Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 132 - с. 452
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
историкъ ученому свѣту такъ въ Австріи якъ и за границею, вѣковый человѣкъ, который говорилъ и трудился много въ пользу малорусского народа, и прославлялъ и очищалъ изъ калу зависти и предразсудковъ его исторію еще тогда, коли, не велика въ сравненіи съ поприщемъ его славы, просвѣщенная часть Австрійской Руси о г. I. Лозиньскомъ, о Зорѣ и Вѣстнику, и о Андреѣ Ивановичу К. еще ничего и не знала. Пытаемъ, свободно ли на такого человѣка, если бы онъ разъ и поткнулся, обратити почестное имя „перекинчика, невдячного, выродного сына народа“? — того народа, для которого онъ посвящалъ всю жизнь юнушескую и мужескій вѣкъ, для которого и нынѣ посвящаетъ всѣ дни трудивыи, ночи безсонныи старческихъ лѣтъ своихъ? Заслужилъ ли онъ на то имя и тогди, кобы написалъ былъ Исторію Галичского Княжества въ польскомъ, нѣмецкомъ, французскомъ, арабскомъ или даже хинскомъ языцѣ? О Гне Іосифъ Лозиньскій! если уже у васъ и было великое отвращеніе къ тому языку, на которомъ заслуженый историкъ нашъ писалъ дѣло свое о древней Галичской Руси, если уже свободно вамъ было безъ ніякихъ критическихъ розбираній назвати его Исторію „не Исторіею а только матеріалами для Исторіи,“ если уже свободно вамъ было назвати нѣсколько нелѣпыхъ его выраженій въ простомъ вашемъ способѣ картанья „нечуваною безчельностію, заслѣпленною зарозумѣлостію:“ то никогда не имѣли вы права нарицати (не письма его, бо письма не „сыны народа,“ но) доброго, и сердцамъ многихъ драгоцѣнного человѣка, честного старика, брата по матери Руси, „перекинчикомъ, невдячнымъ, выроднымъ сыномъ народа“! И солнце имѣетъ свои туманныи пятна, но никто не дерзнетъ за то противъ всему солнцу роптати; и первостепенныи геніи не разъ погрѣшаютъ, но никто не имѣлъ сердца предвѣщати имъ за жива, что о дѣлахъ ихъ и „слухъ загине!“ — Ото послухаемъ, якъ при подобномъ случаѣ, где одно мнѣніе ученого Добровского оказалось подъ критикою глубоумного Шафарика невѣрнымъ, якъ сказалъ сей послѣдній о старшемъ отъ себе историку и филологу всесловенскомъ: „ему (Добровскому) случилось тутъ въ преклонной старости то, что всѣмъ великимъ и вознесеннымъ предметамъ къ вечеру звычайно приключается; что долгу и велику тѣнь по за собе кидаютъ.“ Такъ говорити, значитъ говорити со снизхожденіемъ, съ ненарушеніемъ чести другихъ заслуженныхъ людей, якимъ есть такожь — со мною скажетъ вся Русь Австрійская — нашъ Денисъ Зубрицкій!
Но г. Лозиньскій не удоволился тѣмъ, чтобы посрамити „письма публичныи,“ писанныи въ иномъ, ненавистномъ ему, словенскомъ языцѣ: онъ обругалъ такожь тіи наши „публичныи письма,“ которы правописею, слогомъ, и во обще цѣлымъ складомъ языка весьма малозначно розличаются отъ захваляемыхъ нимъ же самымъ твореній нашей малорусской литературы, тіи письма, которы никогда не допускались напротивъ нашего простонародного языка якихъ либо поруганій. — Уже въ началѣ своея дописи, помѣщенной въ 64 и 65 ч. „Вѣстника,“ говоря о „невдячныхъ сынахъ народа“ указуетъ на нихъ приводячи имена: „Ивановичъ, Гавриловичъ, Федоровичъ, Онуфріевичъ а т. д.“, и высмѣваетъ добрый обычай нашихъ Предковъ, сохраненный нашимъ простонародіемъ донынѣ, по которому благодарный сынъ принималъ къ своему крестному имени такожь имя своего отца съ законченіемъ на вичъ или овъ; тотъ обычай, егоже злоупотребленіе со стороны украинской шляхты справедливо высмѣялъ когда-то славный повѣстеписатель Гоголь, введеный нынѣ на ново нѣкоторыми галицкими Русинами, ставшися дорогимъ и священнымъ, якъ всякое доброе наслѣдіе, для сердецъ многихъ, не имѣетъ самъ по себѣ ничего злого, и обновители его не заслугуютъ вовсе Гоголевыхъ или — якихъ горшихъ поруганій. Г. Лозиньскій прорекаетъ съ остроумною насмѣшкою дальше, что „прійде часъ, же и московско-болгарска (епока) не удержится, же може и Зоря иначе свѣтити начне, и модна Лада межи боги утѣкне, и о иныхъ подобныхъ письмахъ слухъ загине“: а въ 65 ч. „Вѣстника,“ представляя за единственный образецъ (книжный, не якъ онъ думалъ, простонародный) языкъ Вѣстника, законовъ державныхъ, роспоряженій и пр. пытаетъ съ негодованіемъ: „чижь н. п. Зоря и Лада конче потребуе якогось иншого языка?“, а приводячи сей же часъ слова изъ одного примѣчанія въ Исторіи Гал. Кн., которую однакожь не цитуетъ, обращается безпосредственно потомъ къ якимъ-то „зарозумѣлымъ паничикамъ,“ и „картаетъ“ ихъ за то вѣрно не отъ нихъ походящее насмѣваніе слѣдующею желчи полною апострофою: „а вы зарозумѣлыи паничики глядайтеси языка тоненького, мягонького, пѣщеного, кусого, якій бы вамъ до смаку припалъ, но на нашъ народный языкъ не клеветайте!...“ Изъ приведеныхъ тутъ словъ г. Лозиньского явственно, что „перекинчикомъ, выроднымъ
