Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

22. § 20. Королевство[?] Галицкое под властью угров с 1379 по 1387.

Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.

Уволившись от обязанностей верноподданнических к Владиславу, князю Опольскому124, обитатели Галиции тотчас присягнули, в Генваре того же, 1379, года, Людвику, королю угорскому. Угорские комисары, назначенные королем: Эмерик, епископ Эгерский, Юрий Задура[?] и Иван Заполя, приняли бразды правления краем125, а войска заняли города и укрепленные замки, чем и началась новая историческая эпоха для Галицкого королевства. Король Людвик, за исключением страстной привязанности к папам и желания обращать в латинскую веру126, был для Галицкой Руси вообще, а для города Львова вособенности, благосклонным государем. Так, вскоре по занятии Галиции, он подтвердил, в мае 1379 года, все права города Львова, особливо[?] право складки товаров. Это можно видеть в подлинной грамоте, помещаемой мною здесь, в примечании127, и списанной со всею верностью. Из нее открывается, что город Львов лежал тогда на границе королевства Русского, а потому это королевство, бывшее под правлением угорским, не заключало в себе еще ни Волыни, ни Подола. Такое же право складки товаров, и, вместе с тем, пути или торговой дороги с татарскими землями, проходившей через Львов, Владимир и Луцк, подтвердил, в этом же самом году, и Дмитрий, великий князь Владимиро-Луцкий, как это свидетельствует грамота, чрезвычайно важная для объяснения положения тогдашних дел, владения русскими краями и состояния северной торговли. Грамоту эту помещаю тут же, в примечании, и сопровождаю ее некоторыми моими объяснениями128. 1382.

По отречении князя Владислава от права на русские края и присоединения их к Угрии, Галиция оставалась покойной до самой смерти короля Людвика, наступившей 4-го сентября, 1382 года, и управлялась угорскими и своими королевскими старостами. Напротив, Володимирия не была так счастлива под властью русских и литовских, большею частью уже обрусевших, князей, беспрестанно ссорившихся и бившихся с прусскими крестоносцами, нападавшими на нее, и участвовала, с литовцами, в опустошении прусских краев. Так, в 1378 и 1382 (Длугош стр. 43 и 60) мало было того, что край этот страдал уже от естественных врагов, нет, Ян, князь мазовецкий, союзник и зять, великого князя литовского, Явнута, собравши свои и, брата своего, Земовита, войска, вторгся в Подлесье, принадлежавшее Володимирии, овладел Дрогичевской и Мельницкой землей, разместил своих людей в главных ее замках, то есть, Дрогичине и Мельнице, и, напоследок, ограбил и опустошил уезды: Бельский, Суражский, Каменецкий (не Подольский) и Брестский. Впрочем, Дрогичин и Мельница не долго оставались во власти Мазуров, потому что Ягайло, князь литовский, осадил, в 1383, Дрогичин, и, при помощи русинов, составлявших стражу этой крепости, воротил назад как этот город, так равно и другие, соседние уезды129.

Лишь только Любарт, князь Литовско-Волынский, владевший в Луцке (я последовал тут ошибочно за ошибочными польскими историками, потому что в то время, как это несомненно доказано было мной выше, в примечании 79, владел в Луцке и Владимире не Любарт, князь литовский, но Димитрий, князь русский) узнал о смерти короля Людвика, тотчас приступил к возвращению городов Червоно-Русских, занятых угорскими войсками. Не желая, однако же, проливать напрасно кровь там, где и другие средства были достаточны, он употребил деньги для склонения на свою сторону угорских начальников, и, таким образом, овладел замками и городами Кременцем, Олеськом, Лопатиным, Городлом и Снятыным. Длугош называет (стр. 66) тут Каменец вместо Кременца, но ошибается, потому что неизвестный Гнезденский летописец, живший в это время, говорит о Кременце, и, без сомнения, лучше кого другого знал то. Нарушевич, имевший, конечно, тут свои причины, ставит в числе этих городов (часть VII. стр. 143) и Перемышль; но об этом не упоминают ни безыменный Гнездненец, ни Длугош, ни Кромер. И справедливо: Перемышль и остальная Галиция оставались, по-прежнему, во власти угров. В 1384, Мария, королева угорская, вступившая на престол после отца своего, Людвика, даровала, грамотой от 2 апреля, 1384, Генриху, латинскому епископу Перемышлевской и Саноцкой земли, разные имения, что ни как не могло быть, если б Перемышль находился, по-прежнему, во власти православных русских князей130. Угорские военноначальники, не исполнившие обязанностей своих, и позволившие уловить себя деньгами, понесли заслуженное наказание от королевы Елисаветы, вдовы Людвика131.

