29. § 27. 1430 г. Смерть Витовта и возведение на его место Ягайлова брата, Свидригайла, как старшего в царственном роде, потребовавшего тотчас от короля польского возвращения захваченных им Подольских крепостей, оставившего у себя в плену Ягайла до исполнения его требования, и происшедшая от того война с Польшей.
Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.
1430.
Лишь только умер Витовт, литовские и русские бояре, не обращая внимания на пребывание польского короля в Литве, собрались для провозглашения нового великого князя. Следуя порядку наследства, господствовавшему в Литве, Великокняжеский престол принадлежал Ягайлу, как старейшему из потомков Гедимина; но, как он принял чужой, польский, венец, и, тем самым, отчуждил себя, то и решено было предложить оный старшему по нем, т. е., брату его, Свидригайлу, тем более, что он исповедывал веру русскую, хотя и был, когда-то, перекрещен в Кракове204. А потому, все литовцы и русины, оставив короля польского в стороне, отправились к Свидригайлу, Льву, Болеславу, возвели его на Великокняжеский престол, и, от его имени и по его повелению, заняли войском важнейшие крепости в Литве и Руси.
Свидригайло тотчас по вступлении на Великокняжеский престол стал выговаривать Ягайлу; бывшему в Вильне с своими советниками; за его прежнее бесчеловечное обхождение с ним, и требовал возвращения некоторых крепостей, находившихся на границе Подола и занятых польским войском. Напротив, польские советники, желавшие видеть Литву Польской областью, своей богатой добычей, и радовавшиеся внутренно, что могут получить, под правлением слабого короля, такие же староства, замки и деревни и в Литве, какие получили уже, большею частью, в Червоной Руси, неприязненно смотрели на вступление на Великокняжеский престол Свидригайла, побуждали короля присоединить Литву к Польше, и посевали семена раздора и несогласия между королем и его братом. Особенно этим отличилось Польско-Латинское духовенство, боявшееся лишиться не только выгод, доставляемых ему обращением в Католичество, но также и богатых епископий. Впрочем, Свидригайло взял надлежащие меры, не спускал противников с своего глаза, и, перехватывая переписку, которую вели они с Польшей, знал подробно о всех замыслах корыстолюбивых вельмож и прелатов польских, окружавших короля. Не смотря, однако же, на эти пронырства поляков и ссору венчанных братьев, дело приближалось к своему концу, как вдруг Свидригайлу донесли, что поляки, получившие в нашей Червоной Руси земли и разные достоинства от короля, узнав о смерти Витовта, захватили, изменническим образом, главного начальника крепости Каменьца, родом литвина, овладели и присвоили себе ее и другие замки Подола, в коих находилась литовская и русская стража. Этот коварный и насильственный поступок польских вельмож сильно возмутил не только великого князя, но и весь Русско-Литовский народ, считавший Подол своей, а не польской, собственностью, а потому он объявил, что до тех пор не выпустит из Вильны короля и его совета, пока не возвратят ему земли Подольской и замков, Каменца, Смотрича, Скалата и Червоногорода, причем не скупился на колкие выражения и угрозы. Находясь в таком положении, польские вельможи и стража их, бывшая при короле, поклялись убить тайно великого князя, когда он придет к их королю, а равно и всех, окружающих его, овладеть Виленским замком, в коем, истребив литовцев, защищаться до тех пор, пока не подойдет к ним, для выручки, войско из Польши. Они старались, также, склонить к своему замыслу и самого короля, уверяя его, что великий князь сбирается, как его, так и всех их, лишить жизни; но Ягайло, угрызаемый совестью за смерть дяди, не хотел обагрить рук своих еще и братней кровью, ненавидя, под старость, насильственных мер, и, как говорит Длугош, благоприятствуя больше своему дому и Литве, нежели Польскому королевству205. По этому, решась возвратить великому князю Подольскую землю, послал письменное приказание Михайлу Бучацкому, захватившему Каменец и засевшему в нем с войском, тотчас, без замедления, сдать русскому воеводе (duci), Михайлу Бабе, эту крепость, равно как и весь Подол, и оставить их с своей стражей206.
