Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

33. § 31. 1440 г. Свирепства Сигизмунда Кейстутовича в 7-летнее правление его, напоминания ему даже самыми поляками быть почеловечнее, и, наконец, насильственная смерть от руки заговорщиков под начальством русского князя, Черторыйского; доказательства русского происхождения этого князя.

Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.

1440.

Уже семь лет прошло тому, как Сигизмунд Кейстутович, навязанный Польшей Русинам и литовцам и ненавидимый ими, владел Литвой, как подручник Польши, среди войн с Свидригайлом. Он опротивел и нетерпим был обоими народами уже на другой год своего вступления на княжеский престол, и, разумеется, господство этого тирана давным бы давно кончилось, если б не стража и помощь польская. Он видел, что народ его терпеть не может, и мстил за это ужаснейшим свирепством, отдавая первейших особ земли в руки палача. Хотя Поляки и желали, в сущности, иметь такого неспособного и ничтожного государя в Литве и Руси, и тем воспользоваться им и народом его для собственных своих выгод, при всем том и они не одобряли его тиранства, предвидя, что ненависть народа к нему, как к творению и орудию их, должна также обратиться и на них самих. С этой целью советовали они ему управлять с большим человеколюбием и кротостью, но советы их были напрасны. Наконец, пробил и его час. Недовольные, видя, что им нельзя сбыть с рук навязанного им государя открытой войной и оружием, решились избавиться, ненавистного им, изменой. Предводителем заговорщиков был знаменитый боярин, родом и верой русин, князь Иван Черторыйский254. Он, дождавшись, с своей дружиной, благоприятного времени, т. е., когда стража тирана слушала службу Божию, в Вербное воскресенье, 1440 года, ворвался тайком в покои княжеские, убил преступного Сигизмунда, и тем избавил край свой от его свирепства. По убиении Сигизмунда Литва разделилась, или лучше вельможи ее, на несколько сторон. Виленский Латинский епископ, поляк, и все, принявшие его вероисповедание, а потому благоприятствовавшие Польше, далее, Виленский кастелян Осцик, хотя русин, и Гастольд Монвид255, желали, чтобы король польский был вместе и великим князем литовским. Другие, обязанные возвышением своим убитому Сигизмунду, держали сторону сына его, Михайла, а некоторые склонялись к Александру, князю Слуцкому, или сыновьям его. Но большинство, вместе с русинами, а в том числе и Черторыйский, придерживались Свидригайла, и потому сдали ему город и замок Луцкий, где русины составляли стражу256. Он освободил брошенных Сигизмундом в темницу, и тем еще более снискал себе сердца и умножил силы свои257. В это время Болеслав, князь мазовецкий, пользуясь замешательством, захватил часть Руси, т. е., землю Добрынскую, с замками, Медники и Бельско.

Пока все это происходило в Литве и на Руси, в совете польском рассуждали о средствах, какие следовало принять относительно этих краев. Без сомнения, самым лучшим средством для присоединения Литвы к Польше258, было занять эту область во имя короля Владислава. Но как он, избранный в короли угорские, должен был туда удалиться для занятия престола, а литовцы, кроме того, противились соединению с Польшей, то, потому, положено было отправить в Литву, с достаточной силой, 14-летнего Казимира, брата короля, обязывая его править Литвой, не как великий князь, но как наместник короля и губернатор королевства Польского259. По крайней мере так пишет об этом Длугош; напротив того, Коялович260, несмотря на то, что списывал только Длугоша, прикрашивая простой слог его, тут отступает от него и доказывает, что большая часть литовских вельмож всех сторон, предводимых, на съезде своем, князем Гольсой и Юрием Алгимондом, согласилась принять к себе Казимира, но так, чтобы с Польшей не иметь никакой связи. Потому они отправили к нему двух братьев, Кейзгайлов, а Казимир, вопреки воли польских вельмож, тихонько ушел из Сандомира (Sądomirza) в Брест Русский, где с радостью был принят, провозглашен великим князем и выслушал присягу в верности. Сообразивши последующие обстоятельства, мы не усумнимся в правдоподобии Кояловичева рассказа.

