Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 131 - с. 451
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
— „На зимовникъ Касьяна.“
„Ось, что я тебѣ скажу: ѣдь ты съ женою своею дорогою; дорога тебѣ еще далекая: дай Боже за свѣтла добратись не заморивши коней; а якъ со мною еще простоишь часъ, другій, то прійдется заночевати въ полѣ; козаку то въ полѣ ночевати — здоровья набывати, но ты не одинъ, съ тобою такая птица, что въ вечеръ и росы боится. Ѣдь брате Алексѣю, а я одинъ похороню Таньку, у тебе есть теперь о чемъ заботитись... Прощай Алексѣю, и возьми дукатъ, что тебѣ оставила Танька.“
— „Богъ съ нимъ! Что она мнѣ была? таки ничего. Зачѣмъ же я возьму дукатъ?“
„Отдай его мнѣ Никита,“ сказала Марина: „она мнѣ родная, она любила моего Алексѣя, я буду носити ей подарокъ... Ты мнѣ отдашь его, Алексѣю?“
— „Бери, коли тебѣ хочется, мое золото!“ говорилъ Алексѣй, надѣвая на шею Марины снурокъ съ мѣдною татарскою монетою, и глядя ей въ очи, полныи слезъ.
„А теперь ступайте,“ говорилъ Никита: „не пристало вамъ быти подлѣ мертвого. — Прощайте! да хранитъ васъ Богъ, и защищаетъ отъ напастей святая церковь Покрово...“
Алексѣй и Марина попращались съ Никитою и быстро поскакали по степи, будьто убѣгая отъ страшного зрѣлища смерти. Никита добылъ изъ ноженъ саблю, перекрестился и началъ копати могилу, напѣвая въ полъ голоса:
„Вѣтеръ вѣетъ, трава шумитъ,
Въ степи лежитъ козакъ убитъ:
Не для него вѣтеръ вѣетъ,
Не для него солнце грѣетъ;
На голову, покрытую
Зеленою ракитою,
Ужь сѣлъ воронъ, шумно крячетъ,
А вѣрный конь у ногъ плачетъ.
„Не кушанье, не медъ готовъ,
Мнѣ, мамонько тробъ копай новъ,
Въ немъ три доски сосновыи,
Четвертая кленовая!...“
(Прод. слѣд.)
Допись съ Коломыйского
Съ Коломыйского.
Es ist die grösste Ungerechtigkeit, wenn man Gesinnungen, die, vom anderen Standpunkte aus betrachtet, auch gut, und unserem Gegner heilig sind, mit Hass und Spötteleien angreift. Goethe.
Мы уже сказали, яково есть властивое желаніе г. I. Лозиньского, мы похвалили добрую его волю, мы даже сознались, что было время, когда и насъ пѣняли мечтанія о простонародно-ученомъ языцѣ, но мы указали (отъ части словами самого г. I. Л.) непрактичность того противорѣчащого себѣ мечтанія, и розличивши языкъ науковый отъ простонародного, воздали тому послѣдному съ ученымъ Шафарикомъ принадлежную честь въ обмеженіи его на простонародной литературѣ, — и такимъ дѣломъ отдали мы съ нашей стороны честь его защитнику, г. I. Лозиньскому.
Но что же, пытаемъ, далъ намъ съ своей стороны г. Лозиньскій? — поруганія и имя: „перекинчиковъ, невдячныхъ, выродныхъ сыновъ народа!...“ Правда, г. I. Л. извиняетъ себе въ 36 ч. „Зори,“ что онъ „не вытыкалъ при томъ случаѣ ничіей особы,“ и кинулъ свои порицанія только „на тіи письма публичныи (т. е. одну книжку), въ которыхъ названъ нашъ языкъ простымъ, грубымъ, языкъ черни и пр., а плекатели его мрачныи изступленники, низкіи невѣжды и пр.“, но се не подавало ему права порицати и тіи письма публичныи (с. е. двѣ наши временописи), въ которыхъ подобныи выраженія доселѣ вовсе не находились; не подавало ему права обругати, высмѣяти все тое, что само по себѣ добро есть, а сердцамъ многихъ дорого и свято! — Мы не намѣряемъ вступатись тутъ за оного Писателя, который воистину не совсѣмъ прилично сказалъ вышеприведеныи слова въ поважномъ своемъ историческомъ сочиненіи; Писатель сей есть человѣкъ со своимъ умомъ, онъ, навѣрно будетъ въ состояніи самъ за себе отвѣчати. Мы только скажемъ въ защищеніе его нѣсколько такихъ словъ, якіи бы сказати собственная его скромность и другіи обстоятельства ему не соизволили, именно то: что онъ мужъ многозаслуженый на полѣ литературы не только нашей малорусской, но и польской и великорусской, извѣстный яко глубокосвѣдущій
Русский перевод
— «На зимовник Касьяна».