Этот поступок, во всем согласный с справедливостью и спокойствием, не удовлетворял польских вельмож и их высшее духовенство. Чтобы уничтожить его, они написали письмо к, земляку своему, Бучацкому, в котором представляли ему положение дела и советовали, не только не отдавать Подола, но еще захватить, как самого королевского посла, Тарла, так и русского полководца, Михайла Бабу, отправленного великим князем для занятия крепости. А как при той осторожности, которую наблюдал великий князь, Свидригайло, было опасно посылать письмо, то они спрятали его в восковой свече, и отправили с, подкупленным мальчиком, слугой королевского посла, Тарла, поручивши сказать Бучацкому «поискать света в свече.» Бучацкий, получивши письмо, исполнил желание вельмож, т. е., схватил верного королевского слугу, Тарла, и вождя Бабу207, и, этим, удержал за ними еще на некоторое время Подол.
Положение короля, в котором он находился в Литве, произвело впечатление не только в Польше, но и в самом Риме. Папа Мартин V-й, сильно поражен был тем, что король правоверный, послушный, благоприятствующий духовенству и ревностный апостол в обращении отщепенцев, находился в заключении еретика и отступника. Он писал о нем к Свидригайлу, императору Сигизмунду, и, может быть, решился бы даже поднять самый крестовой поход на Литву и Русь, если бы Свидригайло, довольный уступчивостью короля и приказанием его возвратить Подол, не освободил его из Вильны и не позволил беспрепятственно отправиться домой208. 1431.
Выпущенный на волю и, за согласие свое возвратить Подол, обдаренный с окружающими его, золотом, серебром и драгоценными мехами, Ягайло воротился в польскую землю, в начале 1431 года, и только тогда Свидригайло заметил, что его обманули насчет Подола, что король и его вельможи дары и драгоценности взяли, а Подол удержали. А потому он немедленно отправился с войском своим на Подол, где один отряд послал для осады Смотрича, а другой, усиленный стражей, находившейся в Збараже, Олеске и Кременце, принадлежавших к Подолу и имевших Русско-Литовский гарнизон, в землю Львовскую и Теребовльскую, т. е., Червоную Русь, остававшуюся под польским ярмом, причинил значительный вред и овладел большей добычей, но от осады Смотрича должен был отказаться. В то время, как Свидригайло воевал, король, с своими вельможами, держал совет в Сандомире, как бы смягчить Свидригайла, или даже покорить. Король писал к нему, но напрасно; а потому, не имея наготове ни каких средств против него, и, вместе с тем, зная, что русины чрезвычайно любили его209, решился, с общего согласия, воевать с ним в следующее лето. Желая воротить назад Луцк, Ягайло принялся за дело осторожно: он изыскивал средства, не удастся ли ему, как-нибудь, обмануть своего противника и получить от того какую-либо выгоду. С этой целью отправлено было посольство в Литву из двух епископов и столько же воевод, которым поручено было требовать возвращения Луцка и всего завоеванного на Подоле, равно как и предложить съехаться Свидригайлу с королем где-нибудь в назначенном месте и переговорить насчет Великого княжества Литовского. Великий князь, отвечая на эти предложения, сказал, что он никому не уступит Луцка и Подольских замков, как своей собственности; а что касается Великого княжества Литовского, то он владеет им по праву естественного наследства, потому что брат его, Ягайло, принял чужой венец, стало быть и не приходится ему толковать теперь о русском; в заключение же велел сказать, что он пришлет с своим послом еще обстоятельнейший ответ королю, и с этим немедленно отпустил в Польшу епископов и воевод. В Польше ждали довольно долго посла, и, наконец, послали какого-то Яна Люпка из Бржезя (Березя) королевского писаря, чтобы он напомнил Великому Литовскому князю его обещание, но Свидригайло, давши этому послу пощечину, отослал его с бесчестием домой210.