Вот и прибыл Казимир в Литву. Вступивши, через Немен, в пределы этого края, он был приветствован большей частью литовских и русских бояр, между которыми знаменитейшие русины: Олесько Киевский, Юрко Семенович, Василь Путята, Оботко Корибут261 и Сенько Гедигольдович. Поляки, сопровождавшие его, были богато одарены и отосланы из Литвы, чтобы они не препятствовали великому князю совершенствоваться в народном языке, обычаях и нравах. Потому что литовцам не были тайной намерения польских вельмож, дожидавшихся только прибытия короля из Угрии, чтобы тотчас приступить к дележу Литвы и Руси, по которому намеревались к Польше присоединить Брест и Кременец, за Болеславом Мазовецким, скрепить землю Добрынскую Михайлу Сигизмундовичу назначить какой-нибудь удел, а остальную Литву и Русь разбить на две части, из коих одну вверить правлению Казимира, а другую оставить Свидригайлу, и, таким образом, утвердить влияние и значение Польши в этом раздробленном государстве262.

1441.

Польские вельможи, видя себя отдаленными от обладания Литовской Русью, передались на сторону Михайла Сигизмундовича и Болеслава Мазовецкого. Первый домогался своего отцовского наследства, а Казимир и литовцы ни коим образом не соглашались на возвращение его в Литву, опасаясь, чтобы и его, подобно как отца его, не употребили поляки орудием к беспокойствам. Второй же овладел, по убиении Сигизмунда, Добрынской землей, и не хотел воротить ее назад, а потому оружие должно было решить спор за обладание ею. В эти-то споры положили вмешаться польские вельможи, как посредники, сбираясь помогать обоим, Михайлу и Болеславу, потому что они желали видеть русскую Добрынскую землю под властью слабого мазовецкого князя, тем более, что, по прекращении дома его, владения его должны были достаться Польше. С этой целью решено было съехаться, для примирения обеих сторон, в день св. Мартина, в Парчев. Хотя Литовские и русские бояре приехали туда, однако с поляками не сошлися, потому что они, теперь уже приобретшие более опытности в дипломатических сношениях, не дались в обман. А потому поляки тем больше утвердились в намерении разделить Литву на мелкие княжества263. Между тем, Казимир, не обращавший внимания на происки поляков и любимый своими подданными, старался упрочить благоденствие края. Он мирно кончил дела свои с бездетным дядей, Свидригайлом, владевшим частью Волыни и Подола, а Олельку Владимировичу, происходившему, по мнению некоторых, от князей литовских, а по моему, от русских, скрепил владение Киевским княжеством.

1442.

