притом самых поляков, потому что по смерти Грыцька Кырдиёвича, ни один уже русин не имел больше никакого достоинства, или высшего места. Эти нарочные съехались в Новый Сонч; но, прожив там некоторое время, узнали, что сейм угорский не состоится, по каким-то важным причинам, в текущем году, и воротились в свои дома, а потому решение спора отложено было на неопределенное время329.

1476.

В следующем, 1476, году вступили турки в Валахию. Господарь Стефан усильно молил о помощи того, который называл себя верховным повелителем его и требовал, в мирное время, присяги в верности. Положено было сделать всеобщее ополчение дворянству земель Галицко-Русских. Начальство над ним получил поляк, Павел Ясинский, помощник государственного казначея, и собрал дворянство под Каменцем. Он, однако же, не подал никакой помощи утесненному валаху, даже причинил, как уверяет Бельский330, не меньше вреда самых турков, и, когда эти, по случаю потопления кораблей своих с военными припасами на Черном море, оставили Молдавию, то и он распустил свои войска. Длугош приписывает (pag. 547), по обыкновению своему, недеятельность вождя, бывшего, вместе с тем, и помощником государственного казначея, одному лишь королю, который должен был в Польше, как это козлище Израиля, носить на себе грехи целого народа.

1477.

В следующем, 1477, году, Генваря 29, оставил, совершенно неожиданно, этот свет, Григорий, архиепископ Львовский, муж ученый, правивший паствой около 30-лет. Длугош подозревает, не отравила ль его одна из женщин, к которым он неумеренно был привязан331.

1478.

В 1478 присутствовал король Казимир на сейме Литвы и Руси, в Бресте. На этом сейме литовцы умоляли его назначить им одного из королевских сыновей в государи; но напрасно. Казимир отвечал, что он, пока жив, никому не поручит управления Литвой332. Ибо он опасался, во первых, что литовцы, дыша ненавистью к полякам, могут начать войну с ними, а во вторых, отказавшись от доходов литовских, он не был в состоянии поддерживать свой дом и влияние.

Вскоре потом явились татарские орды на границах Подола; но узнав, что там находилось несколько войска под начальством Спытка из Ярославля, воеводы Львовского, и Яна Одровонжа (того самого, которого, недавно, выкупили русины, только бы сбыть его с рук), воеводы Подольского, тотчас скрылись. Но когда польские войска воротились назад, то татары напали ночью на город Брацлав, и напугали князя Черторыйского до того, что он должен был скрыться в замок, между тем как другие ограбили и сожгли город, а жителей полонили и удалились с добычей333. Очень вероятно, что и поляки, подобно литовцам, облегчавшим поражать поляков и пустошить уезды, занятые ими, тоже, в этот раз, платя взаимностью, сильно содействовали разбитию литовцев и, ненавистного им, русина, князя Черторыйского.

1479.

С 1479 годом прощаюсь я с Яном Длугошем, самым лучшим польским летописцем, который, хотя страстно привязан к деяниям и славе своего народа, к вере, им исповедуемой, и духовному званию, коего был знаменитым членом, при всем том оставил нам, по крайней мере, некоторые сведения о деяниях и несчастиях русского народа. Потерявши этого почтенного руководителя, освещавшего нам беспрестанно путь наш, мы принуждены будем теперь скитаться по непроходимым степям невозделанной истории. Хотя Длугош старался выставить, как можно, в неприятном виде деяния Руси, а украшал и оправдывал польские, однако он оставил нам бесценный памятник своим описанием событий и действий, особенно современных себе. А потому, исполняя его благочестивое желание, изъявленное им в конце своей летописи (стр. 592), охотно, но только по Славянски, говорим ему: «Вечная память!»

1484—1485.

