5. Литература вопроса после Шлёцера

Его громкий голос, резкое суждение, немецкая учёность, взгляд современников на него в России как на авторитет — всё это невольно увлекло за собой большинство. И это большинство, несмотря на голословность заключений шлёцеровского трибунала, слепо пошло по его следам, боясь отступить на шаг в сторону.

Отзыв нашего историографа едва ли также не прошёл через влияние Шлёцера: Карамзин считал Иоакимовский отрывок шуткой Татищева, не более (прим. 27), — хотя и дал ему место в примечаниях к своему бессмертному труду.

Сам Калайдович объявил (прим. 28) — оговорившись: да не оскорбится почтенная тень Татищева, — что его исторические труды, вместе со многими открытиями, повели и ко многим заблуждениям. Под пером же Полевого эти заблуждения превратились во многие выдумки (прим. 30). Даже Погодин не удержался от увлечения и называл историков XVIII столетия неучёными нашими историками (прим. 31).

Но если с одной стороны голос Шлёцера был так громок и силён, то с другой — и старое мнение о совестливости, трудолюбии и осмотрительности Татищева не прекратилось совершенно. Митрополит Евгений отдаёт честь Татищеву как первому, кто начал рассматривать наши летописи критически (прим. 36).

Можно со вниманием остановиться на суждении двух учёных, по преимуществу занимавшихся отечественной историей, — Буткова и Иванова. И тот и другой, вопреки большинству противников Иоакимовской летописи, очевидно склоняются в её пользу.

Убедительно опровергнув мнение, будто Иоакимовская летопись составлена самим Татищевым на основании нелепых вымыслов дьякона Тимофея Рвовского (прим. 38), академик Бутков старается пояснить и слова «Вениамин только для закрытия вымышлен» — слова, давшие повод и Шлёцеру, и другим утверждать о собственном признании Татищева в подлоге.