1384.

В то время, когда, по смерти Людвика, остальная Галиция наслаждалась покоем под правлением Угоров, Польша страдала от междуцарствия и войн, произведенных домогавшимися ее венца и внутренними гражданскими усобицами. Три было главных притязателя на престол: Сигизмунд, маркграф Браниборгский, зять умершего короля, супруг Марии, назначенный самим Людвиком на польский престол, Земовит, князь мазовецкий, ближайший наследник престола в мужеском колене, и Владислав, князь Опольский, Велунский, Добрынский и, также, некогда, русский, то же из дома Пястов в мужеском и женском колене. Но Владислав, вероятно склоненный к тому Сигизмундом, вскоре отказался от своих притязаний, а Земовит, имевший на своей стороне Великую Польшу, и справедливо признанный, значительной частью народа, королем, подкреплял права свои против Сигизмунда оружием. Малая Польша приняла сторону Ядвиги, второй дочери Людвика, прося ее приехать в Краков и вытти замуж за того, кого назначит ей народ. Между тем богатое дворянство, начинавшее уже брать пагубный перевес, вело между собой открытую войну. Этот беспорядок, описание коего вовсе не принадлежит к нашему сочинению, продолжался с 14 сентября, 1382, по осень 1384, то есть, до приезда Ядвиги в Краков и венчания ее на престол, 15 декабря.

Печально было личное положение нововенчанной королевы, Ядвиги. Оторванная от семейного лона, и окруженная людьми, лишенными всех благородных чувств, она сделалась жертвой либо неизвестных нам частных видов окружавших ее польских вельмож, не спускавших с нее зоркого своего глаза, либо государственой политики, либо же происков и дальнейших замыслов Римского папы. Ядвига была обручена, следуя склонности своего сердца, Вильгельму, австрийскому князю, но, не обращая на то никакого внимания, заставили ее отдать, противу воли, руку свою другому132. Можно пологать, что тут самой деятельной пружиной были происки Рима и польского духовенства. Ягайло и значительная часть Литвы, равно как и целая Русь, соединенная с Литвой, исповедывали греческую веру. Тут расчитывали так: «Если он (Ягайло), согласно условиям брака, женится на Латынке, Ядвиге, и примет Римское исповедание, тогда отворятся ворота и для обращения Литвы и Руси», что и случилось на самом деле133. Такая догадка обращается в вероятность, ежели прибавим еще к этому, что папа смотрел сквозь пальцы на нарушение брачного союза с австрийским князем, и благоприятствовал заключению чужеложного брака с Ягайлом, равно как и то, что от этого последнего требовали клятвенного обязательства, обратить народ свой в Католичество134. Таким образом, Ягайло, избранный в мужья ей, прибыл, двенадцатого февраля, 1386 года, в Краков, окруженный братьями, литовскими боярами, литовскими, русскими и польскими вельможами, где 14 крестился, а 17 венчался с Ядвигой, и тот же час взошел на королевский престол.

1386.

