Исследование о летописи Иоакимовской. Страница 2

Оригинал (дореформенная орфография)

нибудь не было высказано такъ же рѣзко и такъ же безусловно замѣчаній, противорѣчащихъ прямо отзыву первому и снова ста- вящихъ вопросъ объ этой лѣтописи въ число нерѣшенныхъ и спорныхъ? Ежели споръ есть, ежели въ теченіе почти столѣтія не установилось согласія въ мнѣніи, то и лѣтопись Якимову не- льзя ставить въ рядъ очевидныхъ, безстыдныхъ подлоговъ, слѣ- довательно есть возможность критики, возможность изслѣдова- нія, возможность рѣшенія, и, между тѣмъ, съ 1768 года, когда впервые явился въ печати отрывокъ лѣтописи, по 1846 годъ, когда въ первый разъ начали оправдывать нѣкоторые частные факты, внесенные въ этотъ отрывокъ; кромѣ болѣе или менѣе голословныхъ мнѣній, замѣчаній, совѣтовъ заняться подроб- нымъ разборомъ, оцѣнкою, правдивымъ и внимательнымъ су- домъ, ничего не было сдѣлано для этого рѣшенія. Такое явле- ніе, по моему мнѣнію, вполнѣ зависѣло, зависитъ отчасти и те- перь, единственно отъ обстоятельствъ, при которыхъ открытъ заподозрѣнный памятникъ, и отъ положенія въ ученомъ мірѣ лицъ, которыя впервые объявили печатно противоположное о немъ мнѣніе. Оба эти обстоятельства сводятся къ одному — къ значенію въ литературѣ отечественной исторической двухъ лич- ностей: Татищева и Шлецера.

Татищевъ явился въ такое время, когда никто и не думалъ о составленіи Русской исторіи, тѣмъ менѣе о критической исто- ріи. Въ немъ первомъ пробудилось желаніе написать ее и, ко- нечно, изъ глубокаго сознанія недостаточности уже однѣхъ лѣ- тописей и необходимости связнаго, очищеннаго критикою раз- сказа (прим. 1). Трудно было и ожидать въ то время лучшаго человѣка:

Примечание 1. Эту необходимость онъ долженъ былъ почувствовать, ознакомившись съ состояніемъ науки на западѣ, куда былъ отправленъ въ числѣ отборныхъ моло- дыхъ дворянъ *для ученія* Государемъ Петромъ Великимъ въ 1704 году. Едва ли не за границей впервые и пробудилось это чувство; по крайней мѣрѣ нѣтъ основа- нія недовѣрять Татищеву, что онъ трудился надъ историею, которую окончилъ въ 1739 году, цѣлыхъ тридцать лѣтъ. Шлецеръ сокращаетъ этотъ срокъ до двадцати лѣтъ, основываясь на томъ, что самъ Татищевъ приводитъ поводомъ къ занятію историею порученіе Брюса написать обстоятельную Россійскую географію, чего, по мнѣнію Татищева, сдѣлать было не возможно *безъ достаточной древней исто- ріи* (т. I, предъизвѣщ., стр. XX). Но одно дѣло писать исторію, и совсѣмъ другое заниматься ею и приготовлять себя къ ея составленію.

Современная орфография

нибудь не было высказано столь же резко и столь же безусловно замечаний, прямо противоречащих первому отзыву и вновь ставящих вопрос об этой летописи в число нерешённых и спорных?

Если спор существует, если на протяжении почти столетия не установилось согласия во мнениях, — значит, летопись Иоакима нельзя ставить в ряд очевидных, бесстыдных подлогов. Следовательно, возможна критика, возможно исследование, возможно решение. И между тем с 1768 года, когда отрывок летописи впервые появился в печати, по 1846 год, когда впервые начали оправдывать некоторые частные факты, внесённые в этот отрывок, — кроме более или менее голословных мнений, замечаний и советов заняться подробным разбором, оценкой, правдивым и внимательным судом, — ничего для этого решения сделано не было.

Такое положение дел, по моему мнению, всецело зависело — и отчасти зависит и теперь — единственно от обстоятельств, при которых был открыт заподозренный памятник, и от положения в учёном мире тех лиц, которые первыми объявили о нём печатно противоположное мнение. Оба эти обстоятельства сводятся к одному — к значению в отечественной исторической литературе двух личностей: Татищева и Шлёцера.

Татищев явился в такое время, когда никто ещё и не думал о составлении русской истории, тем более истории критической. В нём первом пробудилось желание её написать — и, конечно, из глубокого сознания того, что одних летописей уже недостаточно и что необходим связный, очищенный критикой рассказ (прим. 1). Трудно было в то время и ожидать лучшего человека:

Примечание 1. Эту необходимость он должен был почувствовать, ознакомившись с состоянием науки на Западе, куда был отправлен в числе отборных молодых дворян *для учения* государем Петром Великим в 1704 году. Едва ли не за границей впервые и пробудилось это чувство. По крайней мере, нет оснований не доверять Татищеву, что он трудился над историей, которую окончил в 1739 году, целых тридцать лет. Шлёцер сокращает этот срок до двадцати лет, основываясь на том, что сам Татищев называет поводом к занятию историей поручение Брюса написать обстоятельную российскую географию, чего, по мнению Татищева, сделать было невозможно *без достаточной древней истории* (т. I, предуведомление, стр. XX). Но одно дело — писать историю, и совсем другое — заниматься ею и готовить себя к её составлению.