35. § 33. 1450—1451 г. Помощь Казимира родственнику своему, молдавскому господарю, против самозванца Богдана, дворянством червонорусским, и страшное поражение его в городе, Краснополе; дела с Михайлом Сигизмундовичем, расставлявшим сети королю до самой смерти своей в Москве, 1450 г., и происки поляков касательно владений старого Свидригайла.
Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.
1450.
Петр, господарь молдавский, о котором выше говорили мы, под 1448 годом, не долго держался в своей земле. Александр Ильич, поселившийся с матерью в Коломии, имел своих приверженцев в Молдавии, призвавших его и изгнавших Петра. Впрочем, и этот не долго держался. Какой-то Богдан, самозванец, выдававший себя за побочного брата умершего князя, Илии, собрал шайку людей, которым нечего было терять, спустился с гор и прогнал Александра вторично на Русь, в Коломию. Тогда Александр обратился к королю Казимиру, как брату по тетке, с прозьбой о помощи и присылке войска. В королевском совете вельможи положили завоевать Молдавию, и, как плодородную и богатую страну, навсегда присоединить к Польше, а Александра наградить поместьями в Польше; но король, отвергши такое предложение, велел вооружиться дворянству русских краев, т. е, Галицкому, Львовскому, Саноцкому и Перемышльскому, собраться под Львовым, и, под начальством Петра Одроважа, воеводы Львовского, и Предбора Конецпольского, старосты Перемышльского, возвратить Александру Молдавию. Войска собрались, и, по присоединении к ним Феодорика Бучацкого, воеводы Подольского, и Николая Поравы, старосты Галицкого, вступили, 1450 г., в Молдавию, где потерпели страшное поражение от неприятельских войск в городе, называемом Краснополе. И если бы молдавское войско, державшееся Александра, не подоспело, то победа непременно осталась бы на стороне неприятеля; но неприятель, устрашенный прибывшим пособием, дал тыл и спасался бегством. Хотя, победа осталась на стороне Польско-Русских войск, однако дорого она обошлась им, потому что на месте битвы пали лучшие из воителей: Петр Одроваж, главный полководец, староста Николай Порава, Михайло Бучацкий, Николай Клюш, Иван Незвоевский, Иван Бешковский, Станислав Давидовский, Адам и Иван Самек, Львовские мещане287. Впрочем, несчастие русских земель этим не кончилось. Когда Галицкие Русины проливали кровь свою в Молдавии за дело чуждое, татары, узнавши, что они заняты походом в эту последнюю, ворвались на Подол и в Галицию, опустошили и ограбили целый край и Олеськую землю по самый Городок и Бельзскую границу, захватили бесчисленное множество народа в неволю, которое частью продали далее, частью заставили принять свою веру. Возвращавшиеся из молдавского похода оплакивали взятых в плен братьев, жен, дочерей, сестр288. В этом, 1450, году умер Иван Одроваж, архиепископ Львовский, от горести по потери брата, Петра, воеводы, павшего в Молдавии, а на место его посвящен был в архиепископы кардиналом, Сбигневом Олесницким, магистр Григорий из Санока289.
Убитый Иваном Черторыйским Сигизмунд Кейстутович оставил сына Михайла. По договору между польскими вельможами и убитым, этот сын не имел ни какого права на престол, а должен был только наследовать одно отцевское имение. По смерти Сигизмунда принял, как известно, бразды правления Литвой Казимир, теперь король польский; но и Михайло предъявлял также право на Великое княжество, уверенный, что кто имеет за собой силу и могущество, для того найдется и право, и даже без него можно обойтися. Не обращая, потому, никакого внимания на благодеяния, оказанные Казимиром, подарившим ему в Польше большие поместья, и, сверх того, в Северии Брянск и Стародуб, в Подлесье Бельск и Сураж, в Жмуди Кейданы, и в Новогородском Клецк, составил заговор на жизнь Казимира, которого решился схватить на охоте, между Троками и Меречем, и даже убить290. Извещенный о предприятиях Михайла, Казимир хотел было обезопасить себя от него, но тот убежал и нашел приют у Болеслава Мазовецкого. Когда Казимир принял венец и прибыл в Польшу, Михайло спокойно проживал в Мазовше и старался, с одной стороны, разными способами умилостивить короля, а с другой, напротив, делал тайные происки и сносился с литовцами, обязанными отцу его благодарностью, надеясь, при пособии их, овладеть Литвой. Но его происки открылись, и король отставил подозрительных литовцев от начальства над замками, а Михайла приказал схватить, который, видя себя в опасности в Мазовии, бежал в Силезию291. В 1448 году, когда король готовил поход на Петра, господаря Молдавии, Михайло проживал у этого последнего; но как скоро Петр смирился, то и он должен был уйти оттуда. После того он обратился к хану татарскому, стараясь побудить его против Литвы и короля. И, действительно, нашедши там помощь, ворвался с татарами в Литву, занял Стародуб, Новгород Северский и другие замки, а Литовско-Русские края приказал опустошить. Казимир отправил против него, в 1449 году, свое войско, которое разбило его, отняло замки и прогнало с татарами из края292. Король мало заботился об имениях, имея еще довольно для раздачи своего собственного, тем более, что почти все потомство Гедимина, за исключением старого Свидригайла и этого Михайла, вымерло. Он позволял ему брать доходы из имений, но не хотел держать в краю человека беспокойного, который, будучи орудием пролаз, мог быть очень опасным для спокойствия государства, а для польских вельмож самым желанным в Литве. Потому что, составь он там еще две партии, тогда легко б удалось ему возобновить потерянное влияние Польши и воскресить перевес, основанный в 1432 году и ослабленный королем, благоприятствовавшим Литве. Хотя все хорошо знали, что намерение короля непременно, и что он не позволит собой управлять, как некогда Ягайлом, однако же кардинал Олесницкий, влияние и гордость которого были безграничны, живший в коротких сношениях с матерью короля, Софией, обитавшей в Польше, и потому имевший на нее неограниченное влияние, решился попытать, не удастся ли ему поколебать, духовной властью, совесть короля, и, так. образом, склонить его принять Михайла.