В 1484 году Баязет, султан турецкий, отправился с большим войском, для покорения валашских земель; он взял Килию, Белгород, разбил валахов, занял Молдавию, и заставил господаря Стефана, с остальной своей дружиной, искать укрытия в лесах и горах. Так как король польский присвоял себе право на владения Стефана, то этот последний и обратился, наконец, с просьбой к своему верховному государю помочь ему в нужде. Король, посоветовавшись с своими вельможами, решился помочь подручнику, но с условием, чтобы он лично явился к нему и присягнул в зависимости. А между тем приказал собраться весной, 1485 года русскому и Подольскому дворянству, под Львовым334, на войну, куда и сам отправился с польскими и литовскими охотниками. Войска собралось около 20 тысячь конных, хорошо вооруженных, с коими король, переправившись, под Галичем, через Днестр, и послав приглашение к Стефану, прибыл в Коломию и разбил стан свой на равнине. Вскорости явился и Стефан, который условился, однако же, присягать не в присутствии всех, но в королевской палатке. Это было ему обещано; впрочем, в то самое время, как он, павши на колена, преклонил голову свою перед королем, стены палатки вдруг опустились на земь, с целью, чтобы все войско и присутствующие могли видеть коленопреклоненного васала335. По окончании присяги, Стефан получил себе в помощь только три тысячи336 конных, под начальством поляка, с которыми и воротился в Молдавию, вместо упомянутых нами двадцати тысячь, которые собрались единственно для того, чтоб видеть, как такой храбрый воин будет стоять на коленах, а по совершении присяги тотчас разбежались. Эта незначительная помощь, купленная стыдом, мало принесла пользы; он не мог, с этой горстью, вступить в открытый бой с турками, которые, хотя и оставили Молдавию, однако большую часть владений его, именно, Бесарабию с крепостями Килией и Белгородом, удержали за собой337.

1488—1489.

В этом, только что описанном мною, походе польские войска мало имели успеха, но в 1489 судьба больше благоприятствовала им. Уже в 1488 ворвались татары на Подол. Плачь и стоны обитателей дошли до слуха короля Казимира, и он отправил сына своею, Яна Албрехта, в 1489 году, с придворной дружиной на Подол, поручая русскому и Подольскому дворянству собраться под его начальство и обуздать дерзость татар. Предприятие удалось: королевич догнал неприятеля, ведшего с собой значительное число пленных обоего пола и разного рода добычу, собранную на Руси, ударил на него, и, подкрепленный Козаками, разбил и отнял захваченное338. Польские летописцы чрезвычайно увеличивают поражение, понесенное татарами. Не имея против этого письменных доказательств, мы принуждены верить им; при всем том невольно рождается сомнение, не с намерением ли слишком превозносили этот поход, то есть[?], с целью сыскать наперед любовь и расположение поляков к королевичу, как будущему наследнику престола. Сомнение это подкрепляет последующее нападение татар, сделанное, спустя несколько лет потом, на эту же самую Подольскую и Русскую землю, которые, будь однажды укрощены надлежащим образом, не посмели бы, с такой дерзостью, рыскать по Руси и Подолу.

1490—1492.

