Историческая критика

Взгляд современного историка на «Исследование о летописи Иоакимовской» П. А. Лавровского (1855)

Предварительное замечание

Оценивать книгу 1855 года по меркам сегодняшней науки было бы методологически некорректно. Ниже я разделяю три разных вопроса:

1. Что Лавровский сделал правильно по меркам любой эпохи; 2. Где он ошибся, но ошибся закономерно, в силу состояния науки своего времени; 3. Где в тексте работают идеологические и национальные предпосылки, которые автор не осознаёт как предпосылки.

I. Что выдержало проверку временем

1. Разделительный тезис — методологически верное решение

Главная идея Лавровского — что памятник неоднороден и должен разбираться послойно, а не оцениваться «оптом» — остаётся правильной и сегодня. Это стандартный приём современной текстологии: выделение слоёв компиляции, определение источников каждого слоя, раздельная датировка.

Отказ от вопроса «подлинник или подделка?» в пользу вопроса «из чего это составлено и когда?» — интеллектуально зрелый ход, опережающий уровень большинства современных Лавровскому работ.

2. Атрибуция первой части — практически доказана

Вывод о том, что генеалогическая часть (Словен, Скиф, Вандал, Гардарик, Гунигар) восходит к позднему западнославянскому хронографическому баснословию, полностью подтверждён современной наукой. Установлена и связь с русской традицией «Сказания о Словене и Русе» (XVII в.), которого Лавровский не знал, но чью роль фактически угадал, указав на «баснословные хронографы».

Отдельные наблюдения превосходны:

• Анахронизм Выборга (город XIV века в тексте, приписанном XI веку) — аргумент безупречный и до сих пор употребляемый.
• Биармия как книжное заимствование из немецко-скандинавской литературы — верно.
• Разбор имени Адвинды — блестящий филологический анализ. Демонстрация того, что мужское скандинавское имя превратилось в женский персонаж, — доказательство работы с вторичными, книжными обработками саг, а не с живым преданием. Такой аргумент сделал бы честь любому современному источниковеду.

3. Реабилитация Татищева — исторически справедлива

Позиция Лавровского здесь оказалась прозорливее позиции его оппонентов. Многие «сомнительные» известия Татищева впоследствии подтвердились находками. Современная наука не считает Татищева фальсификатором. Его «татищевские известия» рассматриваются как проблема источниковедческая (какие списки он видел? насколько точно передавал? где домысливал связки?), а не как проблема этическая.

Аргумент Лавровского остаётся сильным: фальсификатор не стал бы сам называть свою вставку «баснями» публично и печатно, сам отказываться включить её в основной свод и сам признаваться, что сослаться не на что.

4. Критика метода Шлёцера — по существу верна

Замечание, что Шлёцер вынес приговор всему памятнику, разобрав только его начало и не сказав о второй части «ни полслова», при этом активно пользуясь трудами того, кого объявил невеждой, — фактически точное и логически неотразимое наблюдение. Гиперкритицизм Шлёцера действительно был во многом догматическим.

II. Где Лавровский ошибся

1. Главная ошибка: вторая часть тоже не аутентична

Это центральный пункт расхождения с современной наукой.

Лавровский считал вторую часть подлинным памятником, близким к XI веку, возможно, принадлежащим епископу Иоакиму. Сегодня преобладает существенно более скептическая позиция.

Проблемы, которые Лавровский не мог или не захотел увидеть:

• Текст не существует независимо от Татищева. Это его пересказ, частично его язык, его композиция. У нас нет ни рукописи, ни независимого свидетеля. Методологически это делает «летопись» источником не по XI веку, а по XVIII — по истории русской историографии.
• Аргумент «не противоречит Нестору» слабее, чем кажется. Отсутствие противоречия — не доказательство древности. Начитанный компилятор XVII—XVIII вв., хорошо знавший Нестора, византийских авторов и польские хроники, и не должен был противоречить им. Лавровский сам блестяще показал, что автор первой части был именно таким начитанным человеком, — но не сделал вывод, что он же мог составить и вторую.
• Асимметрия критериев. К первой части Лавровский применяет строгую критику (ищет анахронизмы, книжные источники), ко второй — мягкую (ищет подтверждения). Найдя подтверждение известию, он засчитывает его в пользу древности; но подтверждаемость из доступных XVIII веку источников равно объясняется и компиляцией. Это методологическая непоследовательность — разные стандарты доказательства для двух половин одного текста.
• Форма первого лица («приидохом, стояхом, учахом») — не доказательство. Это стандартный литературный приём удостоверения, легко имитируемый.

