5. Литература вопроса послѣ Шлецера

Его громкій голосъ, рѣзкое сужденіе, Нѣмецкая ученость; взглядъ современниковъ на него въ Россіи, какъ на авторитетъ, невольно увлекли за собою большинство, и это большинство, не смотря на голословность заключеній Шлецеровскаго трибунала, слѣпо пошло по его слѣдамъ, боясь отступить на шагъ въ сторону.

Отзывъ нашего исторіографа едва ли также не прошелъ чрезъ вліяніе Шлецера: онъ считалъ отрывокъ Якимовскій шуткою Татищева, не болѣе (прим. 27), хотя и далъ ему мѣсто въ примѣчаніяхъ къ своему безсмертному труду.

Самъ Калайдовичъ объявилъ (прим. 28), оговорившись: да не оскорбится почтенная тѣнь Татищева, что его труды историческіе, вмѣстѣ со многими открытіями, повели и ко многимъ заблужденіямъ. Подъ перомъ же Полеваго эти заблужденія превратились во многія выдумки (прим. 30). Даже Погодинъ не удержался отъ увлеченія и называлъ историковъ XVIII столѣтія неучеными нашими историками (прим. 31).

Но ежели съ одной стороны голосъ Шлецера былъ такъ громокъ и силенъ, то съ другой — и старое мнѣніе о совѣстливости, трудолюбіи и осмотрительности Татищева не прекращалось совершенно. Митрополитъ Евгеній отдаетъ честь Татищеву, какъ первому, начавшему разсматривать наши лѣтописи критически (прим. 36).

Можно остановиться со вниманіемъ на сужденіи двоихъ ученыхъ, по преимуществу занимавшихся отечественною историею, на Бутковѣ и Ивановѣ. И тотъ и другой, вопреки большинству противниковъ лѣтописи Якимовской, очевидно склоняются въ ея пользу.

Убѣдительно опровергнувши мнѣніе, будто Якимовская лѣтопись составлена самимъ Татищевымъ на основаніи нелѣпыхъ вымысловъ діакона Тимоѳея Рвовскаго (прим. 38), Академикъ Бутковъ старается пояснить и слова: «Веніаминъ только для закрытія вымышленъ», слова, давшія поводъ и Шлецеру и другимъ утверждать о собственномъ признаніи Татищева въ подлогѣ.