Прежде нежели познакомим читателя с Ягайлом (что считаем весьма необходимым, зная, что он и потомство его владели слишком полтораста лет Червоной Русью), остановимся, несколько, на некоторых обстоятельствах того времени, упоминаемых польскими историками. Длугош (на стр. 96), а за ним и Нарушевич (на 196, VI.), приводят прекрасную речь Бориса, князя литовского, держанную им в Угрии, королеве Елисавете, от лица брата своего, Ягайла, в которой он испрашивал у нее руки дочери ее, Ядвиги, для этого последнего; но речь эту смело можно считать Длугошевой, составленной, спустя сто лет, после. Это потому, во первых, что Борис, которого он сам называет Barbarus («варвар»), не знал ни по Угорски, ни по Латыне, но, по большей мере, кроме своего природного, литовского, еще по русски и, может быть, несколько, по Польски. Во вторых: он делает такие обещания в ней от имени Ягайла, которые случились гораздо позже, то есть, в 1569, и, при том, в другом виде, на пр., присоединение и слияние Литвы с Польским королевством, чего Ягайло, владевший только частью Литвы135, не мог исполнить. В третьих: обещается воротить назад Поморье, Силезию, земли: Холмскую136, Добрынскую, Велунскую, и другие, отпавшие от Польши; потому что такое обещание было бы неблагоразумно и сделало бы неприятелями ему соседних государей, короля чешского, князей Силезских и Владислава, князя Опольского. Равно можем усомниться и в обещании Ягайла привезть сокровища свои в Польшу для возвеличения ее, потому что он не мог собрать таких значительных сокровищ с краев литовских, поделенных между несколькими князьями и истощенных беспрестанными войнами с крестоносцами. В то время тамошний народ находился в такой бедности, что Ягайло, желая склонить его к принятию латинской веры, принужден был отправить из Польши верхнее платье и рубашки литовцам, в награду за их согласие (Длугош, стран. 110). Бедность Литовцев подтверждает и Нарушевич (стран. 311), говоря: «Литовцы в то время не имели лишних денег, ведя жизнь суровую и воинственную.» Да и сам Длугош, коротко, но метко, описал (стр. 115) бедность, подданство и дань Литвы Русским князьям, равно как последующее возмущение ее против этих и покорение прежних своих господ137. Наконец, польский престол стали продавать и покупать только в позднейшее время, именно, в первый раз, при Генрихе Валуа.

Нарушевич уверяет (стран. 204), что Ягайло подтвердил присягой, перед своим венчанием, все права и вольности народа польского. Но и этому мы не можем поверить, потому что современный неизвестный Гнездненец ничего не упоминает ни о договорах, ни о присяге сохранять их. Обычай подтверждать клятвой, так называемые, pacta conventa («договорные условия»), принадлежит позднейшему времени; Ягайло клялся только, по словам Длугоша, обращать литовцев. Притом, королевские права Ягайла были права его супруги, Ядвиги, потому что она была королевой, или лучше королем польским, а когда умерла, то Ягайло намеревался даже, как не имеющий никакого права на престол, оставить Польшу138. Не справедливо также, хотя Длугош и уверяет (на стран. 105), будто Ягайло до, или после, женитьбы «terrasque Lithvaniae, Samogitiae et Russiae, in quibus naturali jure et acquisito habebat dominium merum et mixtum ditioni suae parentes, Regno Poloniae perpetuo inscripsit, univit, invisceravit, adiunxit et incorporavit.» («и земли Литвы, Жмуди и Руси, покорные его власти, в которых он по природному и приобретённому праву имел полное и смешанное господство, навечно приписал, присоединил, слил воедино, придал и включил в Королевство Польское.») Потому что княжество Литовское, несмотря на свое соединение с Польшей в 1413, всегда, как при жизни Ягайла, так и после его смерти, составляло отдельное государство, имело своих собственных Великих князей, войско, вело особенные войны, и потому, как увидим ниже, князья и народ литовский ни коим образом не соглашались на соединение свое с Польшей. Из Русских земель оторваны были от Литвы и присоединены к Польше: Бельзская, 1462139, Дорогичевская, 1516140, Бельская, 1547141, и воеводства: Волынское, Подляшское, Брацлавское и княжество Киевское, в 1569142, в коем произошло и самое соединение Литвы с Польшей, не без сильного, впрочем, сопротивления.

Примечания

  1. Следуя примеру польских писателей, я называл всюду этого князя Владиславом, хотя он писался только Ладиславом (Ladislaus); и в Vol. Legum II. p. 707, назван даже и по Польски Ładzisław.

    К тексту
  2. Długosz str. 37. Kromer 225. Bielski 250. Naruszewicz VII. 97.