Теперь приступаю к описанию важного события в Галицкой Руси, для которого, однако же, недостает мне нужных источников. Это есть бунт, восстание, какого-то Мухи. Вот как рассказывает нам его Кромер, который обыкновенно короток в своих описаниях событий. Король Казимир, проживая в Литве, вдруг вынужден был поспешно отправиться в Польшу. К этой поспешности принуждало его, частью дело сына, Яна Албрехта, избранного в угорские короли, и разбитого родным братом своим, Владиславом, королем чешским (что, впрочем, для нашей истории дело постороннее), частью совершение брака дочери своей, Анны, с Богуславом, князем Штетинским, а частью (что особенно важно для нас), чтобы подать помощь Руси (ut Russis opem ferret). Потому что какой-то поселянин, по прозванию Муха, собравши десятитысячное войско из валахов и русинов на Покутье, беспокоил Русь (то есть, нашу область), коему Стефан, воевода молдавский, наверное помогал, может быть даже и подстрекнул. И хотя на первых порах Николай Chodecius (Ходечь был дом значительный, из коего произошло несколько Львовских старост), по прозванию Земелька, муж храбрый и опытный в военном искусстве, предводя наемным польским войском, разбил, сдержал и рассеял его разнопеструю толпу, при всем том Муха впоследствии снова начал усиливаться в царствование Яна Албрехта. Наконец, русское дворянство, подстерегши однажды, как он был тайком у одной русинки, которую страстно полюбил и часто навещал, схватило его и отправило в Краков к королю, где он кончил жизнь свою в темнице339. Вот все, что история оставила нам о нем. Теперь следует нам привести некоторые замечания об этом событии. И так, а) этот бунт или возмущение должно быть обширно, и по своим последствиям опасно, если король, вопреки договору, принужден был воротиться, для подавления его, тем более, что и польский летописец, привыкший, обыкновенно, с презрением, отзываться о силе неприятеля, признается, что войско (exercitus) Русина Мухи, беспокоившее край, состояло из десяти тысячь. Допустивши даже, что он в самом деле имел не более войска, все же количество его будет значительно, потому что и самый король, отправившийся, в 1485, как бы на помощь молдавскому воеводе, Стефану, едва мог собрать, под Львовым, двадцать тысячь русского дворянства и польских и литовских охотников, равно как и сбежавшихся для одного только любопытства, что составляло в то время большое количество. б) Эта революция продолжалась два или три года, потому что началась она в 1490 или 1491, а кончилась только в царствование Яна Албрехта поимкой Мухи. Впрочем, мы не знаем ничего ни о военных действиях этого смельчака, ни о средствах, употребленных польским гетманом против него. в) Хотя и рассказывает нам Кромер, что Ходечь, опытный в военном искусстве вождь наемного польского войска, разбил, вероятно, при помощи, посланной ему королем из Польши и Литвы, бунтовщиков, однако же не в состоянии был прекратить возмущение, потому что оно беспрестанно продолжалось, и Бог весть чем бы кончилось, если б не схватили хитростью начальника мятежников. Словом, восстание это далеко долее продолжалось, нежели польское в 1831, хотя мятежники имели дело с не менее сильным в то время Польским королевством. г) На первый взгляд кажется, что это был бунт черни, судя по выражению Кромера: «Rusticanus homo» («сельский человек»), но всмотревшись, надлежащим образом, дело является совсем в другом виде. Если бы Муха был простым мужиком и предводителем шайки черни, то не мог бы сопротивляться целые два года с своим войском (exercitus) Польскому правительству и храброму дворянству, не называл бы Кромер, польский Ливий, войско его exercitus, но просто шайкой (turba), а схваченный был бы, как обыкновенный разбойник, четвертован или посажен на кол на самом месте преступления, подобно Фоме Минцеру, Пфейферу, и другим предводителям черни. Напротив, Муха, схваченный, отправлен был в Краков к самому королю и кончил жизнь, как государственный преступник, в темнице. С позднейшими русскими возмутителями, Наливайком, Лободой, Павлюком, Сулимой, и другими, несмотря на то, что они имели на своей стороне расположение русского народа, иначе было поступлено. д) По словам Кромера к поимке этого бунтовщика больше всего способствовало русское дворянство; тут, под русским дворянством, следует разуметь поляков, коим короли даровали земли и имения на Руси, как то: Бучацких, Одровонзов, Ярославских, Ясинских, Кобылинских, de Chodecz, de Sienno, и всех тех, больших и малых, о которых говорено было выше, в §. 31, под 1442 годом, и которые, опираясь, как это несколько раз мы заметили, на дарственные королевские грамоты, отняли частью силой у вольных людей их собственность, а частью заставили покориться себе340.

Выше приведенные объяснения показывают нам явственно, что война Мухи с Польшей предпринята была с целью освободить край свой от рабства наездников, что Муха должен быть значительный русский дворянин, лишенный, без сомнения, своего имения, либо же наскучивший тиранством, что добродушный король, Ян Албрехт, умел ценить благородную цель даже усмиренного неприятеля, даровал ему жизнь, и только, заключением в темнице, старался обезопасить себя от дальнейших его покушений, и, напоследок, что Галицкие Русины старались, несмотря на все свое ослабление, при каждом случае освободиться от польского владычества. Потомки Русинов воспевали в своих народных песнях подвиги своего Валация и Костюшки, и, желая означить мужество, чье бы то ни было, выражались: «Як Козак Муха!»

В Июне, 1492 года, умер, в Городне, король Казимир. Лишь только произошла смерть его, Литовско-Русские Чины приступили, с величайшей поспешностью, к избранию себе собственного великого князя, стараясь тем освободиться от, навязываемого им, соединения с Польшей. А как старший королевич, Владислав, был королем угорским и чешским, а младший, Ян Албрехт, имел самое ближайшее право вступить на польский престол, то, потому, и был избран в Великие князья литовские, третий королевич, Александр, и народ присягнул ему в верности. Таким образом, Литовско-Русские земли снова отделились от Польши.