Король оставил Краков после Св. пасхи и остановился в воскресенье, называемое Jubilatum («Юбилате, третье воскресенье после Пасхи»), в Биче, и тотчас, по совету своих вельмож, приказал клич кликать по всей Польше в поход противу Луцка, города, в то время значительного, потому что в нем могли помещаться, во время съезда, дворы, как мы сказали выше, столь многих государей, а вместе с тем он был и хорошо укреплен. Когда король находился в Биче, то, наконец, прибыл к нему, обещанный Свидригайлом, посол, один знаменитый русин как своим происхождением, так равно и опытностью в делах дипломатических, известный под именем «Красный Василь». Ему поручено было сказать устно в ответ на королевское предложение, сделанное через упомянутых выше прелатов и воевод, «что великий князь, Свидригайло, никому не уступит Луцка и своих Подольских замков, и притом требует воротить ему Каменец, захваченный изменнически, равно как и остальную часть Подольской земли. Если все это будет сделано, тогда великий князь не прочь от съезда с королем для взаимных совещаний и заключения с ним соседственного союза; но если города и замки, несправедливо присвоенные себе Польшей, не возвратятся ему, тогда совсем ненужно ни каких свиданий, как лишних, отяготительных без всякой цели. Туда же, в Бич, явились и два командора ордена прусских крестоносцев, советовавших королю заключить договор и приличный мир с братом своим, Великим князем, и предлогавших посредничество и bona officia («добрые услуги») своего ордена в этом деле. Ягайло с признательностью принял это дружеское вмешательство ордена крестоносцев, обещал начать мирные переговоры, и, видя, с одной стороны, справедливость требований брата, а обман, жадность и происки польских вельмож, и, с другой, лишенный всякого влияния в своих престарелых летах и бессильный противиться посягательствам оных, просил тайно крестоносцев помогать, в случае войны, брату его, великому князю, Свидригайлу, 211. Между тем, польские вельможи, надеясь получить земли и добычу, спешили походом. Король отправился из Бича в Городло, где собрались к нему Малопольские войска с своими пушками и военными припасами; тут он письменно объявил войну, которая, таким образом, и началась, прежде всего, частными набегами и стычками.
Какой-то Грыцько Кырдиёвич, родом из Червоной Руси, державшийся польской и королевской стороны, сошедшись с русским князем, Сеньком, сыном Романа, разбил его войско и положил самого Сенька на месте212. Начальники Владимира и Збаража, оставили эти города с своим Русско-Литовским гарнизоном и сожгли их, а все обитатели смежной, Луцкой и Владимирской, земли, удалились, по обычаю русскому, с скотом и имуществом своим, в глубину края. Они тоже сожгли свои жилища, и, таким образом, оставили, приближающемуся польскому войску, одну лишь пустую и голую степь.
21-го июня король перешел границу с своей главной и значительной польской армией, и, переправившись, под Городлом, через Буг, вступил в неприятельский край, где и раскинул стан свой под Устилугом. Передние отряды часто встречались и имели стычки с Русью и литовскими татарами, коими, по всему вероятию, были поражаемы и возвращались к главному войску, а по уверениям польских летописей, т. е., Длугоша и Бельского213, напротив того всюду били русинов и оставались победителями. Король, которому эта война вовсе не нравилась, еще раз отправил к Свидригайлу двух кастелянов, предлогая ему выгодный мир; но как эти, желавшие войны, представляли, вопреки королевской воли, жестокие условия, то, потому, и были отправлены назад ни с чем, и дело пришлось решить оружием. В это время Сбигнев Олесницкий, епископ Краковский, бывший душей польского совета и самым пламенным виновником этой войны, с целью истребить еретиков, благословивши собранную армию и оставивши опытного в делах на своем месте, Сандомирского викария, Држевецкого (Деревецкого), для управления волей короля, сам воротился в Краков.