Современный научный консенсус (в изложении, восходящем к трудам А. А. Шахматова, С. К. Шамбинаго, а в новейшее время — А. П. Толочко): Иоакимовская летопись в целом является литературной конструкцией XVIII века, созданной либо самим Татищевым, либо в его ближайшем кругу, с использованием подлинных летописных, византийских и польских материалов. Позиция не является абсолютно единодушной — часть исследователей (в традиции, идущей от Б. А. Рыбакова) допускает наличие древнего новгородского ядра, — но бремя доказательства сегодня лежит на стороне защитников древности, а не наоборот.

Таким образом, Лавровский верно определил жанр и происхождение первой части, но не решился применить тот же инструмент ко второй.

2. Гостомысл: миф, не опознанный как миф

Лавровский принимает Гостомысла за историческое лицо, ссылаясь на мекленбургские генеалогии славян. Сегодня это признано ошибкой:

• Мекленбургские генеалогии — сочинения XVII—XVIII вв., создававшиеся для обоснования претензий герцогского дома на славянскую древность. Это не независимое свидетельство, а продукт той же самой поздней книжной среды, из которой происходит и первая часть отрывка. Лавровский принял за подтверждение то, что было частью того же явления. Это логический круг, который он не заметил.
• Единственный ранний Гостомысл — вождь ободритов, погибший в 844 г. по франкским анналам, — не имеет отношения к Новгороду.
• Сон об Умиле — типичный «династический сон-предзнаменование», международный бродячий мотив (ср. сон Астиага о Мандане у Геродота, сон Либуше в чешской традиции). Функция его — легитимация династии, а не фиксация факта.

Ирония в том, что именно эта, отвергнутая наукой часть текста имела наибольшую посмертную судьбу: конструкция «Рюрик — внук Гостомысла» стала опорой для представления о том, что призвание варягов было не приглашением чужаков, а возвращением законного наследника по женской линии. Этот сюжет активно используется в любительской историографии и по сей день. Лавровский к этому непричастен — он как раз объявил всю конструкцию поздней выдумкой, — но осторожность, с какой он оставил Гостомыслу «возможность историчности» (стр. 42), эту традицию слегка подпитала.

3. Крещение Аскольда: аргумент требует уточнения

Лавровский считает вопрос закрытым ссылкой на семь византийских авторов и на исследование митрополита Макария. Здесь нужна поправка: византийские источники (окружное послание Фотия, Константин Багрянородный и др.) действительно свидетельствуют о крещении неких росов после похода 860 года. Но они не называют Аскольда. Отождествление «росов Фотия» с Аскольдом — построение позднейшей русской традиции. Само событие вероятно; конкретная персонификация — гипотеза, выдаваемая Лавровским за доказанный факт.

4. Текстологическая поправка «на веси» — остроумно, но не доказано

Предложение читать в летописи Нестора «на веси кривичех» вместо «на всех кривичех» — изящная конъектура, но она не имеет поддержки в рукописной традиции и остаётся догадкой ad hoc, удобной именно потому, что подтверждает нужный автору тезис.

III. Идеологические и национальные предпосылки

Здесь необходима наибольшая аккуратность: в тексте Лавровского нет грубой пропаганды. Тон академический, аргументация добросовестная, оппоненты цитируются без искажений. Но предпосылки эпохи присутствуют, и не замечать их нельзя.

1. Сюжет «русский против немца»

Это самый заметный пласт. Полемика систематически строится как противостояние национальных типов, а не только научных позиций:

• Татищев ценен в том числе тем, что «будучи русским по рождению... вполне понимавший их язык, как ему родной»;
• Байер и Миллер «как не знавшие русского языка, не сделали и никогда не могли бы сделать того, что совершил Татищев»;
• Шлёцер явился «с глубоким сознанием своей высокой германской учёности», стал «диктатором-историком»;
• голос Шлёцера «как голос очень учёного немца, легко заглушил слабый шёпот учёных туземцев».

Это язык, сформированный послениколаевской полемикой вокруг норманнской теории и общим подъёмом славянофильских настроений 1840—1850-х годов. Конкретные упрёки Шлёцеру справедливы по существу; но их обрамление этнической рамкой — предвзятость. Национальность учёного не является аргументом ни за, ни против его выводов, и Лавровский местами обращается с ней именно как с аргументом.