Пока все это происходило в Литве, Польше и на Руси, Владислав, король польский, бывший в Угрии, готовился к войне. Он нуждался, для большого усиления себя, в помощи земель польских. Потому, по приглашению его, отправились к нему в Угрию, в 1441 году, Петр Одровяж[?] (Odrowąż), воевода и староста Львовский, Грыцько Кырдиёвич, теперь уже воевода Подольский, с значительным отрядом, собранным ими из Русско-Галицкого дворянства, от чего край этот, лишенный всякой защиты, подвергся, около Троицына дня, 1442 года, нападению татар, ворвавшихся на Подол, и опустошивших его, равно как и Галицию до самого Львова, и уведших с собой бесчисленное множество пленников из дворян и простого народа, а также и разного рода добычи. Не было никого, кто бы мог противопоставить сопротивление, потому что дворянство, способное носить оружие, отправилось в Угрию. Правда, какой-то Виндика тенуторий Глинян отважился, было, противостать им, с малым числом, и даже поразил некоторые татарские отряды, однако же, окруженный, под конец, сильным и многочисленным неприятелем и разбитый на голову, погиб богатырской смертью на месте сражения. Причиной этих несчастий было корыстолюбие поляков и несправедливое правление легкомысленного Владислава. Поляки считали Русско-Галицкую землю хорошей добычей, и потому относились к королевскому двору в Угрии с прозьбами о даровании им городов и селений на Руси и Подолу. Король безразсудно удовлетворял этим просьбам, и приказывал выдавать дарственные грамоты им на владение землями, селами и городами, испокон принадлежащими русинам. Поляки, вступивши с оружием в руках и помогая друг другу, отнимали имущество и имения у русинов, обращая беднейших в подданство себе, а более богатых целиком грабя. Эти несчастные и невинные жертвы чужого насилия, гонимые нуждой и мщением, убегали к татарам, и, не могши воротить свои, кипящие медом и млеком, земли, принуждены были приглашать этих разбойнических наездников, а тем разорять и пустошить свое отечество. Хотя Длугош, вовсе не благоприятствуя русинам и русскому делу, умел прикрасить даже бесстыдные поступки своих соотечественников, однако же не мог скрыть этой несправедливости и тиранства, взывавших о мщении. Если не из любви к русинам, по крайней мере от сожаления, что столько жадных его земляков, захваченных татарами в неволю, сделалось жертвой своего корыстолюбия, и что так плодородная область опустошена, оставил нам некоторого рода об этом сведетельство: «Augebat etiam hujusmodi malum» («Усугубляло же это зло») (т. е., татарские нападения), Baronorum Poloniae ambitio, qui a rege donationibus oppidorum et villarum in terris Russiae et Podoliae impetratis antiquos incolas et haeredes de illis excludebant, qui inopia et egestate pressi, et quadam desperatione compulsi ad Tartaros fugiebant, illosque postmodum ad vastandum terras Russiae et («честолюбие польских баронов, которые, выпросив у короля пожалования городов и деревень в землях Руси и Подолья, изгоняли из них древних жителей и наследников; а те, теснимые нуждой и бедностью и доведённые до некоего отчаяния, бежали к татарам и впоследствии приводили их опустошать земли Руси и») possessiones, de quibus eiecti fuerant, inducebant («владения, из которых были изгнаны»). Długosz pag. 773. Bielski pag. 371264.

1443.

Второе нападение татар, указанное тоже одними и теми же скитальцами, произошло в 1444. татары проникли даже в предместья самого Львова, захватили значительную добычу, многие тысячи душ и воротились без малейшего препятствия в свои улусы. Многие из этого несчастного дворянства и вольных людей, лишенных своего отечества, равно как и других пленников татарских, погибли в степях; но с другой стороны, многие из них, поселясь на берегах Днепра, около порогов, были праотцами тех славных Козаков, которые, мстя, в последующие веки, за несправедливость, нанесенную их предкам, и передавая ненависть свою к польскому племени из поколения в поколение, привели Польское государство к падению265. Из предыдущего легко отгадать, зачем поляки так настойчиво налегали на присоединение Литвы, Волыни, Подола и Киева, к Польше. Мы увидим после, что дождавшись этого, они с нетерпением бросались, более всего, на Волынь, Подол и Украину, и захватили себе в руки решительно все государственные имения. Это также объясняет нам, откуда уже в XV в. появилось такое множество польского дворянства на Руси.

1444.

Мы уже сказали выше, под 1440 годом, что Болеслав, князь мазовецкий, овладел, по убиении Сигизмунда Кейстутовича, землей Добрынской; а так как он медлил воротить ее добровольно, то, в 1444, собрались Литовско-Русские войска и подступили под Дорогичин. Болеславово войско состояло из Мазуров и поляков, при котором находился и зять его, Михайло Сигизмундович, коего полякам сильно хотелось пристроить где-либо в Литве. Уж все готово было к битве, как вдруг спорящие стороны заключили между собой мир, вопреки желанию поляков. По этому миру Болеслав отказался от Дорогичинской земли, а великий князь, Казимир, обязался заплатить ему 6 тысячь широких Пражских грошей и согласился на присоединение Болеславом, к своему Мазовецкому княжеству, округа, называемого угров, который также принадлежал к княжеству Дорогичинскому, а потому самому и Руси. Деньги были отданы, земля Дорогичинская возвращена, а угров все же остался при Литве266. Это было последнее происшествие, касавшееся Руси в царствование Владислава III-го, потому что в ноябре месяце, 1444 года, пал этот король-юноша в битве с турками под Варной, как это достаточно известно читателю из других источников.