Польские войска овладели остатками города Владимира, уцелевшими от пожара, равно как такогоже рода несколькими селами, которые, с своей стороны, обратили в прах, далее, взяли три небольшие острова и лес, находившийся среди неприступных болот, куда скрылась горсть русинов с своим семейством и скотом, коих всех и отвели в полон. А чтобы разделить мнения русинов, король даровал всю занятую им, Владимирскую землю внуку своему, по сестре, князю Федюшку, исповедывавшему русскую православную веру, приказал написать грамоту об этом и объявить всюду, что, однако же, не произвело никакого действия и впечатления на Руси. В награду за Владимирскую землю, которой Федюшко не получил, дан был ему, для его содержания, Жидачевский уезд в нашей Галицкой Руси.
Из Владимира король двинул стан свой далее к Луцку; между тем подоспело к нему и вспомогательное Великопольское войско, равно как и послы Свидригайла, Константин и Седибор; но как предложения их были слишком унизительны для Польши, то их и не приняли. Войска двинулись к Стыре, и произошла стычка под Луцком, в которой русины были отражены, и, потому, принуждены отступить; а Свидригайло вверил начальство над этой крепостью храброму вождю, Юрку, родом русину. Поляки предложили ему сдаться, но он отверг их требование, почему город, бывший до того великолепным, сожжен, и, за тем, приступлено, 5 августа, к тесной осаде крепости. Когда Поляки осаждали Луцк, то один отряд русского войска зашел им в тыл и вторгся в Бельзскую землю, которая, как мы уже выше сказали, заселена была, по большей части, мазовецким дворянством, и, прежде нежели польское войско, под начальством мазовецкого князя, Казимира, и королевского русского старосты, Яна Мужика из Дубровы, успело догнать его, опустошил всю окрестность, сжег Бужск и воротился домой с значительной добычей214. Польский отряд, пришедши в Бельзскую землю и не нашедши в ней уже неприятеля, вздумал осадить Олесько, в котором начальствовал русин, Богдан Рогатинский; но, предвидя долгую осаду и сильное сопротивление, ни с чем воротился к главному войску. Этот Рогатинский был из той части Галиции, которая находилась под властью Ягайла, и владел в ней значительным имением; а когда открылась война, то он перешел к великому князю, Свидригайлу, защищавшему права его народа, и получил в начальство крепость Олесько. Король, наказывая отступничество его, взял имение его, Рогатин, со множеством селений, и даровал их, в вечное владение, придворному своему, поляку, Николаю Пораве-Любинскому.
Между тем осада Луцка продолжалась. Поляки предпринимали несколько приступов, но были мужественно отражены. Русины делали частые вылазки не без успеха. Несколько раз начинались переговоры о прекращении войны, но все понапрасну, пока, наконец, согласились, 22-го августа, на следующие условия. Прежде всего положено было остановить военные действия, а потом назначить, с той и другой стороны, несколько вельмож для переговоров о мире. От Свидригайла явились Олешко и Василь, князья русские, далее Гедыгольд и пять других литовцев, которые и приступили к переговорам в королевском стане.
Пока это продолжалось, королевская крепость, Ратно, в коей вся стража состояла из Галицких Русинов, сдалась Свидригайлу и была сожжена. Русины врывались в тыл польского войска, в землю Холмскую, и пустошили королевские имения. Следуя Польским писателям, королевское войско напугало их, и даже, будто, поляки, собравши две тысячи вооруженных, пустились с ними к Кременцу, чтобы тоже пустошить Русскую землю. Здесь они, разбивши Кременецкую стражу, состоявшую из русинов и Волохов и вышедшую против них, под начальством русских князей (duces), Василя и Балабана, захватили множество скота и воротились в стан свой, где подкрепили этой добычей голодное войско. Потому что в стане был большой недостаток в продовольствии, а конской падеж до того свирепствовал, что польские рыцари, прибывшие под Луцк с такой пышностью на них, принуждены были, по окончании войны, возвращаться домой пешком.