Существенно и то, что работа вышла в 1855 году — год окончания Крымской войны и смерти Николая I, момент острого национального самоощущения. Защита русского историка от немецкого критика имела в этот момент отчётливый резонанс, выходящий за рамки источниковедения.

2. Антипольская рамка

Влияние польских хронистов описывается в терминах порчи и заражения: оно «было вредно для истины исторической», «увлекло и наших соотечественников в мир баснословный, в мир безосновательных, часто нелепых вымыслов».

Фактическая сторона здесь верна — Длугош, Кромер, Бельский, Стрыйковский действительно наполнены фантастическими генеалогиями, и их влияние на русское хронографство реально. Но оценочная асимметрия очевидна: западнославянское баснословие называется вредом и нелепостью, тогда как аналогичное баснословие русских хронографов описывается снисходительнее, а Нестор наделён почти презумпцией непогрешимости. Между тем «Повесть временных лет» содержит собственный пласт этногенетической легенды (потомки Иафета, три брата и сестра Лыбедь) — структурно того же типа, что и осуждаемые польские построения. Лавровский это отчасти видит (он сам сопоставляет Длугоша с Нестором в примечании 125), но не делает симметричного вывода.

Контекст также важен: работа издана менее чем через тридцать лет после Ноябрьского восстания и в разгар имперской политики в западных губерниях. Рамка «вредного польского влияния» была в эти годы политически нагруженной.

3. Презумпция достоверности Нестора

Нестор для Лавровского — не источник среди источников, а мерило. Он «несомненный», «достоверный», «отчётливый». Между тем именно шахматовская текстология рубежа XIX—XX вв. показала, что «Повесть временных лет» — сложный многослойный свод с несколькими редакциями, собственной тенденциозностью и легендарным пластом. Лавровский работает с ней как с монолитом, и это ограничивает его критику: он проверяет спорный текст эталоном, который сам нуждается в проверке.

Это не вина автора — до Шахматова оставалось полвека, — но это существенное ограничение доказательной силы всей второй части книги.

4. Романтизация: умеренная, но присутствующая

Прямой романтизации древности в книге мало — Лавровский как раз разоблачает романтические конструкции (Сенковского с его сагами, польских хронистов с их Александром Македонским). Это его сильная сторона.

Но романтизирован сам Татищев: он предстаёт почти безупречной фигурой — учёный, патриот, честный служака, оболганный потомками. Биографические доводы (быстрая карьера, доверие императрицы, усердие на уральских заводах) логически не относятся к делу: служебные заслуги ничего не говорят о том, насколько точно человек передаёт текст рукописи. Лавровский использует их как доказательство, что методологически некорректно. Это защита адвокатская, а не источниковедческая.

Романтизирован отчасти и предполагаемый автор второй части: «просвещённый писатель древности», далеко не принадлежавший к разряду «средневековых монахов-варваров». Здесь просвечивает потребность найти на Руси XI века фигуру европейского культурного уровня.

IV. Итоговая оценка

Место работы в историографии

«Исследование о летописи Иоакимовской» — добросовестная и во многом проницательная работа, которая:

• впервые предложила рассматривать памятник как композит, а не как единое целое;
• дала практически окончательное решение вопроса о происхождении его первой части;
• внесла существенный вклад в реабилитацию Татищева как учёного;
• продемонстрировала переход русской историографии к критическому методу.

И одновременно работа, которая:

• не довела собственный метод до конца, остановившись на полпути;
• сохранила презумпцию достоверности Нестора, которую сама же должна была бы проверить;
• несёт отпечаток национально-полемического контекста 1850-х годов.

Общий вердикт: первая половина книги — образец источниковедения, сохраняющий научную ценность и сегодня. Вторая половина — памятник своей эпохи, интересный преимущественно как свидетельство того, насколько трудно даётся исследователю применение критического инструмента к тексту, который он хочет признать подлинным.

Это, пожалуй, главный урок книги для современного читателя: Лавровский безупречно разоблачает чужую доверчивость и не замечает собственной — не по недостатку ума или честности, а потому, что критический скальпель тупеет там, где задета симпатия. Он написал прекрасную книгу против гиперкритицизма Шлёцера — и в этой полемике незаметно для себя перешёл от «Шлёцер не доказал подложности» к «следовательно, памятник подлинен», что логически не следует.