    К тексту
  3. Людвик, король угорский, приказал латинскому Духовенству, именно Иеронимцам, обращать, даже силой, так называемых, раскольников в Банате, и, желая заставить Булгаров признать Римского папу и принять латинскую веру, воевал их в 1365 и 1366. Dobrowsky Glagolitica, издание второе Ганки.

    К тексту
  4. Архив города Львова, fascicul. 293. Nos Ludovicus Dei gratia Rex Ungariae, Poloniae, Dalmatiae et caet. Memoriae commendamus tenore praesentium significantes universis. Quod nos qui pietate regia Civitatem nostram Lemburgensem in confiniis regni nostri Russiae habitam et existentem, quae frequentes incursus Lithvanorum solet subire gratiose confovere et ipsam ac eius incolas, in eorum libertatibus pristinis illaesos conservare debeamus, ut dicta Civitas et inhabitatores ipsius eo commodius («Мы, Людовик, Божией милостью король Венгрии, Польши, Далмации и прочая, доводим до памяти содержанием настоящей грамоты, объявляя всем: поскольку мы по королевскому благочестию должны милостиво опекать наш город Львов, расположенный и находящийся на окраине нашего Русского королевства и часто подвергающийся набегам литовцев, и сохранять его самого и его жителей невредимыми в их прежних вольностях, дабы названный город и его обитатели тем удобнее») populorum multitudine decorentur, ac utilitate commodo et profectu amplientur. Consideratis praemissis et recensitis fidelitatibus, quibus hucusque constanter se Nostri Maiestati reddiderunt gratos, incolae dictae civitatis pariter et acceptos eandem civitem Lemburgensem et habitantes in ea assumpsimus et praesentium spondemus in omnibus iuribus et libertatibus videlicet depositione omnium mercantiarum omnium et quorumlibet mercatorum ac transitu seu via ac omnibus aliis quibus tempore felicis memoriae Domini Casimiri quondam Regis Poloniae, ac demum tempore regiminis, illustris Dominae Elisabethae Reginae nostrae Genitricis carissimae freti sunt et potiti, gaudere et utifrui volumus et ex nunc ut antea illaesos et illibatos conservare praesentium sub Nostrae Maiestatis sigillo testimonio litterarum. Datt: Dyosgeur die nona mensis Maii anno Domini millesimo trecentesimo septuagesimo nono. L. S. Relatio Petri Zudar Barii in praesentia Archiepiscopi Strygoniensis. («украшались множеством населения и возрастали в пользе, удобстве и преуспеянии. Приняв во внимание вышесказанное и перечислив проявления верности, которыми жители названного города доныне постоянно снискивали благодарность нашего Величества, мы равно приняли этот город Львов и живущих в нем, как угодных нам, и настоящей грамотой обещаем, что желаем, чтобы они пользовались и наслаждались всеми правами и вольностями, а именно складом всех товаров всех и любых купцов, а также проездом или путем, и всеми прочими, которыми они располагали и пользовались во времена блаженной памяти господина Казимира, некогда короля Польши, и затем во время правления светлейшей госпожи Елизаветы, королевы, дражайшей нашей родительницы, и отныне, как и прежде, сохранять их ненарушенными и неприкосновенными, во свидетельство чего дана настоящая грамота за печатью нашего Величества. Дано в Диошдьёре, в девятый день месяца мая, в лето Господне тысяча триста семьдесят девятое. Место печати. По докладу Петра Зудара, бана, в присутствии архиепископа Эстергомского.») Из приведенной выше королевской, и, прилогаемой в следующем примечании, привилегии, открывается: а) что город Lemburga был на границе (in confiniis) королевства Русского; б) что он с давних времен — город торговой и складочный для южной Руси; в) что, кроме Львова, пользовались одинакими же правами с ним еще города Владимир и Луцк; г) это право: «depositorii transitus et viae» («склада, проезда и пути»), состояло в том, что каждый купец из немецкой земли и Польши должен был ехать с товарами своими, назначенными в Грецию, Татарию, Литву и Русь, непременно, под страхом лишения их, через Львов; равным образом и каждый купец из Севера и Востока, отправляясь в Польшу, немецкую землю и Угрию, обязывался, прежде всего, завернуть в Львов, и выставить товары свои для продажи на некоторое время Львовским обитателям, и только тогда, когда эти последние не закупили их, вольно было ему вывезть их из Львова либо на Восток и к татарам, либо же в глубь Европы; и продавать там, разумеется, заплативши, наперед, пошлину в Львове. Всякой купец, возвращаясь назад, обязывался снова посетить Львов, и предложить для продажи товары, которые он везет в замен прежних. Этим правом пользовался Львов и в следующие два века.