Примечания

  1. «Nam dux Iwan Chartoryiski ritus et generis Ruthenici, cum nonnullis Lithvanis et Ruthenis conspirationem contra Sigismundum Magnum Ducem Lithvaniae fecit» («Ибо князь Иван Чарторыйский, русин по обряду и роду, вместе с некоторыми литовцами и русинами составил заговор против Сигизмунда, великого князя литовского»), пишет современник Длугош (кн. XII, стр. 723), а Кромер (стр. 318): «Sigismundum conspiratione Iwani Russi ducis Czartoriensis et aliorum quorumdam Russorum et Lithvanorum procerum apud Trocos interfectum esse.» («Сигизмунд был убит в Троках вследствие заговора Ивана Руса, князя Чарторыйского, и некоторых других русских и литовских вельмож.») И так, приведенные сейчас слова современника Длугоша и, достойного вероятия, хотя позднейшего, Кромера, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что князья Черторыйские суть русского, а не литовского, роду, не из дому Ягайловцев, как это старались доказать из лести некоторые новейшие генеалоги и панегиристы, особливо латинские монахи (Князь Иван Черторыйский, жертвовавший собой с таким самоотвержением в деле народа своего против Сигизмунда, не предвидел того, что спустя четыре века, один из потомков его примет участие в возмущении поляков против народа русского). Прадед князей Черторыйских, быть может, заключал уже, как князь Русский, в 912 или 945 г., вместе с другими князьями, бывшими под начальством В. князя, договоры с греческими императорами (Русская Правда. II. стр. 1—8), когда предки Ягайла, в то время полудикие, питались еще в литовских дебрях желудями. С смертью Сигизмунда Августа прекратился род Ягайловский в мужеском колене; но любовь поляков к этому добродушному[?] роду, так была велика, что они заставили жениться храброго Стефана Батория на 52-летней Анне, потому только, что она была из дому Ягайловского, а по смерти Батория искали даже за морем далекой отросли упомянутого рода. Этого бы вовсе ненужно было, если б кто-нибудь существовал еще из любимого дома в Литве или Польше. Начало знаменитых родов польских и русских более всего затемнили, как я сказал уже, гонявшиеся за наградой генеалоги-монахи в своих посвящениях разного рода книг, равно как и надгробных речах. Это бешенство до того простерлось, было, что каждый выводил род свой, ежели не от королевского или княжеского колена, то, по меньшей мере, от иноземного. Считали честью доказывать свое происхождение от римлян, греков, Галов, и т. п., лишь бы только не быть славянином, русином; Поляком, потому что это считалось унижением. Одним словом, чужеземность (peregrinitas) считалась честью. Приведу, для смеха, один пример. Дом Шептицких принадлежит в Галиции к числу самых знаменитых, древних и довольно богатых, русских, домов. В 1620 г. один священник, издавая книгу в Угорцах и посвящая ее Шептицкому, не мог более превознесть его похвалами, как только назвав «Русским.» Но в 1743 доминиканец Ходыкевич, посвящая свое рассуждение митрополиту Афанасию Шептицкому, уже не довольствовался этой честью, но искал другой, и нашел ее. Он где-то вычитал, что был, когда-то, пред Р. Х., негде какой-то Римский претор, или что-то в этом роде, который звался Titius Septitius, и сейчас же пожаловал этого Тиция Септиция в родоначальники Шептицким. Подобного рода глупостей я мог бы привести бесчисленное множество. — Возвращаюсь еще раз к, так названным похлебниками, Ягайловцам, т. е., Корибутовичам, Кориатовичам, и т. п. По словам Несецкого (стр. 94), еще пред 1416 г., стало быть, в царствование Ягайла, был князь Нестор Олгимунтович (т. е., племянник или другой какой родственник короля, Гедиминович, Ягайлович) Русским владыкой, т. е., епископом, в Луцке. Можно ли же думать, чтобы такой близкий родственник короля, был презираемым в ту пору русским епископом? Говорю презираемым, потому что, когда во время съезда государей, случившегося тогда в Луцке, духовенство вышло навстречу императору Сигизмунду, то одного только латинского епископа честили, а русского и армянского посадили на одной лавке с Жидовским равином. Статочное же дело такое неуважение близкому родственнику короля? Отсюда открывается, что ни он, ни преемники его, князья Кобринский и Збаражский, Холмские владыки, равно как и другие князья, так называемые, впоследствии, Корибутовичи, Кориатовичи, и т. п., не были потомками Гедимина, родственниками Ягайла, но, просто, русскими князьями.