Русский перевод
историк в учёном мире как в Австрии, так и за границей, человек преклонных лет, который много говорил и трудился на пользу малорусского народа, прославлял его историю и очищал её от грязи зависти и предрассудков ещё тогда, когда небольшая в сравнении с поприщем его славы просвещённая часть Австрийской Руси ничего ещё не знала ни о г. И. Лозинском, ни о «Зоре» и «Вестнике», ни об Андрее Ивановиче К. Спрашиваем: позволительно ли обращать на такого человека, даже если бы он однажды и оступился, почётное прозвание «перебежчика, неблагодарного, выродившегося сына народа»? — того народа, которому он посвящал всю свою юность и зрелые годы, которому и ныне посвящает все трудовые дни и бессонные ночи своей старости? Заслужил ли бы он это прозвание даже тогда, если бы написал «Историю Галицкого княжества» на польском, немецком, французском, арабском или даже китайском языке? О господин Иосиф Лозинский! Если уж у вас и было великое отвращение к тому языку, на котором наш заслуженный историк писал свой труд о древней Галицкой Руси, если уж вы позволили себе без всякого критического разбора назвать его «Историю» «не историей, а лишь материалами для истории», если уж вы позволили себе назвать несколько нелепых его выражений, в простой вашей манере порицания, «неслыханной бесчестностью, ослеплённой самонадеянностью», — то вы никогда не имели права называть (не его сочинения, ибо сочинения — не «сыны народа», а) доброго и для сердец многих драгоценного человека, честного старика, брата по матери Руси, «перебежчиком, неблагодарным, выродившимся сыном народа»! И на солнце есть тёмные пятна, но никто не дерзнёт из-за этого роптать на всё солнце; и первостепенные гении не раз ошибаются, но ни у кого не хватало духу предрекать им ещё при жизни, что о делах их и «слух погибнет»! — Вот послушаем, как в подобном случае, когда одно мнение учёного Добровского под критикой глубокомысленного Шафарика оказалось неверным, отозвался этот последний о старшем, чем он, всеславянском историке и филологе: «С ним (Добровским) случилось здесь в преклонной старости то, что обычно случается к вечеру со всеми великими и высокими предметами: они отбрасывают за собой длинную и большую тень». Так говорить — значит говорить снисходительно, не задевая чести других заслуженных людей, каким является также — со мной скажет вся Австрийская Русь — наш Денис Зубрицкий!
Но г. Лозинский не удовольствовался тем, чтобы посрамить «публичные сочинения», написанные на ином, ненавистном ему, славянском языке: он обругал также и те наши «публичные издания», которые правописанием, слогом и вообще всем строем языка весьма незначительно отличаются от превозносимых им же самим произведений нашей малорусской литературы, — те издания, которые никогда не позволяли себе никаких поношений в адрес нашего простонародного языка. — Уже в начале своей корреспонденции, помещённой в 64 и 65-м номерах «Вестника», говоря о «неблагодарных сынах народа», он указывает на них, приводя имена: «Иванович, Гаврилович, Федорович, Онуфриевич и т. д.» — и высмеивает добрый обычай наших предков, сохранённый нашим простонародьем до сих пор, по которому благодарный сын присоединял к своему крестному имени также имя своего отца с окончанием на «-вич» или «-ов»; этот обычай, злоупотребление которым со стороны украинской шляхты справедливо высмеял когда-то славный повествователь Гоголь, ныне заново введённый некоторыми галицкими русинами и ставший, как всякое доброе наследие, дорогим и священным для сердец многих, не заключает в себе самом ничего дурного, и его обновители вовсе не заслуживают гоголевских или ещё каких худших насмешек. Г. Лозинский с остроумной насмешкой пророчествует далее, что «придёт время, когда и московско-болгарская (эпоха) не удержится, когда, может быть, и „Зоря“ начнёт светить иначе, и модная „Лада“ убежит к богам, и об иных подобных изданиях слух погибнет»; а в 65-м номере «Вестника», выставляя единственным образцом язык «Вестника», государственных законов, распоряжений и пр. (язык книжный, а не простонародный, как он думал), спрашивает с негодованием: «Разве, например, „Зоря“ и „Лада“ непременно нуждаются в каком-то ином языке?» — а приведя тут же слова из одного примечания в «Истории Галицкого княжества», которую, однако, не цитирует, обращается непосредственно затем к каким-то «самонадеянным паничам» и «отчитывает» их за насмешку, наверняка исходящую не от них, следующим желчным обращением: «А вы, самонадеянные панычи, ищите себе языка тоненького, мягонького, изнеженного, куцего, какой пришёлся бы вам по вкусу, но на наш народный язык не клевещите!...» Из приведённых здесь слов г. Лозинского явствует, что «перебежчиком, выродившимся