Исследование о летописи Иоакимовской. Страница 7
Фотоснимок листа издания 1855 года, транскрипция в дореформенной орфографии и та же страница в современной орфографии.
Оригинал (дореформенная орфография)
вость въ головѣ перваго только сама по себѣ, вовсе не подвергая ея издателя громкому обвиненію въ обманѣ или подлогѣ (прим. 14). Что же до послѣдняго, то, не смотря на очевидное баснословіе начала этой лѣтописи, онъ не рѣшался отвергать и его, какъ обнародованнаго безукоризненнымъ Татищевымъ (прим. 15). Главною ви- ною несчастнаго для чести Татищева поворота въ мнѣніи о немъ, первымъ, кто высказалъ сомнѣніе самъ и проложилъ дорогу къ нему для другихъ, былъ Шлецеръ.
Не мое дѣло говорить о важномъ значеніи Шлецера въ об- работкѣ исторіи отечественной; я разсматриваю его только въ от- ношеніи къ Татищеву и его трудамъ. Съ этой стороны великій Геттингенскій критикъ-историкъ является въ полномъ блескѣ высокаго о себѣ мнѣнія и непогрѣшительнымъ авторитетомъ въ глазахъ современниковъ и потомства. Явившись въ Россію съ глу- бокимъ сознаніемъ своей высокой Германской учености, нашедши въ ней науку только что начинавшуюся, по тому самому слабую, шаткую, Шлецеръ не могъ не сдѣлаться положительнымъ и рѣз- кимъ въ своихъ мнѣніяхъ, нетерпѣвшимъ никакого возраженія, словомъ, диктаторомъ-историкомъ. Тому, кто понимаетъ, что Шлецеръ съ полной самоувѣренностью задумалъ положить на- чало настоящей исторіи Россіи, понятно, какъ долженъ былъ онъ смотрѣть на предшествовавшіе труды по этой наукѣ писателей Русскихъ, слѣдовательно и Татищева, и въ какомъ свѣтѣ считалъ для себя нужнымъ выставить этихъ писателей и въ глазахъ дру- гихъ. Не думая подробно разбирать трудовъ Татищева, чтобы изъ нихъ вывести заключеніе о недостаткѣ ихъ и невѣжествѣ автора, Шлецеръ полагалъ для себя достаточнымъ высказать голословное сужденіе, въ увѣренности, что ему не могутъ не по- вѣрить, и обратился на самую личность Татищева, которой не зналъ и о которой не хотѣлъ справиться. Такимъ образомъ явился у него Татищевъ, еще въ 1720 году, *писаремъ* (прим. 16), совер-
Примечание 14. Ежемѣсячн. сочин. Іюль, 1761.
Примечание 15. Обор. Русск. лѣтоп., Буткова, стр. 225.
Примечание 16. Хотя писаремъ онъ никогда не былъ, а былъ письмоводителемъ при фельдмаршалѣ графѣ Брюсѣ; тѣмъ менѣе могъ быть писаремъ въ 1720 году, когда въ чинѣ капитанъ-поручика отправленъ въ Уральскіе горные заводы для приведе- нія ихъ въ лучшее состояніе (Слов. свѣтск. писат., 190. О высокомъ для того вре- мени образованіи Татищева см. Обор. Буткова, стр. 222 — 226.
Современная орфография
вость в голове первого лишь сама по себе, вовсе не подвергая её издателя громкому обвинению в обмане или подлоге (прим. 14). Что же до последнего, то, несмотря на очевидную баснословность начала этой летописи, он не решался отвергать и его — как обнародованное безукоризненным Татищевым (прим. 15).
Главной причиной несчастного для чести Татищева поворота во мнении о нём — первым, кто высказал сомнение сам и проложил дорогу к нему для других, — был Шлёцер.
Не моё дело говорить о важном значении Шлёцера в разработке отечественной истории; я рассматриваю его только в отношении к Татищеву и его трудам. С этой стороны великий геттингенский критик-историк является во всём блеске высокого о себе мнения и непогрешимого авторитета в глазах современников и потомства.
Явившись в Россию с глубоким сознанием своей высокой германской учёности и найдя здесь науку только что начинавшуюся и потому слабую, шаткую, Шлёцер не мог не сделаться категоричным и резким в своих мнениях, не терпящим никаких возражений, — словом, диктатором-историком. Тому, кто понимает, что Шлёцер с полной самоуверенностью задумал положить начало настоящей истории России, понятно и то, как должен был он смотреть на предшествовавшие труды по этой науке русских писателей — следовательно, и Татищева, — и в каком свете считал нужным выставить этих писателей в глазах других.
Не пытаясь подробно разобрать труды Татищева, чтобы вывести из них заключение об их недостатках и о невежестве автора, Шлёцер полагал для себя достаточным высказать голословное суждение — в уверенности, что ему не могут не поверить, — и обратился к самой личности Татищева, которой не знал и о которой не хотел справиться. Таким образом, явился у него Татищев ещё в 1720 году *писарем* (прим. 16), совер-
Примечание 14. «Ежемесячные сочинения», июль 1761.
Примечание 15. «Оборона русских летописей» Буткова, стр. 225.
Примечание 16. Хотя писарем он никогда не был, а был письмоводителем при фельдмаршале графе Брюсе; тем менее мог быть писарем в 1720 году, когда в чине капитан-поручика был отправлен на уральские горные заводы для приведения их в лучшее состояние (Словарь светских писателей, 190. О высоком для того времени образовании Татищева см. «Оборону» Буткова, стр. 222—226).