Чтобы дать читателю понятие о торжестве, какое наблюдалось при возведении на Великокняжеский Литовский престол, предлогаю здесь описание обряда Бельским (стр. 479) и Кояловичем (стр. 259). Литовско-Русские вельможи, князья, Василий и Михайло, Глинские341, Семен, князь Слуцкий, князья Голшанские, Мстиславские и Гедройцы, не спрашиваясь поляков, мечтавших о соединении, провозгласили, в Виленском замке, великим князем, Александра, возложили на него княжеский венец, осыпанный бисером и драгоценными камнями, а равно и торжественную одежду, и возвели на престол. Виленский епископ благословил его, а великий маршал литовский, Хребтович, подал ему, по древнему обычаю, мечь, говоря по русски: «Возьми, Светлейший князь, избранный нами в Великие князья и вожди себе, этот мечь, и господствуй над нами вполне, памятуя, что ты правишь княжеством, которое стоит всех иноземных царств и королевств. Только царствуй нами так, чтобы в одной руке твоей был мечь а в другой милость, то есть, смиряй злых строгостью и правосудием, а добрых привлекай к себе своей царской деятельностью и добротой. Если ты поступишь так, то сравнишься с каждым королем; а если чего-либо не выполнишь из сказанного, тогда сделаешься причиной собственной своей и нашей гибели.» Стало быть, этот обряд показывает нам, что при нем не было ни малейшего слова ни о pacta conventa («договорных условиях»), ни о замешательствах, обыкновенных при избрании и венчании на престол, ни о клятве великого князя. Вот почему Литва была столько любезна Ягайловцам; в ней, несмотря на неограниченную власть государя, вы не слышите ни каких жалоб на тиранство или деспотизм. Литовцы и русины считали себя счастливыми и вольными под отцовским правлением, не хотели ничего знать о пресловутой польской вольности, и всеми силами уклонялись от нее. Могущественные Русские князья, Глинские, Мстиславские и Слуцкие, совсем уважением преклонялись перед государем, зная, что без этого не может быть никакого порядка и спокойствия, между тем как в Польше каждый силился освободиться от власти, не уважал короля и ставил себя выше всякого права342.

Тосковал Ягайло не раз в этой короне; сын его не жаждал её, долго медля; Сигизмунд хоть и говорил, что смело на лоне подданных почиет за многие заслуги, — вы, дикари, дважды на него покусились: бунтом во Львове и пулей в столице.

Adam Naruszewicz.

Примечания

  1. Długosz pag. 537. Onacewicz II. str. 161. Казимир, пишет Бандтке (стр. 49), имел дело с двумя неприятелями, крестоносцами и польским дворянством, потому что, когда приходилось ему биться с первыми, то должен был, в это же самое время, торговаться с последними.

    К тексту
  2. Он же стр. 535.

    К тексту
  3. Bielski str. 467.

    К тексту
  4. Długosz pag. 553.

    К тексту
  5. Он же pag. 565.

    К тексту
  6. Он же стр. 572.

    К тексту
  7. Русское дворянство, или русской народ, берется здесь в двояком смысле, как Галицкое дворянство, коего край назывался, под владением Польши, исключительно Русским воеводством, и как вообще русский народ, был ли он под властью Польши, Литвы, или собственных князей. Впрочем, не должно думать, чтобы и в первом значении русское дворянство было действительно русское, потому что большую часть его составляли поляки, поселившиеся на Руси.

    К тексту
  8. Bielski str. 475.

    К тексту
  9. Зиморович, в переводе Пивоцкого, стр. 161.

    К тексту
  10. Cromer pag. 425 Bielski str. 475.

    К тексту
  11. Cromer pag. 426. Bielski str. 478. Wapowski.

    К тексту
  12. Ибо некий сельский человек по прозвищу Муха, собрав из валахов и покутских русинов войско в десять тысяч человек, беспокоил Русь, если не по наущению, то, во всяком случае, при явном попустительстве Стефана, воеводы Молдавского. И хотя тогда Николай Ходецкий по прозвищу Земелька, муж храбрый и опытный в военном деле, с наёмным войском, набранным на польские деньги, которым он начальствовал, разбил и усмирил Муху и рассеял ту разношёрстную толпу, однако Муха впоследствии, уже в царствование Яна Альбрехта, начал снова собирать войско. Но когда он то и дело тайком наведывался к одной русинке, в которую был страстно влюблён, его выследили и схватили русские дворяне и отправили в Краков к королю, где он и окончил жизнь в темнице. Кромер, с. 438.

