3. Возражение скептиков и ответ на него

Но здесь невольно сталкиваешься с сомнением, с недоверчивостью к Татищеву — и это недоверие действительно не замедлило внедриться в учёные суждения о его трудах.

Кто может вполне положиться на уверения Татищева в том, что эти списки у него действительно существовали, а равно и в подлинной древности последних, когда бо́льшая часть из них погибла прежде, чем стала известна кому-либо, кроме самого Татищева? Не мог ли он обманываться сам и обманывать других — или даже, сознавая непрочность достоверности своих материалов, упорно утверждать их несомненность в глазах посторонних?

Применяя все правила критики к нашему историку первой половины прошлого века, мы не можем — не увлекаясь громким голосом скептиков — обнаружить ни одного признака, который налагал бы тёмное пятно на добросовестность Татищева.

Вступление его в государственную службу; отличие, которым почтил его прозорливый монарх при отборе молодых дворян для отправки за границу; быстрое продвижение по службе (на 34-м году он был уже капитан-поручиком, на 47-м — действительным статским советником, на 51-м — тайным); полное доверие к нему императрицы Анны Иоанновны, с каким ни прежде, ни после Татищева никто не был посылаем в Сибирь для управления горными заводами (прим. 4); усердие и трудолюбие, с каким он действовал там (прим. 5), — всё это может только решительно уничтожать тень подозрения в намеренном искажении им истины, тем более в подлоге.

Как сильна была в нём любовь к правде, видно из выставленных им препятствий к составлению новой истории: Татищев решился лучше от неё отказаться, как ни согласнее она была с его целью и побуждением, чем писать её против совести и убеждения (прим. 7).

Движимый добросовестностью, Татищев и по окончании своей истории не решился её обнародовать, не посоветовавшись предварительно с другими. Явившись в Петербург в 1739 году, он многим её показывал, «требуя помощи и рассуждения, дабы мог что пополнить и невнятное изъяснить»; терпеливо выслушивал разные суждения и порицания, даже препроводил самую рукопись к новгородскому архиепископу Амвросию и по его указаниям немедленно внёс исправления (прим. 8).

При таких достоинствах, при своих знаниях, Татищев не мог быть лгуном и обманщиком в истории, тем более в древней, где даже самому пристрастному критику невозможно объяснить цель лжи и обмана.

За исключением пока Иоакимовской летописи, открытия и заключения Татищева, также безусловно отвергавшиеся, всё более и более находили и находят подтверждение. Вспомним законы о крестьянах 1597, 1601, 1606 годов, не признанные самим Карамзиным; многие узаконения Иоанна III Васильевича, единственный экземпляр которых был открыт только в 1807 году (прим. 9).

Мы забываем при этом и о логической последовательности: охотно доверяем Карамзинской Троицкой летописи и «Песни об Игоре» графа Мусина-Пушкина, хотя списки той и другой сгорели тоже, — и считаем непростительным позволить себе поверить добросовестности Татищева.