Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 133 - с. 453

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 133 из 135

Оригинал

сыномъ народа,“ не есть самъ сочинитель тѣхъ „публичныхъ писмъ, въ которыхъ языкъ нашъ названъ простымъ, грубымъ и пр.“, но и всѣ наши братія, которы употребляютъ нынѣ имя по отцу съ законченіемъ на вичъ, и тіи „зарозумѣлыи паничики,“ подъ которыми вовсе не можно себѣ представляти сѣдоглавого старика, нашего Историка. Г. Лозиньскій не именовалъ ихъ особы, то правда; но нужно ли тутъ еще именовати особы, когда поименно обруганы извѣстныхъ же особъ произведенія? „Зоря“ и „Лада“ то два письма, которы поставлены въ реченной дописи г. Лозиньского въ противоположность съ „Вѣстникомъ.“ Якъ сей послѣдній удостоился отъ него всякихъ похвалъ, всякой признательности чей можетъ за то, что не пишетъ по забытой всѣми „Грамматицѣ“ Іосифа Лозиньского, такъ двѣ первыи надѣлены отъ него всею неласкою, всѣмъ опроверженіемъ за тотъ же самъ вопіющій грѣхъ литерацкій! Не беремъ на себе говорити за „Ладою,“ котора о сколько розлична была отъ „Зори Галицкой“ не только своимъ слогомъ но и весьма частымъ употребленіемъ словъ чужестранныхъ, знаютъ самы ихъ Читатели, котору однакожь, яко третью русскую временопись, яко юную подружку и по радушному выраженію Духновича „кормилицу дѣвицъ русскихъ,“ безсердечно было отсылати съ руганіемъ межи боги за то что не писала слово въ слово такъ само якъ Вѣстникъ, тѣмъ больше, что она сама прирекла нѣкоторыи грѣхи исправити. Не намѣряемъ такожь вступатися тутъ за „Зорю,“ котора такъ своимъ многоцѣннымъ содержаніемъ, якъ своимъ русско-словенскимъ народолюбіемъ и правильностію русского слога сама себе найлучше противъ подобнымъ враждамъ защищаетъ: мы вступаемся только за тѣхъ „зарозумѣлыхъ паничиковъ“ г. Лозиньского, которы будьто „на нашъ народный языкъ клеветаютъ.“ Если, якъ справедливо, исключимъ отъ тѣхъ паничиковъ нашего многолѣтного, заслуженого Историка, который одинъ въ жарѣ обуренія противъ нѣкоторыхъ ругателей старорусского языка („мертвой бабусѣ,“) ex regula пристрастныхъ поборниковъ противорѣчного фантома простонародно-науковой бесѣды, сказалъ нѣсколько горькихъ словъ и противъ необразованному нашего народа языку, если, кажемъ, исключимъ отъ тѣхъ паничиковъ сѣдоглавого Историка; то не встрѣтимъ больше въ ніякой у насъ изданной книжцѣ или выходящей донынѣ временописи подобныи руганія на языкъ народный. Если же такъ есть воистину, то киненное на тѣхъ „зарозумѣлыхъ паничиковъ“ (т. е. молодыхъ, трудолюбивыхъ, ударованныхъ людей, съ которыхъ большею частію состоитъ наша пишучая интелигенція) обвиненіе о клевету на нашъ языкъ народный, есть обвиненіемъ о „ложно выдуманныи вады и блуды,“ есть клеветою по дефиниціи самого же г. I. Лозиньского!

И послѣ столь явныхъ доказательствъ оклеветанья нашихъ публичныхъ письмъ, или лучше ихъ сочинителей, сутрудниковъ и въ нѣкоторой степени даже любителей ихъ и покупщиковъ (кто бо выродныхъ сыновъ любитъ и вспиряетъ, тотъ и самъ недалекій отъ того, статися выродкомъ), послѣ такого обруганія всѣхъ нашихъ похвалительныхъ литературныхъ подвиговъ, соизволеныхъ и подкрѣпляемыхъ в. Правительствомъ, желаемыхъ здоровымъ розумомъ и цѣлію высшого народного просвѣщенія, послѣ такого неприязненного нападенія на друзей литератовъ, послѣ роздѣленія согласныхъ братей на Болгаръ, и не-Болгаръ, на Москалей и не-Москалей, на перекинчиковъ и не-перекинчиковъ, на выродныхъ и не-выродныхъ, на волки и овцы, послѣ того всего — г. Лозиньскій выпирается обруганія, закидаетъ клевету тому, кто первый посмѣлъ на ню у него указати, и даже увѣряетъ насъ съ рѣшимостію невинно преслѣдованного мученника, что онъ, „боронячи народной справы, готовъ за ню и поруганія (отъ насъ, боронящихъ такожь народную справу) терпѣти!“ О Гне Лозиньскій! вы чѣрили[?] для другихъ такъ несправедливою мѣркою, вы осуждали другихъ такъ строго, такъ безпощадно, а озлобляетесь за то, что люди дерзнули говорити о томъ вашемъ сужденіи, что обруганныи вами братья изрекли слово въ свое защищеніе!