    К тексту
  13. Długosz pag. 773 и 774.

    К тексту
  14. Карамзин (VII. стр. 15) говорит, что князь Глинский происходил от какого-то татарского князя, пришедшего, во время Витовта, то есть, несколькими годами прежде, в Литву, крестившегося в ней и получившего от него имение. Напротив, польские писатели считают его русским, что, кажется, гораздо ближе к истине. Потому что, как бы щедро ни одарил Витовт новокрещенного татарина, все бы он и дом его не мог, в несколько лет, получить такое большое влияние, значение, иметь такие обширные владения на Руси, как сейчас увидим это, не мог бы породниться с самыми знаменитыми и гордыми русинами; одним словом, известный, славный и великий, полководец, современник его, князь, Константин Иванович, Острогский, происходивший, без сомнения, от Даниила, был сын княжны Анны Глинской. Далее, обстоятельство, приводимое этим же самым писателем, на стран. 91, будто Михайло Глинский принял греческое исповедание только в Москве, совершенно ложно, потому что польские историки прямо утверждают, что он был русского исповедания, и выводил род свой от владетельных русских князей. Обстоятельство, касающееся вероисповедания его, достаточно объяснено в сочинении: «Rerum Moscovilicarum auctores varii in unum corpus nune congesti. Francofurti, apud haeredes Andreae Wecheli, 1600., именно, что Михайло Глинский был с молодости воспитан в русской вере, потом, служа в заграничных войсках, а, может быть, и из угождения королю, Александру, принял латинское, но в Московском плену снова воротился к собственному, народному, исповеданию. Немцевич (в истории Сигизмунда Третьего, часть I-я, стр. 75) утверждает, что Глинские князья вышли из нашей Червоной Руси в Литву. Разумеется, мы не устыдились бы иметь земляком своим такого знаменитого мужа, однако, несмотря на ссылки Немцевича на гербовник, должно сказать, любя правду, что этот славный муж, о котором мы впоследствии поговорим подробнее, происходил не из Галиции, а из Волыни, или Надднепровской Руси. Как велико было могущество и значение Глинских, доказательством тому может служить нынешнее возведение великого князя. Глинский был поставлен выше не только князей Русских, Мстиславского и Голшанского, но даже самого Семена Слуцкого; а чем были Слуцкие, мы уже сказали, в примечании 274. Возможно ли, чтобы гордые князья, соединенные родством с домом владетельным, уступили первенство сыну татарина, недавно перед тем окрещенного? И это тем больше, что, судя по всему вероятию, местничество наблюдалось, также, с самой строгой точностью, и между князьями Русско-Литовскими, как между Русско-Московскими. Ничто не в силах было склонить того, кто считал себя высшим, уступить первенство свое низшему, или служить под его начальством, между тем как Глинские имели первенство перед всеми прочими, как при дворе Великих князей литовских, так равно и Московских.