«Вот что я тебе скажу: езжай ты со своей женой своей дорогой; путь тебе ещё далёкий: дай Бог добраться засветло, не загнав коней; а если простоишь со мной ещё час-другой, то придётся заночевать в поле; казаку-то в поле ночевать — здоровья набираться, но ты не один, с тобой такая птица, что вечером и росы боится. Езжай, брат Алексей, а я один похороню Таньку, у тебя теперь есть о ком заботиться... Прощай, Алексей, и возьми дукат, что тебе оставила Танька».
— «Бог с ним! Кем она мне была? Да никем. Зачем же я возьму дукат?»
«Отдай его мне, Никита, — сказала Марина. — Она мне родная, она любила моего Алексея, я буду носить её подарок... Ты отдашь его мне, Алексей?»
— «Бери, коли тебе хочется, золото моё!» — говорил Алексей, надевая Марине на шею шнурок с медной татарской монетой и глядя в её глаза, полные слёз.
«А теперь ступайте, — говорил Никита, — не пристало вам быть подле мёртвой. — Прощайте! Да хранит вас Бог и защищает от напастей святая Покровская церковь...»
Алексей и Марина попрощались с Никитой и быстро поскакали по степи, будто убегая от страшного зрелища смерти. Никита вынул из ножен саблю, перекрестился и начал копать могилу, напевая вполголоса:
«Ветер веет, трава шумит,
В степи лежит казак убит:
Не для него ветер веет,
Не для него солнце греет;
На голову, покрытую
Зелёной ракитою,
Уж сел ворон, шумно крячет,
А верный конь у ног плачет.
„Не кушанье, не мёд готовь,
Мне, матушка, гроб копай новый,
В нём три доски сосновые,
Четвёртая кленовая!...“»
(Продолжение следует.)
Корреспонденция из Коломыйского округа
Из Коломыйского округа.
Es ist die grösste Ungerechtigkeit, wenn man Gesinnungen, die, vom anderen Standpunkte aus betrachtet, auch gut, und unserem Gegner heilig sind, mit Hass und Spötteleien angreift. Goethe («Величайшая несправедливость — нападать с ненавистью и насмешками на убеждения, которые, если взглянуть на них с другой точки зрения, тоже хороши, а для нашего противника священны». Гёте).
Мы уже сказали, каково истинное желание г. И. Лозинского, мы похвалили его добрую волю, мы даже признались, что было время, когда и нас увлекали мечты о простонародно-учёном языке, но мы указали (отчасти словами самого г. И. Л.) непрактичность этой противоречащей самой себе мечты и, различив язык научный и простонародный, воздали последнему вместе с учёным Шафариком подобающую честь, ограничив его простонародной литературой, — и тем самым мы со своей стороны отдали честь и его защитнику, г. И. Лозинскому.
Но что же, спрашиваем мы, дал нам со своей стороны г. Лозинский? — Поношения и прозвание: «перебежчиков, неблагодарных, выродившихся сынов народа!...» Правда, г. И. Л. оправдывается в 36-м номере «Зори», что он «не задевал при этом ничьей личности» и бросил свои порицания только «на те публичные сочинения (т. е. одну книжку), в которых наш язык назван простым, грубым, языком черни и пр., а его ревнители — мрачными исступлёнными, низкими невеждами и пр.»; но это не давало ему права порицать и те публичные издания (т. е. два наших периодических издания), в которых подобные выражения доселе вовсе не встречались; не давало ему права обругать и высмеять всё то, что само по себе есть добро, а сердцам многих дорого и свято! — Мы не намерены вступаться здесь за того писателя, который поистине не совсем пристойно произнёс вышеприведённые слова в своём серьёзном историческом сочинении; писатель этот — человек со своим умом, он, наверное, сумеет сам за себя ответить. Мы скажем в его защиту лишь несколько таких слов, каких не позволили бы ему сказать собственная скромность и иные обстоятельства, а именно: что он муж, многозаслуженный на поприще литературы не только нашей малорусской, но и польской и великорусской, известный как глубоко сведущий