Переговоры о мире продолжались по-прежнему. Свидригайло требовал, и получил, чтобы договор этот простирался и на крестоносцев, помогавших ему воевать Великую Польшу, равно как и на Волохов, учавствовавших с ним в опустошении Галиции. Предварительные условия предложены были, со стороны Русско-Литовской, русскими князьями, Юрием, Семеном, Василем, и пятью литовскими, а со стороны польской — польскими вельможами, Сендивоем (Sędziwoi), Остророгом, воеводой Познанским, и Лаврентьем Зарембой (Wawrzinec), кастеляном Серадским, коим король дал совершенное полномочие на счет прочих условий, лишь бы только, как-нибудь, покончить эту несчастную войну.
Пока это делалось, перемирие, заключенное с осажденной крепостью, кончилось, и, потому, польские отряды подступили, 28 августа, под ее стены, но были встречены ужасным огнем и принуждены отступить со страхом и уроном. Они увидели, что даже некоторые из самых польских вельмож подкуплены были Свидригайлом и помогали осажденным оружием и порохом. В этой измене обвиняли Лаврентья Зарембу, кастеляна Серадского215. Король, недовольный этой неудачной войной, поручил, наконец, начальство над войском десяти польским вельможам, бывшим в стане и распоряжавшимся и до того всем больше, нежели он сам. В то время, как он готовился ехать, пришла весть, что мир заключен и подписан, разумеется, совершенно согласно с волей Свидригайла. Осада снята была, и войско, прежде конное и стройное, начало отступать, 6, сентября, 1431, пешее и изнуренное. король отправил тотчас Николая Закревского, а Свидригайло Русина Чатана, в Великую Польшу к войску крестоносцев, завоевавших было целиком ее, сжегших 24 значительнейшие города и множество сел, и произведших ужасное опустошение216. Посланные должны были объявить им о заключении мира, и, следовательно, прекращении неприятельских действий ими, потому что договор простирался, по воле великого князя литовского, и на них, союзников его.
Хотя эта война ограничивалась на Руси только несколькими квадратными милями, однако она ведена была с редким ожесточением и упорством. Русины всюду истребляли латинское духовенство, на пр., пять Доминиканцев умерло позорной смертью в Луцке, а по заключении мира народ сжег все латинские церкви, как в нем, так и в других своих краях, и лишил жизни священников, неуспевших спастись бегством217.
Ни один из польских летописцев не упоминает нам, обстоятельно, об условиях этого мира, как унизительного для Польши. Мы только видим, что Свидригайло сказывал его, и получил все, чего желал. За собой он удержал Великое княжество Литовское, всю Владимирскую Русь, Подол, а из Галиции освобождены были: Збараж и Олесько, и, может быть, еще более. С другой стороны, земля Холмская и Бельзская опустошены были русинами, Великая Польша — крестоносцами, а Галиция, т. е., земли Снятинская и Галицкая — Александром, воеводой молдавским, уведшим с собой в плен бесчисленное множество народа, скота и другой добычи из Червонной Руси. Потому что Александр, как союзник Свидригайла и русинов, одного с ними вероисповедания, считал дело их своим, и от того воевал с ними заодно Польшу218. И хотя Длугош пишет, будто бы Александр поражен был, на возвратном пути, польским войском, под начальством Феодорика и Михайла из Мушила[?] Бучацких, однако же этому решительно нельзя верить, потому что он точно также поражает пером и Свидригайла под Луцком, между тем как на деле открывается совершенно противное. Да и в самом деле, если бы поляки оставались всюду такими победителями, приняли ль бы они столь унизительные для себя условия мира, а король, окруженный такими храбрыми богатырями, благословенный епископом Олесницким, начальствовавший войском, собранным из Великой и Малой Польши и Галиции, ограничился ли бы он, победитель, так ничтожным походом от Городла до одного лишь Луцка, и, наконец, показались ли бы такие печальные следствия войны, как ниже увидим, и столько ран, кои доброе сердце его старалось залечить?