Но пытаемъ еще, чего хотѣлъ г. Лозиньскій тѣмъ пристрастнымъ противъ насъ выступленіемъ осягнути? Думалъ ли онъ, что своимъ „картаньемъ“ отведетъ старика-историка, якъ тую несвѣдущую дѣтину отъ небеспечной съ огнемъ забавки, отъ противного ему мнѣнія, — или насъ отъ той природной, глубоковкорененной любви къ священному Предковъ нашихъ языку? Обруганіе и „картанье“ кажется намъ въ томъ случаѣ найневѣрнѣйшимъ средствомъ! — Г. Лозиньскій утверждаетъ, что „пишучи критику, имѣлъ право до картанья;“ но то доказываетъ, якъ низкое понятіе имѣлъ онъ тогда о критицѣ. Найлучшее понятіе о критицѣ, и о роздѣленіи ей въ практицѣ на два роды, изъявилъ, по нашему мнѣнію, любимецъ нашъ, великій Гете, которого слова приводимъ тутъ въ поученіе для всѣхъ

Русский перевод

сыном народа» оказывается не только сам сочинитель тех «публичных сочинений, в которых наш язык назван простым, грубым и пр.», но и все наши братья, которые употребляют ныне отчество с окончанием на «-вич», и те «самонадеянные панычи», под которыми никак нельзя представить себе седовласого старика, нашего историка. Г. Лозинский не назвал их лиц — это правда; но нужно ли тут ещё называть лица, когда поимённо обруганы произведения этих же известных лиц? «Зоря» и «Лада» — это те два издания, которые в упомянутой корреспонденции г. Лозинского противопоставлены «Вестнику». Как этот последний удостоился от него всяческих похвал и всякого признания — должно быть, за то, что не пишет по забытой всеми «Грамматике» Иосифа Лозинского, — так два первых наделены от него всей немилостью и всяческим опровержением за тот же самый вопиющий литературный грех! Мы не берёмся говорить за «Ладу», насколько она отличалась от «Зори Галицкой» не только своим слогом, но и весьма частым употреблением иностранных слов, знают сами их читатели; однако её, как третье русское периодическое издание, как юную подружку и, по радушному выражению Духновича, «кормилицу русских девиц», было бессердечно с бранью отсылать к богам за то, что она писала не слово в слово так, как «Вестник», тем более что она сама обещала исправить некоторые грехи. Не намерены мы вступаться здесь и за «Зорю», которая как своим многоценным содержанием, так и своим русско-славянским народолюбием и правильностью русского слога сама лучше всего защищает себя от подобной вражды: мы вступаемся лишь за тех «самонадеянных панычей» г. Лозинского, которые будто бы «клевещут на наш народный язык». Если, как и справедливо, исключить из числа этих панычей нашего многолетнего, заслуженного историка, который один в пылу негодования против некоторых хулителей старорусского языка («мёртвой бабуси»), по обыкновению пристрастных поборников противоречивого призрака простонародно-научной речи, сказал несколько горьких слов и против необразованного языка нашего народа, — если, говорим, исключить из этих панычей седовласого историка, то мы больше не встретим ни в одной изданной у нас книжке или выходящем доныне периодическом издании подобных поношений народного языка. А если это действительно так, то брошенное в тех «самонадеянных панычей» (т. е. молодых, трудолюбивых, одарённых людей, из которых по большей части состоит наша пишущая интеллигенция) обвинение в клевете на наш народный язык есть обвинение в «ложно выдуманных пороках и заблуждениях», есть клевета по определению самого же г. И. Лозинского!

И после столь явных доказательств оклеветания наших публичных изданий, или, лучше сказать, их сочинителей, сотрудников и в некоторой степени даже их любителей и покупателей (ибо кто любит и поддерживает выродившихся сынов, тот и сам недалёк от того, чтобы стать выродком), после такого поношения всех наших похвальных литературных трудов, дозволенных и поддерживаемых высоким правительством, желаемых здравым смыслом и целью высшего народного просвещения, после такого неприязненного нападения на друзей-литераторов, после разделения единодушных братьев на болгар и не-болгар, на москалей и не-москалей, на перебежчиков и не-перебежчиков, на выродков и не-выродков, на волков и овец, — после всего этого г. Лозинский отпирается от брани, обвиняет в клевете того, кто первым посмел её у него указать, и даже уверяет нас с решимостью невинно гонимого мученика, что он, «защищая народное дело, готов терпеть за него и поношения» (от нас, также защищающих народное дело)! О господин Лозинский! Вы мерили других такой несправедливой меркой, вы судили других так строго, так беспощадно, а сердитесь на то, что люди осмелились говорить о вашем суждении, что обруганные вами братья сказали слово в свою защиту!

Но спросим ещё: чего хотел добиться г. Лозинский этим пристрастным выступлением против нас? Думал ли он, что своим «порицанием» отвратит старика-историка от противного ему мнения, как несмышлёное дитя от опасной забавы с огнём, — или нас от той природной, глубоко укоренённой любви к священному языку наших предков? Брань и «порицание» кажутся нам в этом случае самым ненадёжным средством! — Г. Лозинский утверждает, что, «пиша критику, имел право на порицание»; но это доказывает, насколько низкое понятие о критике он тогда имел. Лучшее понятие о критике и о разделении её на практике на два рода выразил, по нашему мнению, наш любимец, великий Гёте, слова которого приводим здесь в поучение всем