    К тексту
  15. Теперь следует нам обратить внимание свое на то, что русские историки сказали нам о нашей отчизне, Галиции, с 1340 по 1492, в период, который мы старались теперь описать, и, вместе с тем, исправить ошибки их, замеченные нами. Впрочем, мы не думаем тем уменьшать их заслуженной славы, но только предостеречь будущего историка Галиции, чего он должен опасаться и чему верить. Ученый Карамзин (IV, издание 2-е, стр. 21) говорит, ссылаясь на Витодурана, что по смерти последнего нашего русского князя, Юрия, скончавшегося около 1336 года, хан татарский прислал, для владения Галицией, двух королей, или, как Нарушевич называет их, цариков, одного за другим, которых предки наши отравили, и, с позволения хана, поддалися Болеславу Мазовецкому. Мы должны отвергнуть это уверение. Правда, что Witoduranus жил действительно в это время, но он писал далеко от нас. Он жил в Швейцарии, и писал то лишь, что слышал из рассказов. В том веке гораздо труднее было узнать, в Швейцарском монастыре, что делается на Руси, нежели теперь, когда журналистика, подкрепляемая книгопечатанием, тотчас передает вам все, что ни случится в Авганистане, Канаде или Австралии. Знаем, что татарские ханы вели войны с государями Галицкими, но, вместе с тем, знаем и то, что они не имели над ними никакой верховной власти. Могущество их заслоняло Польшу от татарского насилия, что подтверждают, как мы уже выше (§. 4 и прим. 32-ое, тетради 1-й) заметили, Нарушевич и Карамзин. Дело возможное, что Галицкие государи, не могши одолеть татар в том или другом сражении, откупались, на время, от победителей, но они никогда не платили настоящей дани, как великорусские князья, и не терпели баскаков в своем крае. Далее: от смерти Юрия, случившейся в 1336 или 1337, до смерти отравленного Болеслава, в 1339 или в начале 1340, прошло едва два, а по большей мере, три года. Невероятно, потому, чтобы в такое короткое время, т. е., три года, владели у нас, сперва два татарских царька, один за другим (sucessive («последовательно»), пишет Витодуран), потом Болеслав Мазовецкий несколько лет (regni gubernacula per plura annorum curricula strenue gesisset («деятельно держал бразды правления королевством в течение многих лет»), выражается тот же Витодуран), и чтобы русинам всякой раз удавалось так искусно отделываться от каждого из них отравой. Татарские ханы живали в степях, в окрестностях Каспийского моря, а потому, пока бы дошла к ним весть о смерти Юрия, прошло бы довольно времени, а пока бы отправил хан в Галицию королька, этот прибыл в нее и был отравлен, тоже прошло бы значительное время; потом известие в орду о случившейся смерти первого царька, сборы в путь, прибытие и вторичное отравление другого, прошение у хана позволить избрать себе в государи Болеслава, его избрание, посольство к нему, приход его на Русь и самое правление, все эти изменения и перевороты ни как не могут уместиться в пространстве трех лет, а потому и следует считать их выдумкой. И это тем более еще, что Витодуран говорит, будто хан дал предкам нашим, после отравления своих татарских цариков, в государи Болеслава Мазура (procuravit eis Christianum Latinum («доставил им христианина латинского обряда»)). Если бы русины наши отравили, одного за другим, присланных к ним двух королей татарского рода, то хан (Imperator Tartarorum) не замедлил бы примерно наказать непослушных своей воле, и не давал бы им Мазура, совершенно себе чуждого, с которым не имел ни каких связей. Знакомые с историей знают политику татарского двора, по коей они ни в одном завоеванном крае не поставляли королей из своего народа, но удерживали всегда местных и туземных государей, довольствуясь одной лишь податью, что подтверждает и Устрялов (в 1-й части, стр. 205): «Впрочем, хан никогда не поручал княжеской власти Монгольским сановникам или не потомкам Рюрика.» Если он не поставлял из среды своего народа в князья ближайших к себе Великорусов, то для чего ж бы поступил иначе в самом отдаленном крае Русской земли? Наконец, Гнездневский архидиакон, современник происшествию и, стало быть, ближайший к нам, как живший в Польше, прямо говорит, что Болеслав Мазур вступил на Галицкий престол после дяди своего, Юрия, а не после татарских корольков. Следовательно, не подлежит никакому сомнению, что татарские короли никогда не владели в Галиции и не были отравлены. На странице 153, части V-й, пишет тот же сочинитель, что Ягайло уступил, около 1392, Витовту Волынь и Брест, между тем как мы видели выше, что эти края в то время, и по самой 1569 год, не принадлежали к Польше, следовательно, не могли быть уступлены, но что поляки всегда объявляли на них свои притязания, а литовцы сильно защищали их. — На странице 252, II-й части, он, следуя польским писателям, изображает нам Свидригайла пьяницей, безумным и ветренным; но что это было совершенно иначе, сказано нами уже выше, равно как и то, что он вовсе не пас овец, как хотелось этого Энгелю. — На стран. 