3. Возраженіе скептиковъ и отвѣтъ на него

Но здѣсь невольно сталкиваешься съ сомнѣніемъ, съ недовѣрчивостію къ Татищеву, что и дѣйствительно не замедлило внѣдриться въ ученыя сужденія о его трудахъ. Кто можетъ вполнѣ положиться на убѣжденія Татищева въ подлинномъ существованіи у него этихъ списковъ, равно и въ подлинной древности послѣднихъ, когда большая часть изъ нихъ погибла прежде, чѣмъ сдѣлалась извѣстною кому либо другому, кромѣ Татищева? Не могъ ли онъ обманываться самъ и обманывать другихъ, или даже, сознавая самъ непрочность достовѣрности своихъ матеріаловъ, упорно утверждать ихъ несомнѣнность въ глазахъ постороннихъ?

Примѣняя всѣ правила критики къ нашему историку первой половины прошлаго вѣка, мы не можемъ, не увлекаясь громкимъ голосомъ скептиковъ, открыть ни въ одномъ изъ нихъ признака, который бы налагалъ темное пятно на добросовѣстность Татищева.

Вступленіе его въ государственную службу; отличіе, которымъ почтилъ его прозорливый Монархъ при выборѣ молодыхъ дворянъ за границу; быстрое возвышеніе по службѣ (на 34-мъ году онъ былъ уже капитанъ-поручикомъ, на 47-мъ году — дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ, на 51-мъ — тайнымъ); полная довѣренность къ нему Императрицы Анны Іоанновны, съ какою ни прежде, ни послѣ Татищева никто не былъ посылаемъ въ Сибирь для управленія горными заводами (прим. 4); усердіе и трудолюбіе, съ какимъ онъ дѣйствовалъ тамъ и чѣмъ произвелъ улучшеніе по всѣмъ частямъ управленія (прим. 5) — все это можетъ только рѣшительно уничтожать тѣнь подозрѣнія къ намѣренному имъ извращенію истины, тѣмъ болѣе къ подлогу.

Цѣль составленія исторіи, высказанная самимъ авторомъ, не менѣе ручается за чистоту его труда и за любовь въ истинѣ. Признательность къ мудрому Государю, который доставилъ Татищеву, по его же словамъ, все, что только имѣлъ онъ — чины, честь, состояніе, и, главное надъ всѣмъ, даже разумъ, была для него главнѣйшимъ побужденіемъ предпринять трудъ историческій (прим. 6).

Какъ сильна была въ немъ любовь къ правдѣ, видно изъ выставленныхъ имъ препятствій для составленія исторіи новой: Татищевъ рѣшился лучше отъ ней отказаться, какъ ни согласнѣе она была съ его цѣлію и побужденіемъ, чѣмъ писать ее противъ совѣсти и убѣжденія (прим. 7).

Движимый добросовѣстностію, Татищевъ, и по окончаніи своей исторіи, не рѣшился обнародовать ее, не посовѣтовавшись предварительно съ другими и не узнавши мнѣнія ихъ. Явившись въ С. Петербургъ, въ 1739 году, онъ многимъ ее показывалъ, «требуя помощи и разсужденія, дабы могъ что пополнять и невнятное изъяснить»; выслушивалъ терпѣливо разныя сужденія и порицанія, даже препровождалъ самую рукопись къ Новгородскому архіепископу Амвросію и, по его указаніямъ, немедленно сдѣлалъ исправленія, хотя ихъ нашлось и немного (прим. 8).

При такихъ достоинствахъ, при знаніи своемъ, Татищевъ не могъ быть лгуномъ, обманщикомъ въ исторіи, тѣмъ болѣе древней, гдѣ нельзя и самому пристрастному критику объяснить цѣли лжи и обмана.

За исключеніемъ пока Якимовской лѣтописи, открытія и заключенія Татищева, также безусловно отвергавшіяся, все болѣе и болѣе находили и находятъ подтвержденія, а нѣкоторыя уже приняты въ науку, какъ драгоцѣннѣйшіе и несомнѣнные матеріалы, пролившіе новый свѣтъ на прежнее состояніе нашего отечества. Вспомнимъ законы о крестьянахъ 1597, 1601, 1606 годовъ, непризнанные самимъ Карамзинымъ; многія узаконенія, по Татищеву, Іоанна III Васильевича, единственный экземпляръ которыхъ открытъ только въ 1807 году (прим. 9).

Вообще, очень много можно представить фактовъ, позднѣйшими изслѣдованіями оправдавшихъ извѣстія Татищева, и между тѣмъ ни одного, который бы прямо опровергалъ его. При всемъ томъ, никакъ не рѣшимся принять на вѣру свѣдѣнія изъ его исторіи, если только не находимъ подтвержденія этого свѣдѣнія въ современныхъ намъ извѣстныхъ источникахъ, — и все это единственно потому, что древнѣйшія драгоцѣнныя лѣтописи Татищева не дошли до насъ.

Мы забываемъ при этомъ и логическую послѣдовательность: охотно довѣряемъ Карамзинской Троицкой лѣтописи, Пѣсни объ Игорѣ графа Мусина-Пушкина, хотя списки той и другой сгорѣли тоже, и считаемъ непростительнымъ дозволить себѣ повѣрить добросовѣстству Татищева, какъ будто криминальнымъ судомъ уже доказано, что его совѣстливость окончательно потеряла право на довѣріе.