1451.
И так, на частном сейме, в Корчине, 22 июня, 1451, он произнес отличную речь и увещание, в которой, напомнив королю обязанности христианина, неудачу всех его намерений, как следствие гнева Божиего за сделанное злодеяние, предлогал ему помириться с Михайлом, воротить его имения и позволить жить в Литве. Это пастырское напоминание подкрепили еще присутствовавшие вельможи своей просьбой; но напрасно: король проник их намерения и остался непреклонным. Сбигнев Олесницкий, бывший самой деятельной пружиной низведения с престола Свидригайла и возведения на него Сигизмунда, причинивший множество потерь и кровопролития в Литве, главная причина отделения двух областей и уничтожения всего полезного краю, не заботившийся, несмотря на свое великое влияние в государстве, ни малейше о прекращении разбоев и убийств, был столько мелочным, что строго упрекал короля и выставлял на очи всем грех гневаться на беспокойного родственника. Конечно, польские вельможи не преминули бы и вперед делать тайные происки в Литве и на Руси во имя этого Михайла, если бы смерть не захватила его в следующем, 1452, году, в Москве, и тем не прекратила надежды досаждать королю и беспокоить Литву. Тело его было привезено из Москвы и положено в Вильне, в гробе, родственных ему, Великих князей293.
Кроме приведенного выше обстоятельства было еще и другое, важное, которое сильно занимало польских вельмож на этом съезде. В Молдавском походе пал Петр Одроваж, воевода русский. Достоинство это соединено было с большими доходами, а потому высшее духовенство и польские вельможи боялись, чтобы король не отдал его какому-нибудь русину, что могло бы повлечь за собой отпадение Галицкой Руси от Польши; поэтому молили короля почтить сим местом лучшего из них. Но король, предоставляя исполнение этого желания одной только своей воле, оставил его до дальнейшего времени294.
Из нового города, Корчина, отправился король в Галицию, где прожил 12 дней в Перемышле, а оттуда, 23 августа, 1451 года, прибыл в Самбор. Вскоре за тем явилось к нему, нежданно, посольство от имени матери его, королевы Софии, кардинала Олесницкого, кастеляна Яна из Чижова и Яна из Течина[?] (Tęczyna) воеводы Краковского. Посольство это составляли: Ян из Бобрка, кастелян Бицкий, и историк Ян Длугош, каноник Краковский. Цель его была следующая: Свидригайло, этот славный воин, потеряв, после разнообразной судьбы, все свои края, кроме любви народной, удержал за собой одну только Волынь и часть Володимирии, и жил в, столице своей, Луцке. Глубокая старость и тяжкие недуги не обещали ему надежды на долгую жизнь; он ненавидел поляков, как причину несчастий своего отечества, напротив того к Руси и Литве, как сказано уже выше, искренно был привязан. А потому, не подлежало никакому сомнению, что он, беспотомный, распорядится так на случай смерти, что литовцам откажет все свои земли. Чтобы воспрепятствовать этому, польские вельможи отправили упомянутое выше посольство, от своего и матери короля имени, зависящей от Олесницкого, прося его взять средства для присоединения Луцка к Польше. Они грозили, что если король не захочет послушаться их, то вельможи сами подымутся и употребят все силы, чтобы эта область была присоединена к Польше, что, разумеется, не послужит к королевской славе; далее говорили, чтобы он не думал, будто может что-либо приказывать или запрещать польскому духовенству и вельможам такое, чего бы сами они добровольно не хотели сделать (Это — собственные слова посла и историка Длугоша). На такое, хотя несколько дерзкое, требование, король отвечал спокойно, запрещая им ничего не предпринимать касательно Луцка, но съехаться, в известный день, с литовскими вельможами, в Парчеве, и там посоветоваться с ними как о Луцке, так равно и о других спорных землях. И так, собрался этот сейм, в Парчеве, 28 сентября, 1451 года; но и в этот раз согласия не было. Литовские и русские вельможи не только не хотели уступить Луцка и Волыни, но даже основательно доказали польским, что Подол, Лопатин, Олесько295, Ветлы и Ратно, составляют не польское, но русское владение, соединенное с Литвой296.