    К тексту
  2. Bielski str. 360.

    К тексту
  3. Русинами, которые в нём находились и были к нему удивительно расположены. Длугош, с. 725.

    К тексту
  4. Koialowicz p. 177.

    К тексту
  5. Пускай это не удивляет читателя, что я, пиша историю народа русского в Галиции, беспрестанно говорю о Литве. Галицкая Русь с Волынской, Владимирской и Подольской Русью составляют один и тот же народ, так что решительно нельзя провести между ними надлежащих границ, потому что эти последние в разное время разно изменялись. Далее, деяний Волыни и Володимирии тоже нельзя отделить от Литвы, потому что эти, со времен преобладания Литвы, составляли одно тело с Витебском, Полоцком, Смоленском и княжеством Киевским. А потому, вся Русь, от Карпат по Волгу, и от Двины по Чермное море, была и есть один великий народ, хотя в разное время имела разных владетелей.

    К тексту
  6. Długosz pag. 726.

    К тексту
  7. Koialowicz pag. 180 и 181.

    К тексту
  8. Надобно заметить, что имя Корибут принадлежало собственно не одному лишь сыну Ольгерда, брату Ягайла, потому что были и другие особы, носившие это имя, на пример Оботко Корибут; но что оно значило, и было ли оно славянское, или литовское, это мне не известно. Может быть, это было христианское имя, но только переиначенное, подобно имени Ягайло, которое, собственно, значит Яков.

    К тексту
  9. Quatenus ducatus ipse in plures partitus, acciperet in his terris, quae nondum cultae sunt, augmentum, et regibus Poloniae atque regno cui subiectus est, taliter diminutus, calcitrare non auderet. («Чтобы само княжество, разделённое между многими, получило приращение в тех землях, которые ещё не возделаны, и, будучи таким образом умалено, не смело противиться королям Польши и королевству, которому оно подчинено.») Długosz pag. 753. Так как это правило сказалось, прежде всего, в Польше, то, следовательно, Польша по всему праву была, впоследствии, разделена другими, quia nondum culta fuerat («потому что ещё не была возделана»). Словом: Nil novi sub sole («Ничто не ново под солнцем»).

    К тексту
  10. Было решено разделить Литву и раздробить её между многими князьями, чтобы с умалением власти утихла дерзость, которая от неё происходила. Длугош, с. 763.