    К тексту
  5. Архив города Львова, fasciculus 293. С подлинника. In dem Namen Gotis amen. Wir groser Furste Demytyr von den genaden gotis von Ladymir und von Luczk gelobin den erbarn Luyten dem Rate, und den gemeynem Burgern und der ganczen Stat czu der Lemburg, das vir Keynen Kaufman nict vellen losen czyn mit zu ine gute her zey fon polen ader fon duyczhen. Landen durch unzer Lant Ken Heydenlant, das dy nyderloge blybe czu Ladymir czu Luczk und czu der Lemburg als is von Alders her vormols gewest is Welde uch aber unzer herre der Konig gewalt tun und hyse den gast durch awer lant ken Heydenlant czyn So welde wir ouch den gast durch unse lant losen czyn ken Heydenlant und dy briwe dy wir czwyschen uns vorschrebin han jr sullet uns unsern bryf und wir awern Brif uch antwerten zullen an allen schaden und an («Во имя Божие, аминь. Мы, великий князь Дмитрий, Божией милостью Владимирский и Луцкий, обещаем почтенным людям, совету, и общим мещанам, и всему городу Львову, что мы не станем пропускать никакого купца с его товаром, будь он из Польши или из немецких земель, через нашу землю в языческую землю, дабы склад оставался во Владимире, в Луцке и во Львове, как было издавна прежде. Если же наш господин король употребит насилие и велит пропускать гостя через вашу землю в языческую землю, то и мы станем пропускать гостя через нашу землю в языческую землю, а грамоты, которые мы между собой написали, вы должны вернуть нам нашу грамоту, а мы вам вашу, без всякого ущерба и без») alle argelyst und an alle hyndernis Czu eyner befestenunge des geczuyknys desys briwes habe wir angehangen unser Jngesygil Gegeben is der brif an dem achten dage haligen herren sente Mertins des werden Byschhowes noch unsers Herren geburt MCCCLXXIX czu Luczk. L. S. pensillis. («всякого коварства и без всякого препятствия. Для подкрепления свидетельства этой грамоты мы привесили нашу печать. Дана грамота в восьмой день после святого господина святого Мартина, достойного епископа, по рождестве Господа нашего 1379, в Луцке. Место привесной печати.») На печати лев, по правилам геральдики, идущий от левой к правой стороне, с надписью кругом: «Печать великого князя Димитрия». Остановимся на том, кто таков был этот великий князь Димитрий. Следуя историкам русским, в то время существовало несколько князей этого имени, из коих три самые известнейшие в истории, то есть: Великий князь Московский, Димитрий Донской, Димитрий Михайлович Волынский, потомок Романа, князя Галицкого, и свояк великого князя, Димитрия Донского, славный вождь и богатырь, больше всех споспешествовавший храбростью и расторопностью своей к одержанию победы на Дону, 1380 года, и Димитрий Ольгердович, младший брат Ягайла, рожденный от русской княжны, русского исповедания, который, в то время, когда брат его, Ягайло, находился в сношениях с татарами, жил с русскими князьями в согласии и единомыслии, и сражался в рядах русских на Дону противу татар. Из этих двух последних один должен быть непременно Великим князем Владимирским и Луцким, давшим, приведенную выше, грамоту городу Львову. Что им был Димитрий Михайлович Волынский, это показывают следующие обстоятельства: 1) самое историческое название «Волынский», потому что Владимир и Луцк лежат на Волыни и составляют главные города этой страны; 2) что он был потомком Романа, некогда великого князя Владимирского и Галицкого, а потому и истинный наследник этих королевств; 3) что, по Карамзину, Димитрий Ольгердович в 1378 и 1379-м (Том V. стран. 53) владел не на Волыне Владимиром или Луцком, но в Трубчевске, и жил в несогласии с братом своим, Ягайлом, начальником Ольгердова рода; 4) что в роду Ольгердо-Литовском Ягайло, как старший, пользовался титлом великого князя, имея часть Вильны; но этого титла не мог употреблять младший брат, владевший только родовым уделом; 5) что, при разделе Ольгердова имения между одиннадцатью или двенадцатью сыновьями, не могла ни одному из них выпасть на долю такая большая часть, какой было Великое княжество Владимирское и Луцкое; и, наконец, 6) что этот Димитрий употребил на печати своей герб не литовский, но Южной Руси, то есть льва. Таким образом, сообразивши все, упомянутые выше, обстоятельства, не остается никакого сомнения, что грамоту эту выдал Димитрий Михайлович Волынский, который, как глава своего рода, употреблял титло «Великий князь», точно так, как употребляли его князья Смоленска, Твери, Рязани и другие. Отсюда следует заключение, что Волынь в то время, несмотря на временные нападения Литвы и Польши, не принадлежала ни к одному из этих государств, а имела собственных, своих, стародавних, князей. Смотрите выше примечание.

