4. Шлецеръ и его приговоръ

Главною виною несчастнаго для чести Татищева поворота въ мнѣніи о немъ, первымъ, кто высказалъ сомнѣніе самъ и проложилъ дорогу къ нему для другихъ, былъ Шлецеръ.

Не мое дѣло говорить о важномъ значеніи Шлецера въ обработкѣ исторіи отечественной; я разсматриваю его только въ отношеніи къ Татищеву и его трудамъ. Съ этой стороны великій Геттингенскій критикъ-историкъ является въ полномъ блескѣ высокаго о себѣ мнѣнія и непогрѣшительнымъ авторитетомъ въ глазахъ современниковъ и потомства.

Явившись въ Россію съ глубокимъ сознаніемъ своей высокой Германской учености, нашедши въ ней науку только что начинавшуюся, по тому самому слабую, шаткую, Шлецеръ не могъ не сдѣлаться положительнымъ и рѣзкимъ въ своихъ мнѣніяхъ, нетерпѣвшимъ никакого возраженія, словомъ, диктаторомъ-историкомъ.

Не думая подробно разбирать трудовъ Татищева, чтобы изъ нихъ вывести заключеніе о недостаткѣ ихъ и невѣжествѣ автора, Шлецеръ полагалъ для себя достаточнымъ высказать голословное сужденіе, въ увѣренности, что ему не могутъ не повѣрить, и обратился на самую личность Татищева, которой не зналъ и о которой не хотѣлъ справиться.

Такимъ образомъ явился у него Татищевъ, еще въ 1720 году, писаремъ (прим. 16), совершенно неучинымъ человѣкомъ, не знавшимъ ни одного изъ новѣйшихъ языковъ; четыре же его книги, хотя написанныя съ необыкновеннымъ трудолюбіемъ, въ теченіе двадцати лѣтъ, почти безполезными.

Опрометчивость и совершенная бездоказательность этихъ словъ всего очевиднѣе обнаруживается въ самомъ изслѣдованіи Шлецера. Составивши такое мнѣніе о Татищевѣ, по видимому, не за чѣмъ было бы и пользоваться его сочиненіемъ, и однако весь отдѣлъ о лѣтописцахъ Шлецеръ выписалъ изъ Татищева по собственному признанію (прим. 18); унизивши его позорнымъ именемъ невѣжи, онъ говоритъ однакоже, что «Татищевъ всегда будетъ заслуживать благодарность и уваженіе; и что на слова его нельзя полагаться только до тѣхъ поръ, пока критика не утвердитъ вѣры къ нему» (прим. 19); а самъ безъ всякой критики отнялъ довѣріе къ Татищеву и въ себѣ и, что гораздо хуже, въ другихъ.

Какой же отзывъ послѣ этого могъ сдѣлать Шлецеръ о Якимовской лѣтописи, которая первою половиною своею каждому указываетъ на баснословіе и выдумки? «О такой глупости не сказалъ бы онъ ни одного слова, если бы въ 1792 году, въ Петербургѣ, Фишеръ не утверждалъ вѣрности сей пустой выдумки» (прим. 21).

Въ подтвержденіе высокой истины словъ своихъ, профессоръ Геттингенскій выписалъ и начало отрывка подозрѣваемой лѣтописи, гдѣ говорится о Скиѳѣ и Словенѣ, объ Аланахъ и Амазонахъ, о Бастарнѣ и Вандалѣ, что никакъ не можетъ не оправдывать его отзыва.

Но гдѣ же вторая часть этой лѣтописи, надъ которою можно бы подумать и Шлецеру, критическою разработкою которой не унизительно было бы заняться и его по преимуществу критическому уму? Объ ней ни полслова, — и однако, единственно на основаніи начала, грозный приговоръ произнесенъ на всю лѣтопись, и стала она глупостію, пустою выдумкою, лѣтописью ложною (прим. 22).

Но надобно же было представить хоть кажущееся доказательство невозможности существованія лѣтописи, и великій Германскій историкъ говоритъ: «Если бы существовала когда нибудь настоящая Іоакимовская лѣтопись; то возможно ли, чтобы Несторъ ее не зналъ и не привелъ ее въ свидѣтельство» (прим. 24); какъ будто необходимо несуществованіе многаго изъ того, чего не зналъ Шлецеръ.