    К тексту
  11. Уже выше (§. 14, примеч. 29), под 1351 годом, намекнули мы, что рабство в Галицкой Руси, до поступления ее под власть Польши, или вовсе не существовало, или же только кое-где, и что селения заняты были вольными людьми, названными, в грамоте 1351 года, боршниками, владевшими собственной землей. В имениях, которых польские короли не успели еще раздать своему польскому дворянству, или заложить; и в которых, впоследствии, образовались, так называемые, староства, и теперь находятся целые деревни, известные у нас под именем дробной шляхты, а, в России однодворцев, как то: Чайковичи[?], Билина, Городыще, Кульчицы, Селец, Высоко, Комарники, и другие. Некоторые из них называются боярами, на прим., целое село Нерыбка, под Перемышлем, а некоторые князьями, на пр. Любича. Все они свободны, владеют собственной землей, ни кому не платят подати и не отправляют никакой барщины. Число их, во время занятия Галиции Казимиром, или лучше Ядвигой, в 1387, долженствовало быть безмерно[?], которое, время от времени, уменьшалось, и, наконец, только кое-где уцелело. Впрочем, еще в XVIII веке их было значительное количество, на пр., Влазов, Гордыня, Кропильника, Липыня, Ступница, Кривеца, Ильнин[?], Явора, Топольница, Дверник, и т. д. Некоторые из этих деревень утратили, давным-давно, свою независимость вследствие насилия, а в новейшее время судебных крючков. Еще по присоединении Галиции к Австрии существовала так называемая, чиншовая (оброчная) шляхта в Подольских уездах, которой теперь, однако же, и следу нет. Это были люди вольные, коренные туземцы, и до одного русины. Сначала неволили их, под видом королевского согласия, к некоторого рода услугам, незначительной подати, а потом уже и к постоянной барщине. Мог ли простолюдин, владевший только несколькими десятинами[?] земли, противиться польскому старосте, имевшему несколько сот, а иногда и тысяч, собственного своего войска? Ему не оставалось больше ничего, как только бежать на Днепр, или же поддаться воле пана. Притеснения сильнейших простирались не только на отдельные селения, но даже на целые земли и уезды, которые короли польские, по недостатку в деньгах, отдавали в залог своим вельможам за известную сумму, как это увидим ниже, в §. 36, под 1465 годом. Некоторые из этих вольных сел получили, под правлением императорским, дворянские свидетельства и вписаны, как дворяне, в ее геральдические книги или государственную метрику. Трудно доказать, откуда происходят эти дворянские привилегии. Правда, польские короли имели право, до самого 1578 (Skrzetuski Prawo Polskie. T. I. str. 75), жаловать в дворяне, кого им вздумается, при всем том нигде не найдем мы, ни в Истории, ни в Volumina legum, никакого известия, чтобы король пажаловал дворянство вдруг целой общине, состоявшей из нескольких сот человек, общине бедных русских пахарей, исповедывавших веру, которой польское правление не благоприятствовало, а только принуждено было, поневоле, терпеть. Впоследствии, именно, после 1578 года, когда право возводить в дворянство признано было одному лишь сейму, и когда он с трудом давал его частным лицам, тем менее могли получить дворянство целые деревни, и потому, напрасно искали бы мы подобного примера в делах сейма. Стало быть, вольность этих русских селений должно относить ко времени, предшествовавшему польскому владычеству, то есть, ко времени правления этим краем русских князей. Тут представляется еще вопрос: пользовались ли эти вольные обитатели правом дворянства в древнейшее время, именно, в царствование Ягайла? Что до меня, то я, по крайней мере, сомневаюсь в этом: тогда они должны бы нести и обязанности этого сословия, то есть, отправлять личную[?], конную и пехотную, военную службу, дома и за границей (Jeckel III. §. 8, которая, по причине значительных издержек, была довольно тяжела, даже для самых достаточных людей (смотр. выше, §. 26, под 1426 год.). Отсюда заключаю, что только по прекращении Ягайловского дома, когда введено было вольное избрание и бурные сеймы, польские вельможи, будучи старостами (а только в имениях королевских или староствах находились такие села), открыли двери сеймов, для умножения своих приверженцев, этим бедным, но вольным, русинам, признали их своими братьями, а тем самым и дворянами. Только таким образом получили польские вельможи большинство голосов и распространили влияние и перевес свой [Такие вольные люди существуют целыми общинами не в одной лишь Польше и Руси, под названием дробной шляхты, однодворцев, но и у других славянских народов, на пример чехов, под немецким названием Freysassen («свободные поселенцы»), именно, в крае Берунском, Куржимском, Чаславском, Пильзенском и Таборском. Без сомнения, в прочих славянских землях существуют тоже подобные свободные люди, владеющие своей (собственной) наследственной землей, или, по крайней мере, можно бы открыть следы прежнего их там пребывания. Вот новый предмет для исследований любителям древней Славянщины.].

    К тексту
  12. О происхождении Козаков тоже самое говорит и Пясецкий (стр. 53): Maxime ex provinciis Poloniae russicis («Больше всего из русских провинций Польши»), т. е., из нашей Галиции, Волыни и Подола.

    К тексту