Взаимная ненависть обоих народов достигла теперь высшей степени. Литовцы, подозревая поляков в том, что они сбираются их вырезать во время переговоров, разбили стан свой за городом, и узнав, что поляки готовятся напасть на них, тайком удалились в Брест, в свои пределы. Потом, когда сказали им, что поляки по удалении их, действительно напали на пустой стан, до того досадовали и сердились, что многие из них пренебрегли даже гербами, данными им в Городле, именно, Гастольд, Монивид, Кейзгал, Радивил Монгердович, и др. (Стрыйковский стр. 587), и единогласно все объявили войну полякам. Извещенный об этом движении и устрашенный им, король тотчас поспешил в Литву, стараясь успокоить взволнованные умы297.
Когда король трудился в Литве над успокоением и отклонением литовцев от войны с Польшей, Сбигнев Олесницкий мало обращал внимания на эти угрозы; он тотчас, по закрытии сейма обоих народов, собрал своих приверженцев, и имел с ними, 6 Генваря, 1452 года, частное совещание в Опатове. Собравшиеся там поляки писали королю, чтобы не забывал, что он королем польским, и не позволял бы литовцам занять Луцк. Потом отправили в Луцк Николая de Panchow, подсудка Сандомирского[?], с целью наблюдать за ходом дела, и уговорить, как жену Свидригайла, так равно и Луцкого старосту, русина Немира, князей и бояр Волынских, поддаться Польше, приказывая ему не щадить ни обещаний, ни угроз, для достижения своего намерения298.
1452.
Но судьба не благоприятствовала желаниям польских вельмож. Свидригайло, умерший 10 февраля, 1452 года, призвал еще при жизни своей к себе старосту своего, Немира, князей, Михайла и Ивана, Черторыйских, и других Волынских бояр, и поручил им отдать, по смерти его, Луцк и землю Волынскую Литовцам. И, в самом деле, вскоре после того прибыли туда от Литвы Юрий, князь Пинский, Радивил, Гостикович и, русин, Юрша, начальствовавший прежде в Брацлаве. Все они еще при жизни Свидригайла взяли присягу в верности от Немира, князей и бояр Луцких, и заняли Волынь и Луцкую землю своим войском299. Когда это случилось, польские вельможи чрезвычайно разгневались, видя, что надежды их не исполнились. Они, мимо короля, сами составляли частные сеймы в Кракове, Сандомире и Львове. Не раз отправляли они к королю дерзкие посольства, требуя возвращения Луцка и подтверждения присягой прав и вольностей польских, даже хотели было оружьем завладеть Волынью; но, так как это не могло обойтись бес помощи дворянства и Великополян, не ожидавших от того никакой особенной пользы, потому что только Малопольские вельможи пожинали плоды побед, приобретенных кровью беднейших на Руси, то, потому, ничто из предположений их не могло состояться. Душей всех этих происков и замешательств был кардинал Сбигнев Олесницкий, коего, потому, и называл король «virum superbum et hostem suum300.» («человеком надменным и своим врагом») Для успокоения упомянутых недоразумений король назначил сейм в Сераде, в Великой Польше, к 21 августа, 1452 года, на который прибыли послы, также, и со стороны Литвы: Андрушко Довойнович и Михайло Монтолдович. Споры продолжались, как и прежде, без всяких последствий. Поляки налегали на короля подтвердить права и вольности их клятвой, который едва мог успокоить их письменным обещанием исполнить это им через год. В следующем, 1453, году был снова созван сейм в Парчеве, на котором оба народа, по-прежнему, исчисляли права свои на Русские земли, и, ничего не сделав, разъехались. Впрочем, король, принужденный, наконец, необходимостью, присягнул полякам, как говорится, в руки кардинала Олесницкого, что, впрочем, нимало не ограничивало Литву в обладании Русскими землями301.