    К тексту
  6. Długosz str. 89. Kromer str. 236 Bielski str. 266. Этот же Бельский, пиша о завоевании Дрогичина, так выражается: «а тут Русь, которой был полон замок, как и вообще всюду в этих краях обитала в то время Русь, изменила нам.» Это лучшее доказательство, что там были русские, а не польские, или литовские, края.

    К тексту
  7. Эта привилегие помещена в повременном издании: Przyiaciel chrześciańskiey prawdy. 1833. str. 100. Anonimus Gnezdniensis, писавший в Гнездне, слыша, что на Руси есть город Перемышль, тоже отдает его литовцам, но он ошибается, потому что Перемышль далеко отстоит от Городла, Кременца и Снятина; да и самый документ на епископство Перемышльское показывает, что этот город принадлежал к Угрии. Coll. Somersbergiana pag. 138.

    К тексту
  8. Вся эта война литовцев и Русов с уграми, и подкуп угорских вождей, кажутся мне подозрительны, несмотря на то, что все польские летописцы, один за другим, повторили это, потому что, как мы видели в документе, помещенном выше, в примечании 78-м, Львов лежал «in confiniis Regni Russiae» («на окраине Русского королевства») принадлежащего к Угрии, а потому города, лежащие значительно на север, за Львовым, как то: Кременец, Олесько, Лопатин и Городло, не могли иметь угорской стражи, равно и документ, приведенный в примечании 79-м, показывает, что на Волыне в то время владел не Любарт, но Димитрий. Следовательно, соображая все, выходит, что regnum Russiae («Русское королевство»), как его называли, принадлежавшее тогда к Угрии, состояло из земель Саноцкой, Перемышльской, Львовской, Жидачевской и Галицкой.

    К тексту
  9. Длугош, без сомнения, непосвященный в тайная политики, сердился на насилие брачному союзу, а потому и делает острые упреки польским вельможам, говоря, что Ядвига «cum Vilhelmo Duce Austriae, post contracta de prestanti sponsalia, quindecim diebus in thoro carnali copula etiam subsecuta manserat,» («с Вильгельмом, князем Австрийским, после заключенного прежде обручения, пятнадцать дней пробыла на ложе, причем последовало и плотское соитие») и далее: «ex eo insuper facinore a proceribus Poloniae pro ea tempestate in contemptum Christianae religionis patrato, qui catolico principe Vilhelmo Austriae Duce, a legitima uxore ignominiose excluso foeminam renitentem Jagelloni Barbaro non abhorrendo adulterii facinus jungi procurarent. («сверх того, из-за злодеяния, совершенного тогда польскими вельможами в презрение христианской веры, которые, позорно отстранив от законной супруги католического государя Вильгельма, князя Австрийского, не гнушаясь прелюбодеянием, постарались соединить противившуюся женщину с варваром Ягайлом.») Długosz pag. 105.