После неудачного, Русско-Литовского, похода, король воротился пешком с остальным войском в Львов, где его окружило множество несчастного дворянства из Великой Польши и Галицкой Руси, лишившегося в эту войну всего достояния своего, и молившего его не допустить их, нищих, умереть, с женами и детьми, от голода, холода, бедности и нужды. Равным образом просило у короля помощи и дворянство сопровождавшее его на войну и потерявшее там коней, сбрую и все прочее. Сердце этого доброго, но слабого, короля раздиралось на части при виде их бедствий. Он полной рукой сыпал им милости, черпая для того средства из имений и денег, остававшихся еще в его распоряжении. Но, лишенный всего латинским духовенством и польскими вельможами, умевшими пользоваться щедростью его, был не в состоянии удовлетворить всех, и, потому, решился помочь горю, нанесенному несколькими гордыми и корыстолюбивыми, вельможами, с имений духовных. Потому назначил он в временное пребывание своим воинам несколько сел из многочисленных поместьев архиепископа Гнездненского, епископа Познанского и игуменов219. Однако, высшее духовенство тотчас сильно воспротивилось этому. Гнездненский архиепископ, Войтех Ястребец (Jastrzebiec), и епископ Краковский, Сбигнев Олесницкий, приехали в Львов, где последний из них, бывший главной пружиной войны и сам благословивший военный стан короля, держал гордую речь к нему, не соглашаясь ни на какое пособие для бедных и складая всю вину неудачи на Ягайла, говоря, «что он не присутствует, в надлежащее время при св. Богослужении, предается пьянству, не покровительствует и не украшает церквей и монастырей, простирает руки к духовным имениям, расточил свои сокровища, а осадой Луцка худо начальствовал, и т. п.» Словом, король, униженный этим, обещал исправиться, а несчастные скитальцы должны были отойти от него без всякого пособия220.
Примечания
(Свидригайло) расположил к себе сердца многих, особенно русинов, к обряду которых он, хотя и был князем римской веры (да, принялъ было ее, но послѣ отказался!), считался более склонным. При кончине князя Витовта, хотя некоторые и изображали на лице печаль, многие, и в особенности русины, чрезмерно радовались, надеясь, что для них самих и для их схизматической секты наступят лучшие времена благодаря перемене обстоятельств и преемству Свидригайла, которому они прочили великое княжение Литовское. Длугош pag. 558, 559. Стрыйковский (стр. 536) описывает даже как бы некоторого рода избрание великого князя. Но этому нельзя поверить. Точно, в его время были в обычае выборы в Польше; но в Литве никто еще в 1430 г., не мечтал об них. Собравшиеся бояре признали единогласно Свидригайла, как старшего в царствующем доме, своим государем, не обращая никакого внимания на Ягайла, случившегося тут, потому что он был им уже чужим, польским, королем. Отсюда, также, открывается, что и известный договор Ягайла с Витовтом, по которому, в случае смерти одного из них, другой обязывался тотчас занять его место, выдуман позднейшими польскими летописцами, потому что когда Витовт скончался, не оставив после себя мужеского потомства, то литовцы и русины признали своим государем не Ягайла, но Свидригайла.
К текстуОн больше благоволил себе (т. е. брату Свидригайлу) и Литовскому княжеству, нежели собственному королевству. Длугош, с. 564.