253 той же самой части, обманутый позднейшими польскими родописцами, Карамзин делает Черторыйского внуком Ольгерда; но мы выше доказали, что это — чистая басня. Напоследок, на этой же самой странице, называет он Михайла Сигизмундовича добродушным; но об этом никто ничего не знает. Да и трудно называть того добродушным, кто посягает на жизнь своего государя и родственника. Теперь приступим уже к истории Малой России, сочиненной Дмитрием Бантыш-Каменским. Сочинитель этот наделал еще больше ошибок, большей частью потому, что он не пользовался осмотрительными польскими летописцами, но легковерно последовал Французу, Солиньяку. Я приведу здесь только несколько ложных его уверений. На стр. 40-й, части I-й, пишет он, что королева Ядвига, прельщенная приятным видом Ягайла, влюбилась в него, между тем как мы видели, что она, принужденная, противу воли, бросить настоящего своего мужа, не охотно подала руку свою другому. — На стран. 58 представляет нам, так называемое, Городельское соединение, 1413 года, совершенно ложно, потому что смотрел на это событие с ложной точки зрения. — На стр. 68 говорит, что Витовт был ревностным католиком, между тем как он и на то и на другое исповедание смотрел равнодушно, был, скорее, глубоким политиком, нежели католиком, и даже более благоприятствовал Руси, как свидетельствует Длугош (на стр. 120), говоря, в, упомянутом уже выше, §. 23, о Витовте: «Et propter Ruthenorum assistentiam qui illi propter ritus sui identitatem magnopere afficiebantar.» («И благодаря поддержке русинов, которые были к нему весьма привязаны по причине тождества своего обряда.») — На стр. 70 пишет, что Свидригайло и литовцы, напуганные угрозами Республики, то есть, Польши, освободили Ягайла, в 1430, из Вильны; но это не так: Польша еще не была республикой; угрозы ее не подействовали бы на Свидригайла, который дал пощечину самому польскому посланнику. Ягайло освобожден был потому, что подписал приказание отдать Свидригайлу Каменец. Это не были заговорщики, но отдельный, независимый, литовский и русский, народ, с государем своим, Свидригайлом. — На стр. 72-й утверждает, что император Сигизмунд помогал Свидригайлу в войне с Сигизмундом Стародубским, с 1433 по 1435, и что чехи и Силезцы находились в его рядах; но и это несогласно с истиной. Император находился, с 1431 по август 1433, в Италии, где папа венчал его на императорский престол, 1435. Он не мог помогать ему деньгами, потому что сам их не имел, равно как и войском чешским, потому что чехи не признавали его своим королем, и только в 1436 примирилась с ним, в Иглаве, и признали его своим королем. А если и были какие чехи у Свидригайла, о чем Длугош ничего не знает, то, наверное, это небольшая дружина Сигизмунда Корибутовича, бывшего короля Чешско-Гуситского, предводившего в этой войне Свидригайловым войском. — На стр. 74 пишет он, что Сигизмунд Кейстутович созвал сейм в Литве и пал от ножа убийц; но в то время не было сеймов в Литве, а только государственный совет состоявший из князей, бояр и важных чиновников. — Там же утверждает он, что Михайло добродушный, после убиения отца своего Черторыйским, бежал в Россию, где и был отравлен. Но мы уже выше показали, что Михайло, по смерти отца своего, бежал не в Россию, но, прежде всего, в Мазовию, Силезию, потом в Молдавию, Крым, а напоследок уже и в Москву, где и кончил жизнь свою. И он, следуя Карамзину, называет Михайла добродушным, между тем как это совсем иначе было. — На стр. 77 уверяет, что Казимир Ягайлович, чтобы получить королевский польский венец, обещал присоединить Литву к Польше, но не сдержал слова; однако, это было совершенно иначе. Он не только не обещал присоединить Литву, а напротив прямо выговорил себе не беспокоить его просьбой об уступлении некоторых русских уездов; еще более: он до своего венчания на престол отделил от Польши Русские земли, Ломазы и Полюбицы, и соединил их с Литвой. — На странице 81-й утверждает, что Русское воеводство, то есть, наше Галицкое королевство, было соединено с Польшей в 1342, Подольское в 1434, а Бельзское 1436 году, и все обращены в воеводства. Но дело было совершенно иначе. Мы уже выше обстоятельно представили иную судьбу Галиции или Русского воеводства. Подол же, то есть, Каменец, соединен с Польшей только в 1456 (Длугош, стр. 196)., а остальное на пр., Брацлав, еще в 1463 и 1478, имело своего литовского начальника и русскую стражу, под ведением князя Черторыйского, и только в 1569 оторвано от Литвы и соединено с Польшей, вместе с воеводствами Подлеским и Волынским. (Volumen legum II. pag. 745 и 752); Бельзская же земля или княжество присоединено к Польше лишь в 1462, по смерти последнего Мазовецко-Бельзского князя (Длугош, стр. 313 и 317. Volumen legum I. pag. 199). Только в конце 1839 года удалось мне достать русскую историю Устрялова, коей первая часть издана еще в 1837, в С.