    К тексту
  10. Ягайло, сын Олгерда и Иулианы, русской княгини, крещен по русскому закону, сделавшись королем польским, крестился паки на Римской в Кракове, и крестил свой народ волею и неволею. Карамзин V. стран. 97 и 98. великий князь Ягайло Олгердович ездил женитися в угорскую землю к королю, и женився и тамо крестился в немецкую веру, и пришед из угр в литовскую землю, крести Литву в немецкую веру половину своего города Вильны. Примечание Карамзина в V-й части, из Ростовской летописи.

    К тексту
  11. Клятвенно обязался обратить Литву в правую веру. Длугош, с. 105.

    К тексту
  12. Смотр. примечание выше, под числом 82-м, о том, что Ягайло владел только половиной города Вильны, как своей собственностью, а другая половина принадлежала, iure paragii («по праву удельного владения (парагия)»), другому князю.

    К тексту
  13. Доказательство, что Холмская земля в 1377 году решительно не была завоевана королем Людвиком, как думает Нарушевич (смотр. выше, §. 19.), потому что Ягайло только обещает еще в 1385-м отнять ее у русинов.

    К тексту
  14. Lithvanica regio in annis superioribus adeo contempta, obscura et vilis fierat, ut Kiiovienses principes ab ea et eius incolis ob egestatem et soli nativi sterilitatem, sola perisomata et subera in signum tantum modo subiectionis exigerant. Vithenes, dux Lithvanorum rebellionem primus contra Ruthenos inducens et se ipsum ducem inter populares constituens, astu principes Russiae aggressus conflixit. Sensim quoque adeo crevit viribus, ut iugo principibus Russiae iniecto, etiam in tributa eos redigeret sibi pendenda, quae per plures aetates Ruthenis ipse penderet. («Литовская земля в прежние годы была столь презренна, безвестна и ничтожна, что киевские князья, по причине бедности её и её жителей и бесплодия родной почвы, требовали с неё лишь лубяные пояса и лыко, единственно в знак подчинения. Витень, князь литовцев, первым подняв мятеж против русинов и сам поставив себя вождём среди соплеменников, хитростью напал на русских князей и сразился с ними. Мало-помалу он так возрос силами, что, наложив иго на русских князей, даже обратил их в данников, обязанных платить ему ту дань, которую он сам на протяжении многих поколений платил русинам.») Długosz pag. 115. Далее, на странице 117-й, говорит опять: «Inter septemtrionales populos obscurissimi. Ruthenorum servituti et tributis vilibus obnoxii, ut cuivis mirum videatur, ad tantam eos felicitatem sive per finitimorum ignaviam et desidiam provectos, ut imperent nunc Ruthenis sub quorum imperio annis prope mille veluti servile vulgus fiere.» («Самые безвестные среди северных народов, подвластные русинам и обязанные им ничтожной данью, так что всякому покажется удивительным, что они, будь то из-за трусости и нерадения соседей, достигли такого благополучия, что ныне повелевают русинами, под чьей властью почти тысячу лет были словно рабская чернь.») Не знаю, потому, как согласить современника, Длугоша, с Полевым, основательным, впрочем историком (часть I. стран. 46 и 128), утверждающим, что литовцы не зависели от русских. Признаюсь, я больше верю Длугошу.

    К тексту
  15. Długosz pag. 165 и 166. Anonimus, в Сомерсберговом сборнике пишет только следующее (на стран. 154) о вступлении Ягайла на престол: «In civitate Cracoviensi cum multa solemnitate suscipitur.» («В городе Кракове принимается с великой торжественностью.») И ниже опять: «Cum domina Hedvigis, cum magna solennitate copulatus,» («С госпожой Ядвигой с великой торжественностью сочетавшись браком») и ни слова о договоре, которого, разумеется, он не пропустил бы, как события, слишком важного и до тех пор неслыханного. Длугош говорит только, как выше сказано, что он «iureiurando se adstrinxit Lithvanos ad fidem orthodoxam reducturum.» («клятвенно обязался обратить литовцев в правую веру.») Но Anonimus даже и об этом не упоминает, а потому всякую присягу Ягайла, приводимую позднейшими, можно считать выдумкой.

    К тексту