К текстуЧто Подол и окрестности Смотрича принадлежали, во время Витовта, Литве, а не Польше, доказательством тому служит документ 1430 года, подлинник коего находится у графа Ивана Тарновского, в Дикове, и есть следующего содержания: «Мы великий князь Витовт дали есмо сюю нашу грамоту Ведриху што держить от нас две селищи одно Сболочничи, а другое Верх Волванця оу Смотрицкой волости, на тыи две селища записали есмо ему сею нашею грамотою шестьдесять коп Подольскими полугрошники. Коляж быхом хотели тыи две селищи любо сами оузяти оу него, или кому приволили быхом выкупити, и тогды имеемо дати ему за тыи две селищи шестьдесять коп тую Подольскими полугрошники по той личбе, как оу Подольи идеть. А писана оу Туренску в Володомерьском Февраля оу [неразборчиво] днь индикта оу з.
К текстуЭтот Тарло был потомок одного из тех Повислянских Русинов, который, в 1351 г., как сказано было выше, в §. 14, благоприятствуя своему русскому народу, указал брод на Висле для переправы литовцам и русинам в Польшу.
К текстуDługosz str. 560—572. Bielski str. 335. Ваповский, а за ним и Бельский, пишут, что Ягайло ушел из Литвы на расставленных лошадях; но Длугош, современник этому происшествию, не упоминает о том. Свидригайло сам освободил короля, который, может быть, и увезен был, потом, на подставных лошадях своими вельможами, боявшимися, чтобы не открылось коварство их насчет Подола.
К текстуПотому что русины любили его удивительной любовью. Длугош, с. 573.
К текстуDługosz pag. 573, 574. Bielski 336.
К текстуDługosz pag. 580 Sq.
К текстуГрыцко Кырдиёвич был человек низкого происхождения, родом русин, но храбрый и мужественный, Людвик, король угорский и польский, наградил его заслуги дворянством, и дал ему герб Кырдиёва (Бельский стр. 335). Он, равно как потом и Ягайло, вверяли ему важное начальство над войсками. За это Грыцько питал к своим государям чувство особенной благодарности и был вполне предан им во всех случаях жизни. Князь Сенько Романович происходил также от русских князей, сражался под Русско-Литовскими знаменами Свидригайла, и пал, защищая свое отечество от поляков. Я очень уверен, что он был из того княжеского дома, от которого происходят Сангушки.
К текстуBielski str. 337.
К текстуРусины, по словам Бельского (стр. 388), были разбиты в земле Бельзской, равно как и всюду, на бумаге; но Длугош, достойный всякого вероятия, ничего о том не знает. Этот староста Мужик был вовсе не русин, но поляк, управлявший нашими русскими краями.
К текстуЭтот Заремба (Zaremba) происходил, без сомнения, от того рода, который так зверски убил, вместе с Наленчами (Naleczami), доброго короля, Премисла, в 1296 году. Увы! Это событие не редко повторялось в Польше. А потому, слова Замойского, сказанные Сигизмунду Третьему, будто каждый король польский скончался на своем ложе, равно как и хвастовство позднейших польских писак, уверяющих, что «никогда еще поляк не обагрял рук своих кровью царской, — чистая ложь. Лешек Белый пал от меча Гданского старосты, Святополка, которому наш Галицкий король, Даниил, мстил за то, как сказано было выше, в §. 5. Ниже заметим мы, что и на жизнь короля Сигизмунда Старого также посягали. Лучший из польских государей несколько раз подвергался лишению жизни от рук Градовского (Siarczynski Obraz wieku Zygmunta III. Tom. I. str. 155) и Зборовских. Он уцелел; но погубить его многим хотелось; скончался на постели, однако от яду (Albertrandi Dzieie Krolestwa Polskiego, str. 149). Пекарский дважды нанес удар кинжалом в голову Сигизмунда Третьего; рана, к счастию, была несмертельна, но кровь королевская пролилась. Преступник осужден был на жестокую смерть и погиб под пыткой (Siarczynski Obraz wieku Zygmunta III. Tom. II. Str. 77.). Равным образом, такая же опасность угрожала и другому богатырю, королю Яну III-му, от руки злодея Верыги Даровского, которому присудили, в 1679 году, отсечь обе руки и потом сжечь его. Кому неизвестно посягательство на жизнь Станислава Августа, 1771[?]? Он был насильно увезен, ранен в голову, и только чудом Провидения спасен. Злодеи: Казимир Пулавский, (который и теперь еще, к стыду, находит сочувствие у ветренников, и которого в славянине, изданном в Львове, 1837, Том. I. стр. 67, выставили нам богатырем, мужем славы), Стравинский, Лукавский, и другие, осуждены были на поносную смерть, но только два из них попали в руки палача, а прочие все, главнейшие виновники, спаслись бегством (Processus judiciarius in causa horendi criminis Regicidii et caet. Varsoviae, typis S. R. Majestatis, A 1774, fol.). Следовало бы предать вечному забвению преступления подобного рода, если бы хвастливые и неосмотрительные писаки, своими пустыми уверениями, не вызывали опытнейших показать им, как мало знают они историю и деяния собственного своего народа.