-Петербурге. Это творение написано с большей основательностью, осмотрительностью и знанием не только русской истории, но и истории соседственных народов. Из всех трех, известных мне доселе, русских историков, Устрялов первый раснушал[?] отношение нашей Руси, названной им «Западной,» к Литве и Великой Руси или, по его, «Восточной,» и привел на то надлежащие причины и их следствия. Я ссылался на него в, приведенных выше примечаниях, всюду, где только следовало мне подтвердить мнение свое важностью такого рассудительного писателя. Ошибки его в истории Галиции касательно эпохи, изложенной нами тут, малозначительны, именно только следующие: на стр. 281 думает он, следуя ложному мнению старинных летописцев, что Мазур Болеслав, царствовавший у нас два года, был последователем русского исповедания. Но мы уже выше, в §. 9., показали, что этого не было, и даже быть не могло. — На стр. 289 утверждает, что поляки приняли христианскую веру, сперва по обряду латинскому, в княжение Мечислава, что, конечно, отчасти только справедливо, потому что уже прежде распространено было у них христианство по обряду греческой Церкви, как сказали мы выше, в §. 2-м, и как это ученый Мацеёвский подробно и основательно изложил в своих Памятниках, издан. в 1839., части I. — На стр. 297 сочинитель впал в заблуждение по случаю рассказа о вступлении Людвика на польский престол и присоединении Галиции к Угрии. Сравнив описание его с тем, что мы сказали уже выше, в §. 17 и 18, каждый легко убедится, что не вельможи польские избрали в короли Людвика, но что Казимир сам, для того объявил племянника своего по сестре приемником себе, чтобы только облегчить владение Галицией и удержать ее за Польшей, обходя, так. образом, как ближайших преемников в мужеском колене, Пястов, так равно и самую дочь свою (если только женщины имели у славян какое-либо право на престол). Вельможи не заключали ни каких договоров (pacta conventa) с Людвиком, и он не присягал им им (Albertrandi история Польши, стр. 58); напротив, он облегчил дворянству подати и даровал некоторые права единственно лишь по собственной королевской воле, желая, как можно, расположить к себе новых подданных и тем удержаться на престоле, не принадлежавшем ему, и склонить их признать дочь свою, после своей смерти, королевой польской. Притом, он не присоединял Галиции тотчас к Угрии, но только уступил ее ближайшему притязателю на венец польский, как независимое государство. А каким образом Галиция была присоединена к Угрии, это показано было нами уже выше. Равным образом, я описал несколько иначе, в §. 20., обстоятельства, сопровождавшие избрание Ядвиги и связи ее с эрцгерцогом Вильгельмом, нежели как это излагает сочинитель, на стр. 298. Также я показал, что Ядвига не ездила с Ягайлом крестить Литву, как утверждает это Устрялов, следуя польским летописцам, напротив она в это время, т. е., в 1387, воевала края пленной своей сестры, Марии, именно, нашу Галицию. — Стр. 302: Ягайло вовсе не противился возложению Витовтом на себя королевского венца, но одно лишь латинское духовенство и польские вельможи. — Стр. 303: Я нигде не нашел у Длугоша, чтобы Свидригайло намеревался сделаться королем литовским; а только один Длугош, как современник, достоин вероятия. Ягайло не только не хитрил с ним, но, напротив, благоприятствовал ему гораздо больше, чем Польше (Длугош стр. 564), и только, когда Ягайло достиг глубокой старости, потерял волю и силу, бразды правления достались в руки Сбигнева Олесницкого и польских вельмож, и т. д. Я с намерением сделал это отступление, потому что должно желать, и даже решительно необходимо, чтобы ученые русские историки несколько лучше знакомились с деяниями, образом правления, законами, обычаями и отношениями бывшей, некогда, Республики Польской и Литвы, что даст им возможность основательно разрешить не одно обстоятельство. И, в самом деле, с каким же краем могла иметь Россия больше всего соприкосновений, споров, дипломатических сношений, войн и договоров, как не с Польшей?

    К тексту