2. Татищев и его труд

Татищев явился в такое время, когда никто ещё и не думал о составлении русской истории, тем более истории критической. В нём первом пробудилось желание её написать — и, конечно, из глубокого сознания того, что одних летописей уже недостаточно и что необходим связный, очищенный критикой рассказ (прим. 1).

Трудно было в то время и ожидать лучшего человека: будучи русским по рождению, знакомый — быть может, хотя бы урывками — ещё смолоду с ходившими по отечеству хронографами, вполне понимавший их язык как родной, он мог с большей пользой применить к истории России успехи исторической науки на Западе.

Ни Байер, ни Миллер, как не знавшие русского языка, не сделали и никогда не могли бы сделать того, что совершил Татищев. И тот и другой, немецкие учёные, поневоле должны были пуститься в исследование частных вопросов, для которых совершенно ещё не наступило время, и оставить в стороне самое необходимое — собрать и привести в связь разнородные известия, хранившиеся во множестве разбросанных летописных списков.

Происхождение и общественное положение Татищева давали ему и несравненно более сильные побуждения, и более удачные средства к выполнению его предприятия. С одной стороны, как русский и человек образованный, он не мог не сознавать глубоко того огромного изъяна, каким было отсутствие истории. С другой — как должностное лицо, служившее в различных и отдалённых краях обширной России, он имел гораздо больше возможностей обогатить себя материалами, которых не касалась ещё ни одна рука учёного.

Свой взгляд на отечественную историю Татищев высказал в предуведомлении к первому тому (прим. 2), где с жаром нападает на многие ложные известия — часто выдумки иностранных писателей, преимущественно немцев и поляков.

Доказательством того, как воспользовался он своим положением для собирания материалов, может служить большой запас редчайших рукописей, к сожалению, уже погибший для нашего времени. Вспомним списки: Раскольничий, доведённый до 1197 г.; Голицынский, до 1198 г.; Иосифовский, Волынский, Полоцкий — Еропкина, Смоленский — Хрущова, о которых нет больше и слуха (прим. 3).