К текстуBielski str. 339.
К текстуDługosz pag. 580—592. Kromer pag. 298—301. Koiałowicz pag. 148—150. Stryikowski str. 542 a 543.
К текстуAlexander enim Voievoda Moldaviae, volens duci Switrygal placere, quem sciebat fidei Graecorum affectissimum esse, cujus ipse Voievoda cum gente sua ritum sequabatur, congregata omnium suorum potentia subditorum, Vladislao Rege tunc adhuc circa castri Lucko obsidionem cum suis fidelibus continuante, nihilque tale suspicante, in terras Podoliae et Russiae regno Poloniae subiectas irruit et districtus Sniatynensem, Haliciensem, et Camenecensem crudeliter vastavit, praedas plurimas, tam hominum, quam pecorum et cujuslibet generis spoliorum secum abducens. («Ибо Александр, воевода Молдавский, желая угодить князю Свидригайлу, о котором знал, что тот всем сердцем привержен греческой вере, обряду которой следовал и сам воевода со своим народом, собрал все силы своих подданных и, в то время как король Владислав со своими верными ещё продолжал осаду Луцкого замка, ничего подобного не подозревая, вторгся в земли Подолии и Руси, подвластные Польскому королевству, жестоко опустошил Снятынский, Галицкий и Каменецкий округа и увёл с собою множество добычи — как людей, так и скота и всякого рода имущества.») Długosz pag. 596. Из этого показания узнаем мы, как Молдавцы верно держались до этих пор Восточного исповедания, и что уверение некоторых духовных латинских писателей, будто они в то время следовали Римской вере, равно как и то, что латинские епископства, Черетское, Баконское и какое-то третье, были in partibus infidelium («в странах неверных») — чистая ложь.
К текстуDługosz pag. 598 et 599. Бельский (стр. 340) пишет, что «король приказал было отвести жилища этим несчастным в духовных имениях только на одну зиму (это было, собственно, глубокой осенью).» И это-то приказание короля так сильно вооружило против него прелатов!
К текстуЭто верное изображение войны между Польшей с одной стороны, а Русью и Литвой с другой, происходившей в 1431 году и основанной на современнике Длугоше. Любопытен, потому, вопрос, на чем утверждает Ходынецкий (в своей Истории Львова, стр. 50), вопреки истине, что Свидригайло, в 1430 году, сбирался овладеть Львовым, что от Львова отправился на Волынь, и т. д.? Вероятно, он основал мнение свое на болтовне Зиморовича, вместо показаний Длугоша. Витовт умер 27 декабря, 1430 года, а вступление на престол Свидригайла, и спор его с Ягайлом, произошли в Вильне и продолжались остальное время года; стало быть, ежели Свидригайло воевал Львовскую землю, то это случилось не прежде 1431 года.
К тексту