Примечания
Вособенности Львовские мещане, равно как и других вольных Галицких городов, на пр. Ланцута, Преворска, Ярослава, Бича, Санока, Перемышля, Самбора, Стрия, Коломии, Снятыни, Теребовли, Бужска, и Бельза, вообще пользовались значительными преимуществами. Первые владели даже землями и участвовали, вместе с дворянами, в вольных походах. Кроме того есть следы, указывающие на то, что эти города, по примеру немецких соединенных городов (Der Schwaebische Staedtebund) («Швабский союз городов»), имели каждый год свои собрания, на которых, как это мы ниже подробнее объясним, совещались о своих городских делах.
К текстуDługosz pag. 62, 63. Cromer pag. 335. Bielski str. 391. Stryikowski str. 586.
К текстуDługosz pag. 65. Cromer; pag. 335., называет его «homo plebeius e Sanoko oppido ortus.» («человек простого звания, родом из города Санока»)
К текстуKoiałowicz pag. 192.
К текстуDługosz pag. 31.
К текстуОн же стр. 48.
К текстуBielski str. 393. Жизнь Михайла Сигизмундовича, со времени смерти отца его до самой кончины в Москве, именно, бегство и скитание его в Мазовии, Силезии, Молдавии, у татар и в Москве, представляет прекрасной предмет для исторического романа.
К текстуDługosz pag. 70, 71.
К текстуОба теперь бедные местечка в Галиции.
К текстуDługosz pag. 72, 77.
К текстуKoiałowicz pag. 211—212.
К текстуDługosz pag. 82, 83.
К текстуDługosz pag. 84. Еще следует кой-что припомнить о Свидригайле. Энгель (стр. 30) уверяет, вопреки истине, что Свидригайло несмотря на свой беспокойный характер и пьянство, был обязан Великокняжеским престолом влиянию Ягайла и своему Римско-Католическому исповеданию. Напротив, современник Длугош, как мы уже выше видели, в §. 27, (примечание 155 и 160), утверждает, что он был любим народом, особливо русинами, а потому вступил на княжество скорее по праву старейшинства, нежели по влиянию Ягайла, и, без сомнения, умел бы удержаться на нем, если бы не происки поляков. Он также упрекает Свидригайла в пьянстве и беспокойном характере; но все это черпано им из историков самого неприязненного к нему народа, именно польского Имя его столько было страшно и вместе ненавистно Польше, что в ней и в последующие веки каждого, кого хотели осмеять, называли Свидригайлом. Этот же самой Энгель (стр. 31) утверждает еще, будто он, разбитый в 1435 году, бежал в Молдавию, и там пас овцы; но это очевидная выдумка. Хотя Свидригайло и был разбит в 1435, как сказано в §. 30, при всем том он удержал за собой владения, значение и земли, и, спустя год после этого происшествия, то есть, в 1437, подкупал, через послов, польских вельмож на свою сторону (Длугош стр. 629). А приехавши в Краков, до того расположил их денежными дарами и уступкой замков, как сказано выше, что все они объявили себя за ним. Нетерпеливый Энгель целиком пологался на историю Стрыйковского, писанную стихами и заслуживающую вероятие в тех только событиях, которые случились в его время. Энгель не пользовался, как видно по всему, Длугошем, а по тому представил с ложной точки зрения как войну с Польшей, так равно и события, происшедшие в Литве. Энгелева история Галиции и Украйны до того испорчена, вероятно по торопливости, что я вовсе не мог пользоваться ею в этой эпохе, то есть, с 1340 по 1595. Что касается Свидригайла, то не худо было бы, если б кто-либо из земляков этого, столько опозоренного мужа, занялся, с надлежащей критикой, описанием жизни его, и возвратил бы ему отнятую у него заслуженную славу. Но, кажется, теперь мало занимают литовцев деяния их народа. Они, как бы исполняя желание Олесницкого, совершенно ополячились. Албертранди, или лучше Онацевич (Часть I. стр. 72) пишет, что «Свидригайло был человек непостоянный, нетвердый во всех своих предприятиях, неумевший, своим ограниченным умом, править государством, что он, видя приближение своей смерти, и забыв все свои присяги, позволил литовцам задобрить себя дарами и пустыми обещаниями, и потому приказал отдать Луцк Литве.» Можно ли было ждать, чтобы рассудительный и беспристрастный историк девятнадцатого века, и притом профессор истории, написал это? Какая тут, в этом происшествии, находится непостоянность или пустота? Мог ли старший в владетельном роде литовцев, желать скорее видеть землю свою в руках чужой ему Польши, нежели Литвы? Должен ли был он более благоприятствовать врагам, лишившим его престола, чем своему отечеству? И что это за присяги, которых он не сдержал? Да и можно ли, с здравым умом, поверить, чтобы умирающий, восьмидесятилетний, старец, бездетный и знаменитый князь, увлекся дарами?
К текстуDługosz pag. 87.
К тексту